Приключения баронессы Мюнхгаузен

Лев начал лакать. Джейн, не удержавшись, запустила пальцы в его густую, жесткую гриву, слегка оттягивая ее назад.

– О да… чувствуешь, как огонь побежал по позвоночнику? Как когти сами просятся наружу?

Лев икнул, его глаза расширились и приобрели нездоровый, но весьма решительный блеск. Он внезапно выпрямился, став на голову выше Гудвиной, и издал звук, средний между рыком и восторженным воплем.

– Я… я чувствую! – пробасил он, и его взгляд заскользил по ее золотистому платью. – Я чувствую себя так, будто могу покорить не только лес, но и этот замок!

– Не увлекайся, хищник, – Гудвина игриво щелкнула его по влажному носу. – Твоя смелость теперь при тебе. Но помни: настоящий лев знает, когда нужно рычать, а когда – мурлыкать у ног своей королевы.

Лев, пошатываясь от избытка «смелости» и тестостерона, выскочил из зала, едва не снеся косяк.

Гудвина осталась одна. Она подошла к окну, за которым сиял Изумрудный город. Три заказа были выполнены. Мозги вставлены, сердца пристроены, смелость разлита. Оставалась только одна маленькая деталь – девчонка из Канзаса и ее собачонка.

– Ну что ж, Элли, – прошептала Гудвина, расстегивая верхнюю пуговицу платья. – Придется взять тебя с собой в полет. Маленькой Джейн Гудвиной давно пора вернуться в родной Канзас, где нет зеленых очков, но зато полно крепких фермеров с обветренными руками и честными глазами.

Она подмигнула своему отражению и пошла готовить воздушный шар. В конце концов, лучший способ уйти по-английски – это улететь на чем-то большом, горячем и очень заметном.

*

И вот я снова с тобой, мой читатель! Хочешь узнать, как в Голливуде (куда я заглянула из любопытства к будущему) я спасла съемки первого немого кино, используя свою тень вместо спецэффектов, и почему режиссеры с тех пор ищут «ту самую роковую женщину»?

ГЛАВА XXVIII: О ЧЕРНО-БЕЛОЙ СТРАСТИ, ОЖИВШЕЙ ТЕНИ И О ТОМ, ПОЧЕМУ ПЛЕНКА ПЛАВИТСЯ ОТ ОДНОГО ВЗГЛЯДА

О, мой дорогой зритель! Я вижу, ты уже устроился поудобнее, словно в первом ряду кинотеатра. Что ж, перенесемся в Голливуд – место, где грезы продаются по фунту за доллар, но где настоящая магия случается только тогда, когда в кадре появляется Великая Мистификаторша Реальности – баронесса Мюнхгаузен.

В Голливуд я прибыла инкогнито, скрыв лицо под вуалью из тончайшего дымчатого кружева. На студии царил хаос: великий режиссер рвал на себе волосы (которых у него и так было немного), потому что его главная актриса обладала харизмой сушеной воблы. Сцена признания в любви выглядела как отчет о поставках фуража.

– Мотор! – кричал он. – Больше страсти!

Но камера лишь уныло фиксировала пустоту.

– Отойдите, дилетанты, – сказала я, сбрасывая вуаль и проходя в круг ослепительных софитов. – Страсть не играют, ее излучают.

Света было так много, что моя тень на белом заднике стала четкой и глубокой как бездна. Я встала перед объективом. Мой корсет, расшитый черным стеклярусом, преломлял лучи, создавая вокруг меня ореол таинственного мерцания.

Я не произнесла ни слова – кино-то было немым. Но я начала двигаться. Я медленно поправила сползающую бретельку, прикусила губу и посмотрела прямо в линзу камеры. И тут произошло невероятное: моя тень на стене начала жить собственной жизнью!

Пока я стояла почти неподвижно, моя тень начала соблазнять тень главного героя. Она грациозно изгибалась, проводила призрачными пальцами по его нарисованному контуру, и это было настолько… выразительно, что оператор забыл крутить ручку камеры. Пленка внутри аппарата начала нагреваться от того напряжения, что возникло в воздухе.

– Снимайте же! – вырвалось у меня.

И пускай это был лишь едва слышный шепот, от него задрожали даже массивные декорации. В павильоне стало невыносимо душно – то ли от раскаленных софитов, то ли от того пламени, что бушевало у меня внутри. Моя тень сплелась с тенью героя в таком неистовом порыве, что на белом экране заплясали искры. Пленка, не выдержав этого накала, вспыхнула и потекла прямо внутри аппарата, фиксируя не просто кадры, а саму первобытную страсть.

Режиссер был вне себя от лихорадочного восторга:

– Невероятно! Это же чистый гений! Мы окрестим это «эффектом роковой женщины». Баронесса, умоляю, подпишите контракт!

– Бумаги нужны тем, кто страшится забвения, – парировала я, забирая на память крошечный кусок оплавленного пластика. – Я же предпочитаю оставлять после себя лишь шлейф легенд и едва уловимый аромат «Ночного греха».

Ходят слухи, что тот фрагмент по сей день заперт в секретном сейфе. Говорят, стоит лишь раз взглянуть на него – и ты на три дня забудешь про сон и еду, а в каждой встречной женщине тебе будет мерещиться мой силуэт.

Хочешь узнать, как во второй четверти XXI века я мимоходом спровоцировала глобальный коллапс в Сети, решив сделать селфи в Зеркальной галерее Версаля? И почему с тех пор лучшие нейросети мира тщетно пытаются воссоздать мой смех?

ГЛАВА XXIX: О ЦИФРОВОМ ТРАНСЕ, ЗЕРКАЛЬНЫХ ЛАБИРИНТАХ И АЛГОРИТМИЧЕСКОМ БЕЗУМИИ

Ну что, мой виртуальный приятель? Твои пиксели задрожали от любопытства? Устраивайся поудобнее: мы в первой половине XXI столетия. Времени, когда человечество всерьез решило, что весь их сложный мир можно запихнуть в плоский стеклянный футляр. Но я, баронесса Мюнхгаузен, умею взламывать любые рамки, даже если они спаяны из программного кода и двоичных данных.

Попав в современный Версаль, я опешила. Вместо изящных вееров в руках у дам и кавалеров – фосфоресцирующие плитки. Мне растолковали: это «смартфоны», а главная цель бытия – некое «селфи». Что ж, если цивилизация жаждет созерцать мой лик, я дам ей эту возможность. Но, разумеется, по моим правилам.

О, мой заинтригованный поклонник! Ты хочешь подсмотреть в замочную скважину в тот миг, когда сама природа вещей меняет свой агрегатный облик? Смотри внимательно, ибо эти метаморфозы – самое изысканное зрелище и предвестник наступления Эры Мюнхгаузен.

Когда классические приключения становятся слишком тесными для моего духа, мой друг, происходит нечто невероятное. Я не просто меняюсь – я растворяюсь в возможностях. Происходит Вспышка Истинной Лжи, и я трансмутирую в Великую Мистификаторшу Реальности.

Сначала мой фантастический корсет начинает вибрировать на частоте, которую не способен уловить человеческий слух, но от которой во всех домах начинают звенеть хрустальные бокалы. Мои одежды внезапно теряют свою плотность. Ткань платья начинает течь, превращаясь в струящийся поток жидкого ртутного света.

Шнуровка корсета лопается с оглушительным звуком, похожим на хлопок тысячи пробок шампанского, но вместо того чтобы обнажить тело, она выпускает на волю Чистое Сияние. Мой взгляд становится панорамным: я вижу не комнату, а сразу все вероятности будущего. Мои каблуки больше не касаются пола – я стою на самом воздухе, который под моими ногами густеет, превращаясь в облачную карамель.

В этот миг я больше не кузина Иеронима. Я – Великая Мистификаторша Реальности. Я становлюсь прозрачной, как мыльный пузырь, но внутри этого пузыря бушуют галактики. Я говорю – и мои слова застывают в воздухе в виде живых бабочек. Я смеюсь – и в соседнем измерении рождается новая звезда. В этом состоянии я не существую «где-то», я существую везде, становясь самим Вдохновением, которое шепчет тебе на ухо самые безумные идеи.

Итак, я прошествовала в Зеркальную галерею в наряде из «интеллектуального» волокна. Эту материю я прихватила в грядущих веках (поверьте, мода там – сущий кошмар, зато технологии ткацкого производства – на высоте). Платье меняло оттенки в такт моему сердцебиению. А пульс мой, стоит признать, всегда был запредельным.

Встав точно между исполинских зеркал, я извлекла позолоченный девайс, выманенный у одного светлого ума из «Сколково». В тот же миг пространство схлопнулось в бесконечный коридор. Мириады моих отражений устремились одновременно вглубь истории и в невидимое завтра.

– Иеронима, детка, держи фасон, – пробормотала я себе под нос.

Едва мой палец коснулся кнопки, как туго зашнурованный корсет превратился в мощнейший электромагнитный контур. Грянула вспышка такой мощи, что вековые зеркала Версаля на долю секунды утратили плотность. Сквозь них проступили все скелеты и тайны, которые эти стены берегли последние триста лет.

Настоящее безумие вспыхнуло в цифровом пространстве. Мой снимок – воплощение чистой экспрессии, искрящейся страсти и того самого «дьявольского» отлива в волосах – просочился на серверы. Математические алгоритмы, эти ледяные калькуляторы реальности, впервые впали в ступор, столкнувшись с тем, что не поддается оцифровке.

Нейронные связи, которые пытались переварить мой образ, закоротило, словно впечатлительных подростков. Глобальный разум вместо анализа котировок вдруг начал выдавать любовную лирику на языке Python. В Париже случился дорожный хаос: светофоры сошли с ума и принялись кокетливо мигать прохожим всеми цветами, копируя сияние моего наряда. Соцсети просто «схлопнулись» – железо не вынесло веса моей харизмы.

– Критическая ошибка системы, – паниковали дикторы новостей.

– Это не сбой, это пробуждение, – прошептала я, наблюдая, как ИИ генерирует бесконечные поля алых роз, пытаясь доставить их к моему порогу.

Теперь толпы программистов бьются над разгадкой «кода Мюнхгаузен». Их виртуальные девы – лишь тусклые копии. Машине не дано воспроизвести ту самую усмешку и опасный огонек в глазах, когда баронесса замышляет очередную авантюру.

Мой профиль, кстати, снесли через час. Формулировка? «Запредельный уровень красоты, нарушающий стандарты сообщества». Смешно! Бедняги просто не готовы к реальности, которая бьет ключом сильнее любых их симуляций.

Ну что, мой поклонник, готов узнать, какую тайну я припрятала на десерт, прежде чем мой экипаж, запряженный бликами солнца, умчит меня в метафизический горизонт?

ГЛАВА XXX: О ГЛАВНОМ ВОЯЖЕ И СЕКРЕТЕ ВЕЧНОСТИ В ОДНОМ ПОЦЕЛУЕ

Друг мой, я читаю в твоем взгляде ту особенную, светлую тоску, что обычно витает над залом в конце грандиозного приема, когда воск догорает, а остатки вина кажутся терпкими от скорого прощания. Но полно, к чему эти вздохи? Для баронессы Мюнхгаузен любой финал – лишь азартная завязка для новой авантюры.

Мы вместе блуждали по картам и векам, но сейчас я припрятала кое-что особенное. То, что разворачивается прямо в эту секунду. Чувствуешь, как вибрирует воздух? Это не сквозняк из окна и не капризы погоды. Это резонируют наши мысли.

Мой самый дерзкий триумф – это не победа над штормом, а власть над твоим вниманием. Приручить стихию – ремесло, но захватить воображение другого –вот подлинная магия, перед которой меркнут и кратеры вулканов, и пыль лунных дорожек.

– Подойди-ка поближе, – шепнула я. Шнуровка моего корсета отозвалась тем самым едва слышным вздохом, который заставлял монархов ронять короны. – Ты ведь хотел знать, чем завершится эта пьеса?

Я коснулась твоих пальцев. От моих рук все еще веет дикими орхидеями Амазонии и горьким пеплом Этны. И в этот миг мир за порогом встал на паузу. Весь этот цифровой шум, безмолвные нейросети, суета – все замерло. Даже снежинки превратились в неподвижный хрустальный бисер.

Я медленно откинула вуаль. В моих глазах, где еще тлеют угли былых пожаров и плещутся далекие моря, ты увидишь ответ.

– Истинное странствие – не в моих словах, а в том, что отозвалось у тебя внутри, – произнесла я, и в моем голосе смешались звон бокалов и шорох тяжелого шелка.

Я склонилась к самому уху, так что мой рыжий, каллиграфически выписанный локон мазнул по твоей щеке.

– Я оставляю тебе это послевкусие. Отныне, стоит лишь зажмуриться, любой порыв ветра принесет аромат моих духов, а в раскатах грозы ты непременно узнаешь мой смех.

Где-то вдалеке, прорезая тишину, отозвался почтовый рожок. Мой экипаж, сотканный из лунного света и запряженный теми самыми арктическими зайцами (они заметно подросли и стали очень важными), уже ждал у порога.

Я направилась к выходу, но у самой двери обернулась. Мой силуэт в дверном проеме был безупречен – тонкая талия, пышные юбки и гордая осанка женщины, которая никогда не говорит «прощай», а только «до встречи в твоих снах».

– И помни, – я игриво погрозила тебе веером, – если кто-то скажет тебе, что все это выдумки… просто покажи им этот след от помады на твоем воображении.

Я шагнула в сияние декабрьского полдня, и мой смех, серебристый и дерзкий, еще долго вибрировал в воздухе, заставляя даже неодушевленные предметы мечтать о невозможном.

*

О, мой исследователь бессознательных глубин. Послушай историю о моей кузине Зигмунде Фройд, которая приватизировала самого бога Эроса. Эта женщина легализовала либидо. До нее люди делали вид, что они состоят из ваты и добрых намерений, а Фройд пришла и объявила: «Господа, под вашими строгими сюртуками и корсетами бушует океан первобытной страсти!»

Ее кушетка – это Магический Артефакт, который приравнивается к моей пробке от шампанского, на которой я летаю в космос. С помощью кушетки ее пациенты путешествуют в «Оно», где не действуют законы логики и гравитации. Зигмунда становится Проводником, который ведет тебя через лабиринт твоих собственных страхов.

Понимаешь, читатель? Фройд – Возмутительница Мироздания, которая показала: самая большая небылица – это наше представление о собственной «нормальности». Она научила нас, что за каждым приличным жестом стоит ослепительная и часто непристойная мистификация.

ГЛАВА XXXI: О МОЕЙ КУЗИНЕ ЗИГМУНДЕ ФРОЙД, МУЖСКИХ ПРОБЛЕМАХ И ЕЕ ЧУДОДЕЙСТВЕННОЙ КУШЕТКЕ

Зигмунда Фройд (в девичестве – Сигизмунда) поправила строгое пенсне и окинула взглядом кожаную кушетку. На кушетке, тяжело дыша, возлежал молодой граф фон Штрюдель. Он жаловался на навязчивое желание коллекционировать трости с набалдашниками из слоновой кости.

– Мой милый друг, – промурлыкала Зигмунда, прикуривая длинную, вызывающе прямую сигару. – Вы понимаете, что ваш интерес к… твердым, продолговатым предметам, которые вы постоянно сжимаете в руке, говорит о глубоком подсознательном дефиците?

Граф густо покраснел и попытался прикрыть ладонями колено. Зигмунда медленно выдохнула струю дыма, которая, по странному стечению обстоятельств, приняла форму вопросительного знака, зависшего прямо над ширинкой графа.

– Присядьте ближе, – скомандовала она, расстегивая верхнюю пуговицу своей наглухо закрытой блузки. – Нам нужно проникнуть в глубины вашего «Оно». Расскажите мне о своей матери и о том, как она подавала вам… сосиски на завтрак. Были ли они достаточно горячими? Ощущали ли вы сопротивление оболочки, когда вонзали в них вилку?

Граф сглотнул. В кабинете стало невыносимо жарко. Зигмунда встала и начала медленно прохаживаться вокруг кушетки, ритмично постукивая карандашом по кожаному переплету своего блокнота. Каждое «тук-тук» отзывалось в висках графа пульсацией.

– Вы боитесь потерять свою трость, граф? – шепнула она ему прямо в ухо, обдав ароматом табака и дорогих духов «Либидо №5». – Боитесь, что она окажется недостаточно… величественной по сравнению с тростью вашего отца? Это типичная зависть к аксессуару.

Она наклонилась так низко, что ее пенсне едва не коснулось его лба. Граф зажмурился, видя перед глазами лишь бесконечные туннели, поезда, входящие в депо, и ключи, поворачивающиеся в замочных скважинах.

– Доктор, мне кажется, я… я выздоравливаю! – вскрикнул граф, вскакивая с места.

– О нет, голубчик, – Зигмунда затушила сигару, оставив в пепельнице дымящийся столбик золы. – Мы только прикоснулись к верхушке вашего айсберга. Айсберги, знаете ли, имеют свойство таять от правильного… трения. Жду вас в четверг. И не забудьте свою самую длинную трость.

Когда дверь за графом закрылась, Зигмунда довольно улыбнулась и записала в дневнике: «Иногда сигара – это просто сигара. Но точно не сегодня».

*

Четверг наступил с неотвратимостью эдипова комплекса. Граф фон Штрюдель стоял на пороге кабинета, сжимая в руках не одну, а сразу две трости, словно пытался ими отгородиться от пронзительного взора Зигмунды.

– Проходите, мой ненасытный исследователь глубин, – приветствовала его Сигизмунда, не отрываясь от созерцания высокого, узкого графина с красным вином. – Сегодня мы займемся анализом вашего сопротивления. Вы ведь сопротивляетесь, граф? Это так… возбуждает научный интерес.

Она была в шелковом халате цвета переспелой вишни, который при каждом движении издавал звук, подозрительно похожий на вздох облегчения. Зигмунда указала на кушетку, которая за три дня обзавелась парой новых, подозрительно мягких подушек.

– Доктор, мне снились сны! – выпалил граф, падая на кожу. – Я видел огромный паровоз, который никак не мог заехать в туннель, потому что туннель был заставлен… корзинами с персиками!

Зигмунда медленно облизала кончик своего чернильного пера.

– Персики, говорите? Округлость, бархатистая кожица, сочная мякоть, скрывающая твердую, морщинистую косточку… Вы понимаете, что корзины – это символ сдерживающего начала вашей домоправительницы, а паровоз – это ваша энергия, которая ищет, куда бы… припарковаться? Ваш паровоз не может проехать, потому что вы боитесь получить по рукам от женщины, которая варит вам кашу.

Она подошла к нему сзади и начала медленно развязывать шнурок на его левом ботинке. Граф замер.

– Доктор, что вы делаете?

– Расслабляю вашу цензуру, – прошептала она, и ее голос вибрировал где-то в районе его шейных позвонков. – Снятие обуви – это метафора обнажения души. Видите, как легко высвобождается пятка? Это ваше «Я» наконец-то нащупало почву под ногами.

Она выпрямилась, держа в руках его ботинок, и задумчиво заглянула внутрь.

– Глубокое пространство. Темное. Теплое. Граф, вы когда-нибудь задумывались о том, что ваша тяга к тесной обуви – это желание вернуться в… материнское лоно? Или, учитывая ваш характер, в чей-то более актуальный кабинет?

Фон Штрюдель чувствовал, как его «Сверх-Я» позорно бежит с поля боя, оставляя «Оно» на растерзание этой женщине в пенсне.

Зигмунда присела на край кушетки, совсем рядом с его коленом. Она взяла одну из его тростей и начала медленно водить пальцем по резьбе набалдашника.

– Знаете, граф, психоанализ – это как археология. Мы должны раскапывать слой за слоем, пока не доберемся до самого… твердого основания.

Она вдруг наклонилась и шепнула ему прямо в губы, обдав запахом крепкого кофе и чего-то опасно-аналитического:

– Скажите, а ваш паровоз во сне… он гудел? Издавал ли он этот долгий, пронзительный звук, возвещающий о прибытии в пункт назначения?

Граф только и смог, что хрипло выдохнуть: «Да…».

– Прекрасно, – Зигмунда резко встала и вернулась за стол, оставив графа в состоянии когнитивного диссонанса и легкой судороги. – На сегодня все. Оставьте ботинок у меня – мне нужно проанализировать износ подошвы. Это даст нам ключ к вашему способу… фрикции с реальностью.

Когда граф, прихрамывая на одну ногу и опираясь на две трости, покинул кабинет, Зигмунда поправила прическу и подмигнула своему отражению в зеркале:

– Определенно, перенос – это самое приятное изобретение в моей карьере. Моя ассистентка Карла лопнула бы от зависти, но у нее слишком узкая… картина мира.

*

Третий сеанс начался в сумерках. В кабинете Зигмунды пахло лавандой, старой кожей и подавленными желаниями. Граф фон Штрюдель явился ровно в шесть, в одном ботинке и с букетом спаржи, который он купил в состоянии аффекта, перепутав ее с гладиолусами.

– Как символично, граф, – Зигмунда приняла спаржу, оценивающе взвесив пучок на ладони. – Длинная, зеленая, стремящаяся ввысь… и при этом крайне съедобная. Вы явно делаете успехи в сублимации.

Она сегодня отказалась от халата в пользу облегающего бархатного платья с корсетом, который был затянут так туго, что ее собственное «Сверх-Я» едва удерживалось внутри.

– Ложитесь, – приказала она, указывая на кушетку, которая теперь была застелена скользким атласом. – Сегодня мы перейдем к финальной стадии. Мы исследуем ваш… «первичный позыв».

Граф послушно растянулся на атласе, чувствуя, как предательски скользит его голая пятка. Зигмунда подошла к массивному шкафу и достала оттуда огромный, блестящий ключ.

– Это ключ от моей библиотеки, – мягко сказала она, вращая его перед глазами графа. – Но в психоанализе ключ – это всегда нечто большее. Это инструмент проникновения в закрытые структуры. Вы чувствуете, граф, как ваше подсознание жаждет, чтобы его… открыли?

Граф издал звук, похожий на стон раненого тюленя. Зигмунда медленно опустилась на стул рядом с его головой и начала распускать свои волосы. Шпильки падали на пол с тихим звоном, напоминающим капель в пещере первобытного человека.

– Расскажите мне, – прошептала она, наклоняясь так близко, что ее локоны щекотали его щеки, – что вы чувствуете, когда думаете о… расширении? О расширении горизонтов, разумеется.

– Я… я чувствую давление! – выпалил фон Штрюдель. – В груди! И ниже! Как будто мой паровоз наконец-то нашел свой туннель, но туннель оказался… заперт на ключ!

Зигмунда торжествующе улыбнулась. Она приставила холодный металлический ключ к его виску, а затем медленно провела им вниз по галстуку.

– О, мой дорогой граф. Туннель никогда не заперт. Он просто ждет правильного… калибра. Ваша тревога – это лишь нереализованная кинетическая энергия. Давайте же высвободим ее.

Она внезапно задула единственную свечу. В темноте кабинета был слышен лишь шелест бархата и тяжелое дыхание графа.

– Доктор, что вы делаете? Это тоже часть метода? – заикаясь, спросил он.

– Это метод «свободных ассоциаций в условиях нулевой видимости», – раздался в темноте ее бархатный голос. – В темноте все объекты становятся… одинаково доступными. Забудьте о тростях, граф. Забудьте о матери. Сейчас есть только ваше «Оно» и мое… научное любопытство.

Тишину прервал резкий щелчок замка. Но не в двери, а где-то в области воображения графа.

На следующее утро граф фон Штрюдель выпорхнул из дома №19 по Берггассе с лицом человека, который только что познал тайну мироздания и одновременно выиграл в лотерею. Он шел босиком, размахивая обеими тростями, как ветряная мельница, и выкрикивал: «Я свободен! Сосиска – это просто еда!».

Зигмунда Фройд сидела в кабинете, закинув ноги на стол и задумчиво рассматривая оставленный графом ботинок. Она неспешно посыпала сахаром огромный штрудель, который ей прислал в благодарность кондитер, чей страх перед заварным кремом она излечила на прошлой неделе.

– Ну и ну, – пробормотала она, макая спаржу в кофе (научный эксперимент над собственными вкусовыми рецепторами). – Стоило только шепнуть ему, что его страх перед туннелями – это лишь затянувшийся протест против тесных панталон, как он тут же испытал катарсис такой силы, что у меня едва не треснуло пенсне.

В дверь робко постучали. На пороге появилась ее новая ассистентка – Карла Юнга. Это была субтильная девушка с подозрительно аккуратным пучком на затылке.

– Доктор Фройд, – пропищала Карла, краснея при виде разбросанных шпилек. – Там в приемной князь Потоцкий. У него навязчивая идея, что его цилиндр постоянно растет в размерах, когда он видит дам в кринолинах.

Зигмунда медленно облизала пальцы, испачканные в креме, и ее взгляд хищно сверкнул:

– Цилиндр, говорите? Растет? Как это… академично. Скажите князю, чтобы снял шляпу и приготовился к глубокому бурению его подсознания. И принесите мне еще сигар. Потолще.

Она открыла дневник и размашисто начертала финальный вывод:

«Мужская психика – как старый замок: сколько ни смазывай петли психоанализом, все равно тянет в подвал. Но пока у меня есть кушетка и дар убеждения, ни один паровоз в этой Вене не останется без своего туннеля».

Зигмунда усмехнулась, поправила корсет, который после сеанса с графом стал подозрительно тесен, и крикнула в коридор:

– Следующий! И помните: если вам кажется, что ваша трость слишком коротка – вам не ко мне, вам к ювелиру. Я лечу только те предметы, которые растут из головы!

ГЛАВА XXIIIII: О ТОМ, КАК Я УКРАЛА ЛИШНИЙ ЧАС У ВЕЧНОСТИ, И О ПОЛЬЗЕ РАССТЕГНУТОЙ ПУГОВИЦЫ

О, я вижу, ты из тех редких гурманов, что не уходят из оперы, пока не упадет последний лепесток с букета примадонны! Ты не веришь в финалы? И правильно делаешь. В мире баронессы Мюнхгаузен «конец» – это лишь затейливая подпись под контрактом на новое безумство.

Раз уж мой экипаж задержался (кажется, вожак зайцев засмотрелся на свое отражение в витрине модного бутика), я расскажу тебе, что случилось через секунду после того, как я «ушла».

Я поняла, что 24 часа в сутках – это возмутительно мало для женщины моего темперамента. Это как пытаться уместить мой гардероб в дорожный несессер. Поэтому, стоя на подножке кареты, я решила… совершить кражу века. Я решила украсть у Хроноса двадцать пятый час.