Разрушь мою репутацию

Его рот дёргается.

— Вот теперь я понимаю, что ты в порядке.

— Я не в порядке.

— Знаю.

Он не просит меня стать удобнее.

Я кладу вещи в сумку. Когда пытаюсь застегнуть молнию, пальцы снова дрожат.

Коул замечает.

Не касается.

— Что нужно? — спрашивает он.

Не «успокойся».

Не «я разберусь».

Вопрос.

Я смотрю на мужчину с фотографии. На мужчину, который солгал мне утром и услышал мой голос вечером. На опасность, рядом с которой мне почему-то безопаснее, чем в собственной спальне.

— Обними меня, — говорю я.

Коул подходит медленно.

— Да?

Я дважды сжимаю его ладонь.

Он обнимает.

Не осторожно, будто я могу сломаться. Крепко. Одна рука между лопаток, другая на затылке. Моё лицо оказывается у его шеи. От него пахнет мылом, холодным воздухом и льдом.

Я позволяю себе дрожать.

Он не обещает, что всё будет хорошо.

Не говорит, что убьёт Джулиана.

Просто держит, пока я сама не разжимаю руки.

Через двадцать минут мы выезжаем за ворота.

Я за рулём. Коул сидит рядом, обеими руками держится за ремень безопасности и оскорбляет мои отношения с дорожной разметкой.

— Я еду в пределах полосы, — говорю я.

— Ты ведёшь переговоры с её границей.

— Не отвлекай водителя.

— Я прощаюсь с жизнью.

— Драматизируешь.

Слово матери звучит во мне ещё секунду.

Потом теряет власть, потому что Коул произносит его как шутку, а не приговор.

Лофт находится над мастерской под железнодорожной аркой. Внизу темно, только лампа у ворот освещает старую вывеску REYES MOTOR. Коул открывает боковую дверь и ведёт меня по металлической лестнице.

Наверху одна большая комната: кирпичные стены, кухня, диван, стол у окна и закрытая дверь спальни. Здесь нет мрамора, персонала и предметов, выбранных дизайнером вместо хозяина. На спинке стула висит хоккейная форма. На подоконнике умирает растение, которому явно обещали более ответственную семью.

Коул снимает со связки маленький ключ.

— От входной двери, — говорит он и протягивает мне. — Изнутри два замка. Этот останется у тебя.

Я беру.

— А у тебя?

— Запасной. Но я не войду без стука.

— Это твой дом.

— Сегодня и твой.

Он ставит мою сумку у дивана и отходит, оставляя между нами пространство.

Никакой клетки.

Даже если дверь заперта.

— Утром, — напоминаю я.

— Утром.

— Вся правда.

Коул смотрит на ключ в моей руке.

— Вся.

Я выбираю остаться.

Не потому, что он спас меня.

Потому что впервые мужчина привёз меня в безопасное место и отдал мне дверь.

Глава 10. Одна кухня, два врага

Нора

Утром я узнаю, что у свободы есть запах.

Она пахнет сгоревшими яйцами.

В шесть сорок две я стою посреди кухни Коула в шёлковой пижаме, шерстяных носках и с лопаткой в руке, пока чёрный дым поднимается к потолку. На сковороде умирает мой третий завтрак.

Первые два были хлебом.

Хлеб проиграл быстрее.

Я выключаю плиту.

Она продолжает гореть.

— Разумеется, — говорю я конфорке. — Уважение границ здесь семейная проблема.

Ночью Коул отдал мне спальню и лёг на диване. Я поняла это утром по идеально сложенному пледу, ровной подушке и отсутствию самого Коула. Внизу уже гремели инструменты. Нормальные люди после матча, угрозы и переезда спят. Коул, видимо, чинит чужие машины, пока его собственная жизнь горит.

Я почти не спала.

Поезда проходили над аркой каждые сорок минут, и стены тихо вибрировали. В спальне не было ни одной вещи, выбранной ради красоты: металлический шкаф, узкая кровать, книги о тактике на полу и старая фотография на тумбочке. На ней Коулу лет шестнадцать, Матео ещё ребёнок, а между ними стоит мужчина с теми же тяжёлыми бровями и ладонями механика. Все трое перепачканы машинным маслом и смеются.

Я перевернула фотографию лицом к стене, потому что чувствовала себя незваной гостьей в чужом счастливом прошлом.

Через минуту поставила обратно.

Потом закрыла дверь изнутри ключом, который дал Коул.

Он не попытался войти ни разу.

Я решила приготовить завтрак.

Не из благодарности.

Из желания доказать, что умею существовать без персонала, гостиничного меню и номера консьержа в избранном.

Пока доказано обратное.

Датчик дыма начинает визжать.

— Предатель.

Я хватаю полотенце и размахиваю им под потолком. Дым послушно распределяется по всей комнате.

Дверь с лестницы распахивается.

Коул вбегает в лофт в рабочих ботинках, серых спортивных брюках и без футболки. В одной руке огнетушитель, в другой гаечный ключ.

Я забываю про датчик.

На льду форма делает его тело частью экипировки: плечи, защита, номер, функция. Без неё Коул состоит из тёплой кожи, тяжёлого дыхания и шрамов. Тонкая белая линия идёт под ключицей. Ещё одна исчезает у левого ребра. Синяк на плече цветёт тёмным фиолетовым.

Он смотрит на плиту.

Потом на меня.

— Что горит?

— Твоя вера в мою самостоятельность.

Коул ставит огнетушитель, накрывает сковороду крышкой и поворачивает ручку под конфоркой.

Пламя гаснет.

— Газ, — говорит он.

— Я догадалась по огню.

— Ты выключила не ту ручку.

— У них нет подписей.

— У них есть рисунки.

— Рисунок похож на цветок. Я решила, это декоративная функция.

Он смотрит на три обугленных куска хлеба у раковины.

— Ты пыталась вызвать меня раньше?

— Я совершенствовала метод.

— Судя по результату, метод сопротивлялся.

Коул открывает окно. Холодный воздух врывается в комнату и касается моей кожи сквозь тонкий шёлк.

Его взгляд опускается к моей пижаме.

Возвращается к лицу.

Слишком медленно, чтобы я не заметила.

— Футболка, — говорю я.

— Что?

— Надень.

— Это моя кухня.

— Именно. Мне нужна нейтральная территория для переговоров.

— Ты первая применила огонь.

Он улыбается, но берёт футболку со спинки стула и натягивает через голову.

Почему-то ткань не помогает.

Дверь снова открывается.

Матео входит с коробкой нового замка под мышкой, дрелью в руке и бумажным пакетом, из которого пахнет свежим хлебом.

Он останавливается.

Смотрит на дым.

На меня.

На полуголого Коула.

На сковороду.

— Я пропустил секс или покушение?

— Завтрак, — отвечаю я.

— Значит, покушение.

Коул забирает у него пакет.

— Почему ты вошёл без стука?

— Потому что это мой замок, мой чёрный ход и половина моей мастерской.

— Лофт мой.

— И впервые за три года здесь женщина, не связанная с доставкой еды. Я исторический свидетель.

— Уйди.

— Сначала установлю замок. Потом поем. Потом уйду.

Матео ставит коробку на стол и наклоняется к сковороде.

— Яйца были больны до смерти?

— Ты всегда такой приятный утром?

— Обычно хуже. Сегодня волнуюсь за выживших.

Коул достаёт из пакета хлеб, сыр и три стакана кофе. Один протягивает мне.

Овсяное молоко, двойной эспрессо, без сиропа.

Он запомнил.

Я делаю глоток и обнаруживаю, что это хуже любого удачного комплимента.

Матео смотрит на стакан в моей руке. Потом на брата.

— Вы фальшивые, — объявляет он.

Коул закрывает глаза.

— Началось.

— Что именно в этой сцене привело тебя к выводу? — спрашиваю я. — Совместная ночь или семейный завтрак?

— Настоящая девушка знала бы, что Коул хранит кофе в морозилке и готовит яйца на самом слабом огне. Настоящий парень знал бы, что тебя нельзя оставлять рядом с открытым пламенем.

— Мы недавно встречаемся.

— Вы называете друг друга по фамилиям, когда нервничаете.

— Это ласково, — говорит Коул.

— Вчера на матче ты смотрел на неё так, будто собирался разбить стекло. Сегодня спал на диване, хотя кровать достаточно большая для четырёх решений, о которых вы пожалеете. — Матео берёт стакан. — Отношения фальшивые. Проблема настоящая.

В комнате становится тише.

Коул смотрит на брата предупреждающе.

Матео не отводит глаз.

— Я никому не скажу, — добавляет он. — У меня двадцать на первый поцелуй без камер. Разрушать рынок невыгодно.

— Мы уже целовались без камер? — спрашиваю я.

— Формулировка ставки не моя.

— Матео, — говорит Коул.

— Устанавливаю замок.

Он забирает коробку и уходит вниз, посвистывая.

Я смотрю на Коула поверх кофе.

— Он всегда понимает всё быстрее тебя?

— Только когда это позволяет бесить меня.

— Значит, всегда.

— Именно.

Коул не садится сразу.

Сначала открывает холодильник, достаёт новые яйца и ставит чистую сковороду на ту же конфорку, которую я пыталась уничтожить. Огонь делает маленьким. Масло отмеряет не на глаз — половиной чайной ложки. Я наблюдаю, как человек, которого считают воплощением импульса, готовит завтрак с точностью лаборатории.

— Ты умеешь делать всё только в двух режимах? — спрашиваю я. — Разрушить или выстроить по линейке?

— Есть третий.

— Какой?

— Заказать еду.

Он разбивает яйца одним движением и сразу складывает скорлупу в отдельную миску.