Разрушь мою репутацию

Он забирает ноутбук с моих коленей — медленно, чтобы я успела возразить, — ставит на бортик и читает все семь пунктов. Я слежу за его лицом. За маленьким шрамом над бровью. За тенью щетины. За тем, как беззвучно двигаются губы на особенно юридических формулировках.

— Ты понимаешь слово «конфиденциальность»? — спрашиваю я.

— Это когда Майло узнает всё, но обещает не публиковать до утра.

— Я добавлю штраф.

— Добавь. Денег всё равно нет.

Он говорит легко, но фраза остаётся между нами.

Денег нет.

Долг есть.

Имя брата в устах Джулиана.

Я не задаю вопрос. Пока.

Коул прокручивает документ вниз.

— Принимаю.

— Все пункты?

— Кроме запрета на красное платье.

— Его нет в договоре.

— Именно. Серьёзное упущение.

Я достаю из сумки стилус. Он расписывается прямо на экране — размашисто, без чтения примечаний мелким шрифтом.

— Ты только что отдал мне право на свою публичную жизнь на шесть недель.

— Вчера ты забрала его одним поцелуем. Сейчас хотя бы есть документ.

Я ставлю подпись под его именем.

На экране появляется время: 21:47.

Договор вступает в силу.

Ничего не происходит. Не гаснет свет. Не трескается лёд. Вселенная не предупреждает нас о глупости.

Коул возвращает ноутбук.

— Теперь репетиция.

— Чего?

— Публичных прикосновений. Завтра у твоего факультета будет пресса. Если я подойду, а ты отскочишь, даже Майло поймёт, что мы врём.

— Майло уже понимает.

— Майло думает, что мы тайно женаты с первого курса. Он не считается.

Коул протягивает мне руку ладонью вверх.

Не касается.

Ждёт.

— Это нелепо, — говорю я.

— Это твой договор.

— Поэтому я могу объявить подготовительный период.

— Поэтому я могу расторгнуть его в первые десять минут.

— Шантаж — плохая основа отношений.

— Зато правдоподобная.

Я смотрю на его ладонь.

Вчера я схватилась за неё, потому что у меня не было времени бояться. Сегодня времени слишком много.

Я кладу свои пальцы поверх его.

Коул не сжимает их.

— Вопрос, — напоминает он.

— Можно взять тебя за руку?

— Да.

Его пальцы закрываются вокруг моих.

Не крепко. Надёжно.

— Теперь сигнал, — говорит он.

Я сжимаю дважды.

Коул делает шаг ближе.

Между его кроссовками и моими сапогами остаётся несколько сантиметров. Я поднимаю голову. В пустой арене нет камер, публики, Джулиана и матери. Только белый лёд за стеклом и мужчина, с которым мне запрещены все настоящие вещи.

— Рука на талии? — спрашивает он.

— Да.

Его ладонь ложится поверх тонкой ткани свитера.

Тепло проходит сквозь неё мгновенно.

— Ближе?

Я должна сказать «для камер». Должна оценить угол, осанку, визуальную убедительность.

Вместо этого снова сжимаю его руку дважды.

Он притягивает меня.

Моё тело касается его от груди до колен, и дыхание становится отдельной задачей. Коул смотрит на меня сверху вниз. Больше не улыбается.

— Поцелуй? — спрашивает он.

Одно слово. Никакого давления.

От вчерашнего воспоминания губы покалывает.

Я могла бы сказать «да». Здесь нет камер, но мы ведь репетируем. Любую слабость можно заранее назвать частью плана.

Моя внутренняя ложь уже готова спасти меня.

Я сжимаю его пальцы один раз.

Остановись.

Коул отпускает меня мгновенно.

Не медленно, чтобы продлить касание. Не с разочарованным вздохом. Его руки исчезают, и между нами снова возникает воздух.

— Хорошо? — спрашивает он.

Сердце колотится слишком быстро для женщины, которая только что ничего не сделала.

— Хорошо.

— На сегодня хватит.

Он закрывает мой ноутбук, отдаёт кофе и отходит к дверце.

— Коул.

Он оборачивается.

— Спасибо.

Я не уточняю, за что. За вчерашний вопрос. За сегодняшнее правило. За то, что остановился до того, как мне пришлось оправдывать своё «нет».

Он понимает без уточнений.

— Не благодари раньше времени, Лоран. Через шесть недель ты меня возненавидишь.

— Я предусмотрела ускоренный график.

— А я начинаю завтра в восемь.

— Что в восемь?

— Заберу тебя на первую пару.

— Это в семи минутах пешком.

— У твоего корпуса будут камеры. Влюблённый парень не позволит девушке идти одной.

— Влюблённый парень уважает её способность пользоваться ногами.

— Тогда по дороге поспорим об этом перед прессой.

Он уходит по тоннелю, подняв руку вместо прощания.

— Не опаздывай! — кричу ему вслед.

— Внеси в договор!

Его смех прокатывается под трибунами.

Я остаюсь одна в штрафном боксе.

На экране ждут наши подписи. Семь правил. Шесть недель. Два человека, уверенных, что бумага способна удержать ложь в безопасных границах.

Я снова смотрю на пункт семь.

«Никакой лжи, если от неё зависит безопасность другого».

Курсор мигает в конце строки, как предупреждение.

Я закрываю документ.

Нам обоим кажется, что это правило понадобится последним.

Мы оба ошибаемся.

Глава 4. Чужие руки

Коул

В восемь ноль три Нора Лоран открывает дверь и первым делом смотрит на часы.

Не на меня.

На часы.

— Ты опоздал, — говорит она.

— Я стою здесь с семи пятидесяти восьми.

— Значит, пять минут занимался чем-то подозрительным.

— Пытался понять, как звонить в дверь дома, где одна ручка стоит дороже моей почки.

Она выходит на мраморное крыльцо и закрывает дверь за собой.

Утро над Валмонтом серое, озеро затянуто туманом, а у ворот уже дежурят шесть репортёров. Наша фотография с бала разошлась дальше, чем гол Норвегии в финале прошлого сезона. Разница только в том, что гол хотя бы забили намеренно.

Нора замечает камеры, и её лицо меняется.

Не сильно. Чужой человек увидел бы красивую девушку в кремовом пальто, собранную, спокойную, готовую к университетскому утру. Я вижу, как она расправляет плечи на лишний сантиметр и прячет руки в карманы.

Броня опускается без звука.

— Они стоят здесь с шести сорока, — говорит она.

— Ты проверяла?

— Служба безопасности присылает матери отчёты.

— А мать пересылает их тебе?

— Нет. Я всё ещё умею читать через плечо.

Репортёры узнают нас. Голоса летят через ограду.

— Нора! Коул! Посмотрите сюда!

— Вы провели ночь вместе?

— Что Хелена Лоран думает о ваших отношениях?

— Коул, Джулиан Восс подаст заявление?

На последнем вопросе моя рука сама сжимается.

Нора вытаскивает ладонь из кармана и протягивает мне.

— Вопрос, — напоминает она тихо.

— Можно взять тебя за руку?

— Да.

Я переплетаю наши пальцы. Она дважды сжимает их.

Продолжай.

Мы спускаемся по ступеням.

— Если ты сейчас ударишь репортёра, — произносит она сквозь улыбку, — я найму человека, который будет ходить за тобой и звонить в колокольчик каждый раз, когда ты поднимаешь кулак.

— Хорошая идея. Майло давно ищет подработку.

— Нора! — кричит женщина с микрофоном. — Это правда, что вы тайно встречались несколько недель?

Нора поворачивает голову к ней, не сбавляя шага.

— Коул не умеет делать ничего тихо. Но мы пытались.

Репортёры смеются.

Она делает это легко: берёт опасный вопрос, переставляет два слова и отдаёт обратно уже прирученным. Я мог бы смотреть часами, как она управляет толпой. Потом вспоминаю, что именно так она управляла мной на балу, и уважение становится менее удобным.

У ворот кто-то выставляет телефон прямо перед её лицом. Нора замирает на половину шага.

Я не тащу её вперёд.

Поворачиваю ладонь внутри её руки, чтобы большой палец оказался под её пальцами.

Она сжимает дважды.

Только тогда я кладу свободную руку ей на спину и закрываю от камеры собой.

— Дайте пройти, — говорю я.

Не громко.

Люди расступаются.

Нора идёт рядом, не ускоряясь. Только у первого корпуса отпускает мою руку.

— Неплохо, — говорит она.

— Для подрядчика?

— Для мужчины, которому понадобился письменный договор, чтобы освоить слово «можно».

— Ты с утра всегда такая ласковая?

— Нет. Иногда у меня есть кофе.

Я передаю ей стакан, который держал в другой руке.

Она смотрит на него, потом на меня.

— Опять правильный заказ?

— Я капитан. Умею запоминать сложные комбинации.

— Овсяное молоко не сложная комбинация.

— Ты не видела Майло в кофейне.

Уголок её рта поднимается.

Камеры ловят это из-за ограды.

Утренний спектакль закончен. Теперь можно заняться дневным.

В девять двадцать я сижу перед дисциплинарной комиссией Валмонта и думаю, что штрафной бокс хотя бы честнее.

Там над дверью горит время, судья заранее объясняет нарушение, а выйти можно после определённого количества минут. Здесь трое людей в серых креслах перелистывают папку с моим именем и называют неопределённость процедурой.

Слева от меня тренер Келлер. Справа Алекс. Он успел сменить кофе, но не выражение человека, чья профессиональная жизнь зависит от чужой способности не бить наследников медиахолдингов.

За длинным столом сидят проректор Греве, директор спортивной программы и женщина из отдела этики. На экране за их спинами остановлено видео с бала. Джулиан стоит вполоборота. Нора между нами. Мой кулак уже в пути.

Очень образовательный стоп-кадр.

— Мистер Восс отказался подавать официальную жалобу, — говорит проректор.

Алекс рядом не расслабляется. Я тоже.

Джулиан ничего не отдаёт бесплатно. Даже милосердие использует как долговую расписку.

— Однако он предоставил письменное заявление, — продолжает Греве. — По его словам, нападение было неспровоцированным.

На стол ложится один лист с логотипом Voss Live.

— Разумеется, — говорю я.

Тренер касается ручкой моей папки.

Не тайм-аут. Но перевод понятен: закрой рот, пока он ещё не закрыл тебе сезон.

Женщина из отдела этики включает запись. Без звука всё выглядит именно так, как нужно Джулиану. Он отпускает Норино запястье до того, как поворачивается к камере. Делает шаг. Говорит что-то. Толчок скрыт моим плечом. Потом удар.

— Расскажите, что произошло до этого момента, — просит она.

— Восс удерживал Нору. Она попросила отпустить. Он не отпустил.

— Вы состояли с мисс Лоран в отношениях на тот момент?

— Да.

Ложь уже выходит без паузы.

— Она просила применить силу?

Я смотрю на застывшее лицо Норы на экране.

— Нет.

— Значит, удар был вашим самостоятельным решением.

— Да.

Алекс перестаёт вращать ручку. Келлер не двигается.

От меня ждут объяснения про стресс, угрозу и защитный рефлекс. Алекс наверняка приготовил формулировку со словами «исключительные обстоятельства». Но обстоятельства не выбирали мою руку.

— Если бы ситуация повторилась, что бы вы сделали? — спрашивает директор программы.

Первый ответ возникает сразу: ударил бы раньше.

Я вспоминаю Норину ладонь у ворот. Вопрос. Разрешение. Выбор, который не принадлежит мне только потому, что я сильнее.

— Вмешался бы, — говорю я. — Но не ударил. Позвал бы охрану и остался рядом, пока она сама не решила бы, что делать дальше.

Проректор снимает очки.

— Это ответ, подготовленный вашим агентом?

— Нет, — говорит Алекс. — Мои ответы обычно длиннее и оплачиваются по часам.

Келлер бросает на него взгляд.

— Он ответил сам, — добавляет она. — Я не прошу комиссию считать Рейеса героем. Я прошу оценить полную ситуацию и назначить последствия за то, что он действительно сделал.

Дверь за моей спиной открывается.

Нора входит без матери, адвоката и красного платья. На ней тёмные брюки, светлый свитер и тот же золотой браслет, который скрывает синяк. В руке телефон, но она убирает его в сумку до того, как садится на отдельный стул.

Мы не виделись с тех пор, как дошли до её корпуса.

Почему-то сейчас это кажется долгим сроком.

— Мисс Лоран, — говорит женщина из отдела этики, — вы подтверждаете, что мистер Рейес ударил Джулиана Восса, защищая вас?

Вопрос предлагает Норе удобную историю. Нужно только согласиться.

Она смотрит сначала на комиссию, потом на меня.

— Я подтверждаю две вещи, — отвечает она. — Джулиан удерживал меня после прямой просьбы отпустить. Коул это увидел и спросил, хочу ли я, чтобы меня продолжали держать. Я сказала «нет».

Греве делает заметку.

— А удар?

— Был решением Коула. Я не просила его бить и не считаю, что отношения дают ему право применять силу от моего имени.

Алекс тихо выдыхает через нос. Это не та версия, которую он продавал клубам.

Но Нора не смотрит на него.

— Если вы спрашиваете, было ли нападение неспровоцированным, — продолжает она, — нет. Если спрашиваете, был ли удар единственным выходом, тоже нет. Обе правды помещаются в одной комнате.

Я чувствую её слова почти физически.

Она не спасает меня ложью.

И не отдаёт Джулиану свою.

Комиссия просит нас выйти.

В коридоре Нора становится у окна. Алекс ходит вдоль стены, печатая сообщения. Келлер остаётся возле двери, скрестив руки.

— Ты могла сказать, что удар был необходим, — говорю я.

Нора поворачивает голову.

— Но он не был.

— Тогда зачем пришла?

— Потому что комиссия собиралась оценивать твоё будущее по записи, из которой вырезана причина. Я вернула причину. Последствия всё ещё твои.

Никакой благодарности она не просит. Никакого долга не создаёт.

— Это могло навредить тебе перед советом, — говорю я.

— Правда постоянно кому-нибудь вредит. Обычно тому, кто рассчитывал на её отсутствие.

Алекс перестаёт ходить.

— Я запишу это для следующего пресс-релиза.

— Выставлю счёт, — отвечает Нора.

Дверь открывается через восемнадцать минут.

Решение занимает у проректора меньше одной.

Отстранение на один матч остаётся в силе. До конца сезона я на дисциплинарном испытательном сроке. Обязательные встречи со спортивным психологом — раз в неделю. Второй эпизод насилия означает потерю капитанской нашивки и немедленное исключение из команды до отдельного разбирательства.

Не оправдание.

Не конец карьеры.

Последствие с датой и подписью.

— Вам предоставлен шанс, мистер Рейес, — заканчивает Греве. — Не путайте его с подтверждением собственной правоты.

— Не перепутаю.

В коридоре Алекс сообщает, что «Лозанна» не отозвала запрос на мои показатели. Келлер говорит, что завтра я смотрю матч с трибуны и на тренировке всё равно появляюсь первым. Потом уводит агента обсуждать формулировку для прессы.

Мы с Норой остаёмся возле лестницы.

— Ты теперь официальный стабилизирующий фактор, — говорю я.

— Не привыкай. Я дала показания один раз.

— И не назвала меня героем.

— Это потребовало меньше всего усилий.

Она начинает спускаться.

— Нора.

Она останавливается на ступень ниже, поэтому наши глаза оказываются почти на одном уровне.

— Я услышал, — говорю я. — Причина не отменяет последствий.

Её взгляд на секунду становится мягче.

— Хорошо. Запомни до следующего человека, который заслуживает удара.

— Список длинный.

— Начни со спортивного психолога. У него будет блокнот.

Она уходит на пару, а я впервые получаю возможность вернуться на лёд не потому, что Нора сочинила идеальную ложь.

Потому что она сказала неудобную правду и оставила мне отвечать за остальное.

В одиннадцать Алекс загоняет нас в бывший фехтовальный зал, который превратили в фотостудию. Сводчатые окна, белые экраны высотой с ворота, стойки света и человек двадцать, каждый из которых выглядит так, будто его работа — оценивать чужую кожу.

Съёмку организовал университетский журнал вместе с агентством Алекса. Заголовок уже согласован: «Любовь против правил». По версии Алекса, фотографии должны показать мою «контролируемую мужественность» и Норину «спонтанную уязвимость».

По моей версии, кто-то должен быть наказан за оба словосочетания.

— Улыбнись, — говорит Нора, пока визажистка пытается скрыть мою ссадину на костяшках.

— Я улыбаюсь.

— Ты выглядишь так, будто выбираешь место для тела.

— Это и есть моя улыбка для прессы.

Она сидит в соседнем кресле. Кремовое пальто сменилось на чёрное платье с открытыми плечами. Волосы убраны наверх, несколько тёмных прядей оставлены у лица нарочно небрежно — после сорока минут работы трёх человек.

Я стараюсь не смотреть на тонкую линию её шеи.

Получается плохо.

Нора ловит мой взгляд в зеркале.

— Это не публичное прикосновение, — говорит она.

— Я не касаюсь.

— Ты раздеваешь меня глазами.

— В договоре нет запрета на эффективное использование зрения.

Визажистка кашляет, пряча смех.

— К счастью, — отвечает Нора, — твоё воображение уже доказало, что не способно убрать ноутбук.

— Он добавляет интеллектуальную глубину.

— Тебе она нужна.

— На площадку! — зовёт фотограф.

Адриен Марш снимает обложки, актёров и людей, которые платят за возможность выглядеть так, будто их застали врасплох на частном самолёте. На нём белая рубашка, круглые очки и выражение человека, уверенного, что хороший кадр оправдывает любое поведение.

Сначала нас ставят на расстоянии.

Нора на высоком стуле. Я за её спиной. Свет вспыхивает каждые две секунды.

— Коул, рука на плечо, — командует Марш.

Я не двигаюсь.

— Он просит тебя, — говорит Нора.

— Я слышал. Можно?

В её глазах мелькает что-то тёплое.

— Да.

Я касаюсь её плеча. Кожа прохладная и гладкая. Пальцы хочется сдвинуть к шее, туда, где пульс выдаёт её лучше любой камеры.

Я оставляю их на месте.

— Ближе, — требует Марш. — Вы любовники, а не коллеги на похоронах.

— Мы многогранны, — говорит Нора.

— Коул, владей кадром. Нора, дай ему вести.

Она дважды касается моих пальцев.

Я наклоняюсь, пока моя грудь не прижимается к её спине. Пальцы соскальзывают с плеча на ключицу — медленно, в пределах того, что она разрешила.

Нора вдыхает.

Вспышка.

— Вот, — говорит Марш. — Именно так. Посмотри на него, Нора. Мягче. Послушнее.

Её тело становится неподвижным.

Не напряжённым, как перед спором.

Пустым.

Я видел это утром на секунду, когда телефон оказался у её лица. Вчера — когда она рассказывала о матери и трасте. Это не страх, который заставляет бежать. Это навык человека, привыкшего покидать собственное тело, пока другие решают, как оно должно стоять.

Марш подходит.

— Подбородок ниже, — говорит он и берёт Нору за лицо.

Она не отстраняется.

В этом и проблема.

Я убираю его руку.

Не ломаю пальцы. Не сжимаю запястье. Просто ставлю свою ладонь между ним и Норой.

— Скажите словами, — произношу я.

Фотограф моргает.

— Простите?

— Если хотите изменить позу, скажите ей. Она умеет двигаться сама.

— Я ставлю кадр.

— А она не мебель.

В студии становится тихо.

Алекс из-за монитора проводит ладонью по лицу. Наверное, считает, сколько клубов сейчас откажется от декоративной свечи.

Нора встаёт со стула.

— Коул, я в порядке.

Она произносит это идеально. Слишком идеально.

Я держу ладонь открытой рядом с её рукой, не касаясь.

— Если хочешь продолжить, два, — говорю тихо. — Если нет — один. И мы уходим.

Марш раздражённо выдыхает.

— У нас сорок минут аренды.

Я смотрю только на Нору.

— Я заплачу за сорок минут, — говорит она фотографу. — И за следующие, если решу остаться.

Её пальцы опускаются на мою ладонь.

Два коротких нажатия.

Продолжай.

Я закрываю руку вокруг её пальцев.

— Хорошо, — говорю.

Не Маршу.

Ей.

Нора поворачивается к фотографу.

— Больше никто на площадке не меняет положение моего тела руками. Вы говорите. Я решаю. Подходит?

Марш смотрит на часы, на Алекса, на нас.

— Подходит.

— И слово «послушнее» больше не используем.

— Это была характеристика настроения.

— Тогда настроение уволено.

Майло, явившийся «для моральной поддержки» и бесплатных сэндвичей, аплодирует из-за стойки света.

— Харт, — предупреждает Алекс.

— Я кашлянул.

Съёмка продолжается.

Теперь Марш говорит словами.

Нора двигается сама. И каждый раз, когда поза требует моего прикосновения, я задаю вопрос. Иногда вслух. Иногда раскрываю ладонь рядом с её рукой, и она отвечает одним или двумя касаниями.

Это занимает на секунду больше.

Фотографии становятся в десять раз лучше.

Потому что в них больше нет женщины, которую красиво расставили. Есть Нора — живая, язвительная, опасная. Она смотрит в объектив так, будто знает все секреты фотографа и уже выбрала самый дорогой.

Марш меняет фон на винно-красный.

— Последняя серия. Коул, прижми её к стене.

Я поднимаю бровь.

— Скажите иначе.

Он стискивает зубы.

— Нора, встаньте спиной к фону. Коул, подойдите близко. Руками упритесь по обе стороны от неё. Не касайтесь, пока она не покажет, что хочет.

— Быстро учится, — шепчет Нора.

— Боится счёта за аренду.

Она становится у красной стены.

Я подхожу.

Ставлю ладони по обе стороны от её головы. Между нами остаётся расстояние в один вдох. Камеры не видят, что я не удерживаю её. Она может уйти в любую сторону.

Нора поднимает на меня глаза.

В зрачках отражаются белые квадраты света.

— Смотрите так, будто хотите разрушить друг другу жизнь, — говорит Марш.

— Наконец-то точная режиссура, — отвечает она.

— Это мой обычный взгляд на неё, — говорю я.

— Лжец.

— Манипуляторша.

Уголок её губ дрожит.

Я опускаю голос.

— Рука на талии?

Она касается тыльной стороны моей ладони дважды.