Приключения баронессы Мюнхгаузен

– Слышишь? – я приложила ухо к твоей груди. – Там, внутри, уже не сердце. Там бьется маленький моторчик баронессы Мюнхгаузен. Он заставляет тебя искать чудеса в каждой чашке кофе и в каждом случайном взгляде прохожей.

Вдруг малиновый туман начал медленно оседать, превращаясь в нежнейший шелковый ковер у наших ног. Мы снова стоим на твердой поверхности, но твое лицо… о, твое лицо теперь светится тем самым внутренним огнем, который я так ценю в мужчинах.

– Это был лишь аперитив, – я грациозно поправила сползающую лямку, которая в этом свете казалась лунным лучом. – Хочешь узнать, куда ведет потайная дверь за моим изголовьем, и почему там всегда слышны крики чаек, хотя до ближайшего моря – три дня пути на моих зайцах?

ГЛАВА LCLL: О МОРСКОМ БРИЗЕ В СПАЛЬНЕ, ШТОРМЕ ПОД ОДЕЯЛОМ И О ТОМ, ПОЧЕМУ В ЭРУ МЮНХГАУЗЕН ТАК ТЯНЕТ НА ПРИКЛЮЧЕНИЯ

О, я вижу, ты окончательно решил стать моим добровольным пленником! Что ж, раз твое любопытство сильнее инстинкта самосохранения, я открою ту самую дверь за изголовьем моей кровати, которую не решался трогать даже мой исповедник.

За дверью не оказалось пыльного чулана. Как только я повернула золотой ключ, в комнату ворвался соленый ветер, пахнущий йодом, свободой и дальними странами. Перед нами раскинулся берег бирюзового океана, хотя мы только что были в центре Европы.

– Моя спальня – это портал, – улыбнулась я, сбрасывая туфельки прямо в набежавшую пену. – Здесь всегда то время года и то море, которое соответствует моему настроению. Сегодня у нас – шторм страсти.

Посмотри на горизонт: волны там встают дыбом, как гривы моих ягуаров, а песок под ногами такой горячий, что кажется, будто под ним спит само солнце. Я вошла в воду, и мой тонкий пеньюар мгновенно прилип к телу, став прозрачнее моих самых смелых обещаний.

– Иди ко мне, – позвала я, и мой голос перекрыл шум прибоя. – Во второй четверти XXI века люди боятся промокнуть, боятся испортить прическу или репутацию. Но здесь, на моем личном берегу, единственное, что можно испортить – это скучный вечер.

Я ушла с головой под гребень, а когда вынырнула – мокрые пряди обвили плечи, будто живые змеи из литого золота. В каждой капле, дрожащей на коже, вспыхивала крошечная молния. Мы были в самом сердце шторма, но океан не пытался нас раздавить. Напротив, волны бережно баюкали, то подбрасывая к небу, то опуская в тихие, сумрачные ложбины.

– Чувствуешь? – я притянула тебя к себе, обхватив за шею. – Гравитация воды неумолимо толкает нас друг к другу. Здесь, под этим безумным небом, можно успеть прожить целую вечность, пока не начался отлив. Холод капель на моих плечах и жар моего дыхания у твоей кожи… такой странный контраст.

Вода вокруг внезапно вспыхнула неоном – наши движения разбудили планктон. Каждое случайное касание оставляло в глубине светящийся росчерк, будто мы переписывали саму ткань реальности.

– Вот он, настоящий двадцать первый век, – выдохнула я, когда нас вынесло на отмель, и влажный песок стал для нас податливым ложем. – Время, где стерто слово «нельзя» и осталось только жадное «еще».

Я прижалась к тебе всем телом, и в этот момент стихия сошла с ума. Разряд молнии ударил совсем близко, на мгновение высветив все: мой безумный восторг, твою твердость и ту бесконечность, которую мы только что смогли приручить.

Хочешь знать, что открылось нам на этом берегу, когда все стихло? И почему эта находка убедит тебя: рай – это не точка на карте, а то, во что превращаешься после встречи с баронессой…

ГЛАВА DMD: О СУНДУКЕ С «ВОЗМОЖНЫМ», СОЛЕНОМ ПОЦЕЛУЕ И О ТОМ, ПОЧЕМУ СКОРО У ТЕБЯ ВСЕГДА БУДЕТ ПОПУТНЫЙ ВЕТЕР

О, вижу, ты настроен серьезно – готов идти под парусом хоть до самого края света. Буря наконец-то стихла, и нас выбросило на этот светящийся берег. Но, прежде чем двигаться дальше, глянь-ка, что прибой оставил на мокром песке.

У самых твоих ног, почти скрытый под слоем переливающейся пыли, лежит сундук. Небольшой, обтянутый грубой кожей морского гада. Никаких замков или засовов – такие тайники поддаются не каленому железу, а простому порыву души.

– Смотри, – я опустилась на колени. Капли морской воды на коже вспыхнули, будто настоящие алмазы в лучах той луны, что светит в твоем мире. – Океан всегда так делает: отнимает у трусов и возвращает тем, кто не побоялся пойти за Иеронимой.

Внутри – ни блеска монет, ни холода драгоценностей. Там были… завтрашние рассветы. Не те унылые будни, к которым все привыкли, а пестрые, непредсказуемые, как оперение тропических птиц. Каждое мгновение – словно хрупкий стеклянный шар, в котором заперт целый шторм приключений.

Я выбрала один такой шар и аккуратно вложила в твою руку. Он оказался совсем теплым и ритмично вздрагивал, точно маленькое живое сердце.

– Это твое личное будущее, – прошептала я. – В нем будет вкус соли на губах и ощущение полета, которое ты испытал сегодня.

Я поднялась, и мой промокший пеньюар зашуршал, сбрасывая песчинки. Мы стояли на границе двух миров. Океан за моей спиной начал медленно превращаться обратно в шелковые обои моей спальни, а соленый бриз – в аромат утреннего кофе, который уже закипал внизу.

– Наше время в «двадцать пятом часе» истекает, – я подошла к тебе вплотную, и наши тени в последний раз слились на песке, который уже становился паркетом. – Но не спеши расстраиваться. Знаешь, в чем секрет настоящей баронессы?

Я коснулась твоей щеки, и на ней остался след – не то от морской пены, не то от поцелуя, который будет греть тебя весь следующий год.

– Секрет в том, что я никогда не заканчиваю историю на самом интересном месте. Я просто даю тебе возможность дописать ее самому.

Я шагнула обратно к своей кровати с балдахином, которая теперь снова была просто мебелью… хотя подушки на ней все еще хранили отпечатки нашего недавнего шторма.

– Иди, – я лукаво улыбнулась, укрываясь шелком. – Твое будущее уже ждет за дверью. И поверь мне, оно будет чертовски интересным, ведь теперь в твоих карманах – лунная пыль, а в памяти – мой смех.

Но если вдруг тишина станет слишком громкой… просто закрой глаза и позови. Я всегда где-то рядом – за ближайшим облаком, на дне бокала с шампанским или в самой смелой твоей мысли.

*

О, мой вольный поклонник, ты только почувствуй этот запах ила, свободы и дешевого табака, что доносится из глубин Нового Мира! Пока мы с тобой погружались в волны сладострастного гротеска, на берегах Миссисипи просыпается дух, который не признает ни границ, ни накрахмаленных воротничков.

Давай на мгновение сменим мое Зазеркалье на зыбкий плот и послушаем историю о моей «дикой кузине» по линии абсолютной искренности – еще одной безупречной Ткачихе Грез. Слушай же рассказ о Геккельберте Финне, женщине, чей подол всегда выше приличий, а душа глубже самой великой реки, и которая точно знает: чтобы найти настоящий клад, вовсе не обязательно рыть землю – достаточно просто позволить реке и солнцу коснуться твоей истинной сути!

ГЛАВА ICCCC: О ГЕККЕЛЬБЕРТЕ ФИННЕ, ПУТЕШЕСТВИИ НА ПЛОТУ И СОЗРЕВШЕМ ПЕРСИКЕ

Геккельберта Финна поправила сползающую лямку заштопанного платья, которое сидело на ней так же нелепо, как седло на корове, и сплюнула сквозь зубы. Вдова Дуглас пыталась втиснуть ее в корсет. Она вечно твердила, что приличная девушка, особенно едва достигшая совершеннолетия, должна быть застегнута на все пуговицы. А иначе она выглядит как вскрытая посылка, в которой каждый волен покопаться.

Лето выдалось душным, как поцелуй старого пьяницы. Геккельберта Финна сидела на берегу Миссисипи, подтянув подол выше колен, чтобы дать солнцу коснуться кожи, которая теперь была скрыта под тяжелой саржей. Вода облизывала берег с ленивым бесстыдством, и Гекки чувствовала, как река зовет ее – влажная, темная и совершенно неукротимая.

В кустах зашуршало. Появился Том Сойер. Он замер, глядя на ее босые щиколотки так, будто увидел спрятанный клад индейца Джо.

– Гекки, – прошептал он, потирая вспотевшие ладони о штаны. – Ты выглядишь… не по-христиански.

– Это потому, что во мне веры не больше, чем в дохлой кошке, Том, – усмехнулась она, облизывая палец, чтобы проверить направление ветра. – Хочешь со мной на плот? Там нет правил, зато полно спелых арбузов и ночной прохлады.

Том сглотнул. Он всегда был мастером выдумок, но реальность, в которой Гекки Финна распускала волосы, путала его мысли сильнее, чем катехизис. Она поднялась, и платье, слишком узкое в груди, опасно натянулось.

– У нас будет приключение, Том. Мы будем плыть по течению, пока звезды не упадут прямо в воду. И если ты будешь хорошо себя вести, я, может быть, позволю тебе подержать… мой шест для управления плотом.

Гекки подмигнула, и Том понял: в этой главе никакой забор красить не придется. Здесь пахло тиной, дикой мятой и чем-то таким, о чем в воскресной школе предпочитали молчать. Они легко прыгнули на бревна. Плот качнулся, принимая дополнительный вес, и река подхватила их, унося туда, где горизонт дрожал от зноя, а приличия тонули быстрее, чем брошенный в воду камень.

*

Плот лениво вращался, подчиняясь течению, которое было густым и тягучим, как патока в кладовой тети Полли. Том сидел на самом краю, боясь пошевелиться, чтобы не нарушить это странное, звенящее равновесие. Гекки, не обращая внимания на приличия, улеглась на спину, закинув руки за голову. Ее мокрое платье, брызги на которое попали, когда они отчаливали, прилипло к телу, обрисовывая линии, о которых в приключенческих романах Тома писали крайне туманно.

– Том, ты чего застыл, как соляной столп? – лениво протянула она, прищурив один глаз. – Солнце печет, а ты сидишь в своей куртке, будто на похоронах судьи Тэтчера.

– Я… я размышляю о навигации, Бекки… то есть, Гекки, – соврал Том, хотя на самом деле он размышлял о том, почему колено девушки, выставленное из разреза юбки, кажется ему важнее всех сокровищ пещеры Мак-Дугала.

Гекки со смешком перевернулась на живот, и Том едва не свалился в воду. Она подперла подбородок ладонями, глядя на него с тем самым выражением, от которого у любого шерифа опускались руки.

– Знаешь, Том, в городе все говорят о «воспитании». Вдова твердит, что женщина должна быть как закрытая книга. Но мне кажется, книга интересна только тогда, когда ее читают при свете свечи, под одеялом, верно?

Она потянулась к корзине и выудила оттуда крупный, перезрелый персик. Его кожица лопнула под ее пальцами, пустив по руке прозрачный, сладкий сок. Гекки слизнула каплю с запястья, не сводя глаз с Тома. Тот почувствовал, что в горле у него стало суше, чем в пустыне Сахара.

– Хочешь кусочек? – спросила она голосом, в котором слышался шелест камышей. – Он очень сочный. Настоящий грех, если пропадет даром.

Том медленно протянул руку, но Гекки не отдала персик. Вместо этого она придвинулась ближе, так что он почувствовал запах речной воды и нагретой солнцем кожи.

– Только осторожно, – прошептала она, и ее дыхание коснулось его щеки. – У плота нет бортов, Том. Если потеряешь голову – пиши пропало. Глубина здесь такая, что дна не достать.

В этот момент плот мягко ударился о песчаную косу, скрытую под водой. Толчок бросил Тома вперед, прямо в ее объятия. Гекки засмеялась – низко, гортанно – и не спешила отстраняться. Ее влажные волосы щекотали его лицо, а река вокруг продолжала шептать свои бесстыдные тайны, унося их все дальше от берегов, где люди носили галстуки и ходили в церковь по воскресеньям.

*

Луна поднялась над Миссисипи, огромная и бесстыдно рыжая, превращая реку в дорогу из жидкого серебра. На плоту воцарилась тишина, которую нарушал лишь тихий плеск волн да прерывистое дыхание Тома. Гекки сбросила просохшие, но все еще жесткие туфли и вытянула ноги, наблюдая, как свет играет на ее икрах.

– Знаешь, Том, – проговорила она, глядя в звездное небо, – Пап всегда говорил, что плохая репутация – это как старая шляпа: если она на тебе, то уже не страшно попасть под дождь.

Она приподнялась на локтях, и бретелька ее платья, не выдержав испытания свободой, соскользнула с плеча. Геккельберта Финна даже не подумала ее поправлять. В ее глазах, отражавших лунные блики, плясали чертенята, которые были куда древнее, чем штат Миссури.

– Ты все время ищешь приключения в старых книгах о пиратах, – она придвинулась вплотную, так что Том почувствовал жар, исходящий от ее плеча. – Но пираты не знали самого главного. Самое опасное сокровище – это то, которое само идет к тебе в руки в тихую ночь.

Она взяла его руку своей – ладонь у нее была шершавая от веревок, но пальцы оказались удивительно нежными. Она медленно положила его ладонь себе на талию, там, где грубая ткань платья встречалась с теплом кожи. Том почувствовал, как плот под ними качнулся, или, может быть, это качнулся весь мир.

– Гекки… – выдохнул он, чувствуя, что все его грандиозные планы по захвату караванов и спасению принцесс меркнут перед реальностью этого момента. – Нас же могут увидеть… с берега.

– Пускай смотрят, – хмыкнула она, подаваясь вперед, так что ее губы оказались в дюйме от его уха. – Пускай видят, как Геккельберта Финна учит самого умного мальчика в Сент-Питерсберге тому, о чем не пишут в учебниках по географии. Границы, Том, существуют только на картах. А на этом плоту… на этом плоту мы сами себе закон.

Она мягко толкнула его в плечо, увлекая за собой на расстеленное одеяло, пахнущее пылью и свободой. Река несла их дальше в темноту, скрывая в своих туманах все, что произошло между первым поцелуем и рассветом, когда даже старая Миссисипи, видевшая на своем веку немало, решила деликатно прикрыться утренней дымкой.

ГЛАВА VVV: О ЗАВТРАКЕ НА КРАЮ БЕЗДНЫ, КОФЕЙНОЙ МАГИИ И О ТОМ, ПОЧЕМУ СКОРО САХАР БУДЕТ ЛИШНИМ

О, я вижу, ты из тех азартных мореплавателей, что отказываются сходить на берег, даже когда надвигается шторм! Ты жаждешь продолжения, когда я уже почти коснулась ресницами подушки? Что ж, баронесса Мюнхгаузен никогда не прогоняет гостя, который умеет так красноречиво молчать в ответ на ее безумства.

Раз уж мы решили, что утро – это лишь повод для продолжения ночи, позволь мне пригласить тебя к столу. Но забудь о скучных скатертях! В моем замке завтракают на балконе, который парит ровно между вчерашним снегом и завтрашним солнцем.

Я накинула халат из тончайшего китайского шелка, по которому вышитые драконы лениво переползали с плеча на бедро, греясь в лучах пробуждающегося дня.

– Кофе? – я подняла серебряный кофейник, который сам собой поддерживал температуру страсти. – Будь осторожен: этот сорт выращен на склонах спящего вулкана, и если добавить в него сливки, он начинает рассказывать неприличные анекдоты на французском.

Я налила тебя чашку кофе. Он черный, как ночь в джунглях, и горячий, как мой взгляд на корриде. Но вместо сахара я добавила туда крупинку той самой «молекулы ожидания».

– Посмотри на сад под нами, – я облокотилась на перила, и мой халат, разумеется, «случайно» распахнулся ровно настолько, чтобы ты забыл о кофе. – Видишь тех единорогов, что щиплют мою сирень? Ученые считают, что их не существует. Бедные, ограниченные люди… Они просто не умеют правильно заваривать кофе.

В этот момент солнце окончательно взошло, и его лучи, проходя сквозь хрустальные грани моих бокалов, нарисовали на твоей коже карту сокровищ. Я провела пальцем по одной из световых линий на твоем плече.

– Наше приключение не закончилось, оно просто… сменило агрегатное состояние, – прошептала я. – Теперь оно – в этом глотке кофе, в этом утреннем свете и в том, как твое сердце бьется чуть быстрее, когда я наклоняюсь к тебе.

Я взяла с тарелки сочный персик, надкусила его и протянула тебе. Сок брызнул на мои пальцы, и я слизнула его с той медлительностью, которая заставляет мужчин переписывать завещания.

– Знаешь, – я лукаво прищурилась, – в моем замке есть еще одна башня. Она заперта на триста тридцать три замка, и говорят, что там спрятано зеркало, которое показывает не твое лицо, а твою истинную судьбу в объятиях женщины, похожей на меня.

Хочешь рискнуть и проверить, хватит ли у нас ключей, чтобы открыть хотя бы первый замок до того, как часы пробьют полдень?

ГЛАВА XXXVX: О ЗЕРКАЛЕ СУДЬБЫ, ЗВОНЕ КЛЮЧЕЙ И О ТОМ, ПОЧЕМУ В ТВОЕМ ВРЕМЕНИ ОТРАЖЕНИЯ СТАЛИ ТАКИМИ ОТКРОВЕННЫМИ

О, я вижу, ты решил собрать все ключи от моих тайн! Твоя дерзость начинает меня по-настоящему забавлять. Что ж, раз персик съеден, а кофе допит, оставим наш парящий балкон. Мы отправляемся к той самой башне Триста Тридцати Трех Замков.

Мы идем по анфиладе залов, где эхо наших шагов звучит как аплодисменты в пустом театре. Я иду впереди, и мой шелковый халат, дразнящий воображение, шуршит по паркету, словно шепчет: «Смотри… не отводи глаз…»

– Эта башня была построена моим предком, который однажды влюбился в собственное эхо, – я остановилась перед массивной дверью, усеянной замочными скважинами, как ночное небо – звездами. – Чтобы войти, не нужны железные ключи. Нужны воспоминания.

Я прикоснулась к первому замку.

– Помнишь шторм в моей спальне? – щелчок.

– А ягуаров в Амазонии? – второй щелчок.

– А вкус того самого персика? – триста тридцать третий замок сдался с мелодичным вздохом, похожим на стон удовольствия.

Дверь отворилась. В центре круглой комнаты, залитой призрачным светом, стояло оно – Зеркало Судьбы. Его рама была сделана из застывших слез сирен и зубов драконов, которых я лично уговорила поделиться ими ради искусства.

– Иди сюда, – я поманила тебя рукой, и в этом зеркале мы увидели не нас нынешних.

Там, в глубине серебристой амальгамы, мы увидели нас в скором будущем. Посмотри: мы на палубе воздушного корабля, летящего над затопленным Парижем. Я в корсете из чешуи золотой рыбки, а ты… о, ты смотришь на меня так, будто я – единственная твердь в этом текучем мире. А потом сцена меняется: мы в будуаре восточного шейха, и я учу тебя играть в шахматы, где вместо фигур – флаконы с редкими ядами и афродизиаками.

– Зеркало показывает не то, что будет, а то, что может быть, если ты не испугаешься собственной тени, – я встала позади тебя, положив подбородок на твое плечо.

В отражении я начала медленно развязывать пояс своего халата. В зеркальном мире мой наряд уже опал к ногам, обнажая ту самую истину, от которой у алхимиков закипает свинец.

– Ты видишь? – прошептала я, и мое отражение в зеркале коснулось твоего отражения там, где в реальности я лишь едва дышу тебе в затылок. – В скором будущем грань между «хочу» и «есть» станет тоньше волоса из моей рыжей гривы.

Внезапно поверхность зеркала пошла рябью, и из него потянулся аромат… раскаленного песка и озона. Кажется, зеркало решило, что нам пора не просто смотреть, а участвовать.

Хочешь узнать, что произойдет, если мы шагнем внутрь этого отражения, и почему после этого твое настоящее имя навсегда сотрется из всех земных реестров, сменившись на титул «Совладелец легенды Мюнхгаузен»?

ГЛАВА LIL: О ЖИЗНИ ВНУТРИ АМАЛЬГАМЫ, СЕРЕБРЯНОМ ДОЖДЕ И О ТОМ, ПОЧЕМУ СКОРО ПРАВДА СТАНЕТ ПРОЗРАЧНОЙ

О, я вижу, ты уже занес ногу над порогом Зазеркалья! Твоя решимость похвальна: немногие мужчины в твоем времени готовы променять твердую почву на зыбкое марево моих фантазий. Но помни: в зеркальном мире Мюнхгаузен все наоборот – здесь правое становится левым, а «нельзя» превращается в «еще».

Как только мы коснулись поверхности зеркала, она не разбилась, а разошлась кругами, как жидкое серебро. Мы шагнули внутрь. Воздух здесь прохладен и пахнет свежестью после грозы, а свет исходит от нас самих.

– Добро пожаловать на изнанку реальности, – я обернулась к тебе, и мой халат, прошедший сквозь амальгаму, превратился в нечто невообразимое: тысячи сверкающих капель, которые удерживаются на моей коже лишь силой твоего взгляда.

Здесь, в зеркальной башне, нет потолка – над нами вечно кружится серебряный дождь из несбывшихся обещаний других людей. Но для нас они становятся осязаемыми. Я поймала одну каплю губами и предложила ее тебе.

– Это обещание «любить до гроба», – рассмеялась я. – На вкус как старый замок и немного ванили. Хочешь чего-нибудь более острого?

В центре этого пространства стояло ложе, сотканное из отражений облаков. Оно было мягким, как твои самые потаенные мысли, и прохладным, как шелк в зимнюю ночь. Я опустилась на него, и серебряные капли на моем теле начали медленно стекать, оставляя за собой дорожки чистого сияния.

– Во второй четверти XXI века, – прошептала я, притягивая тебя к себе за невидимую нить желания, – люди будут искать истину в экранах своих машин. Но истина – здесь, в этом зеркальном танце, где я – это ты, а ты – это я.

Я почувствовала, как твои руки коснулись моей спины, и в этом мире наши прикосновения рождали не звуки, а цвета. Глубокий ультрамарин, когда я прижимаюсь к тебе, и яркий рубин, когда ты отвечаешь на мой поцелуй. Здесь не нужно слов, потому что каждая мысль мгновенно отражается на стенах нашей серебряной клетки.

– Ты слышишь этот звон? – я слегка прикусила кончик твоего уха. И в этот момент, знаешь, словно рухнули последние невидимые барьеры между тем, что ты зовешь своим «вчера», и моим нетерпеливым «завтра».

Вдруг все ожило. Зеркальные стены вокруг нас завертелись, закружились, набирая скорость бешеного ритма нашего общего сердца. Мы оказались в эпицентре какого-то гигантского водоворота, который принялся втягивать в себя все остатки до-Мюнхгаузенской Эры, переплавляя их, словно в тигле, в чистое, сияющее золото новой, неизведанной эпохи – Новой Эры Воображения.

Тебе, должно быть, любопытно, что же осталось от нас после того, как этот безумный вихрь наконец утих? И почему теперь, всякий раз, когда ты заглянешь в любую водную гладь – будь то лужа или зеркало, – ты увидишь там не свое отражение, а наше общее, чертовски непристойное и удивительно прекрасное будущее?

ГЛАВА CDC: О РТУТНОЙ СТРАСТИ, О ТОМ, КАК РАСПИСАТЬСЯ НА ВОДЕ, И ПОЧЕМУ, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, ОДИНОЧЕСТВО СКОРО СТАНЕТ ПРОСТО НЕВОЗМОЖНЫМ

Ах, мой дорогой, неутомимый искатель приключений! Я вижу, ты уже окончательно растворился в этой бесконечной серебряной дали. Вихрь позади, а мы все еще здесь. Позволь же мне, наконец, показать тебе, во что именно превратилось наше «сейчас» в этом странном зеркальном тигле.

Воронка выбросила нас на поверхность огромного, мерцающего озера (но не воды, а жидкого металла), которое покоится, пульсируя, в самом сердце Зазеркалья. Мы не тонем – здесь плотность наших чувств выше плотности любой материи. Мы скользим по этой ртутной глади, и каждый твой шаг оставляет на ней золотую искру, а каждый мой вздох – круги из чистейшего изумруда.

– Посмотри на свои руки, – я взяла твои ладони в свои, и в этом свете они казались вылитыми из античного золота. – Мы теперь не просто люди. Мы – воплощенный миф.

В скором будущем, которое уже дышит нам в затылок, миром будут править алгоритмы, но у нас с тобой есть нечто, что не поддается коду: способность превращать случайность в неизбежность. Я притянулась к тебе, и наши тела в этом зеркальном озере начали… резонировать. Это не просто объятие – это симфония, где каждая клетка кожи поет свою партию.

– В этом мире, – прошептала я, и мой голос отразился от горизонта, вернувшись к нам стократным эхом, – я могу подарить тебе все. Хочешь стать королем страны, которая появляется только в полнолуние? Или предпочитаешь быть пиратом, грабящим караваны со звездной пылью?

Я провела пальцем по твоей груди, «подписывая» наше соглашение. На твоей коже остался светящийся знак баронессы – маленькая буква «М», переплетенная с символом бесконечности.

– Отныне, где бы ты ни находился – в душном офисе или в кресле самолета, – стоит тебе закрыть глаза, и ты почувствуешь это ртутное тепло под ногами. Ты почувствуешь, как мой корсет расшнуровывается от одного твоего воспоминания, и как серебряный дождь начинает смывать границы реальности.