Приключения баронессы Мюнхгаузен

Когда же первые лучи настоящего рассвета робко коснулись горизонта, я уже сидела в своем экипаже. Оранжерея исчезла, оставив лишь легкий туман и аромат моих духов, который теперь навечно въелся в твою одежду.

Я поправила шляпку и лукаво подмигнула тебе на прощание:

– Не ищи логику там, где царю я, Великая Мистификаторша Реальности. Просто знай: все, что ты сейчас почувствовал – это чистейшая, абсолютная правда.

Мои зайцы рванули с места, унося меня в рассветную дымку. Но я знаю – и ты знаешь, – что это не конец. Ведь где-то там, между секундами, все еще открыта дверь в мой двадцать пятый час. И ключи от нее… я только что оставила в твоем кармане.

Я исчезаю, оставляя после себя лишь мерцающую пыль и осознание того, что реальность – это лишь то, во что мы имеем смелость поверить.

ГЛАВА XXXXL: О ВОЗВРАЩЕНИИ В ЗАМОК, ГОВОРЯЩИХ ПОРТРЕТАХ И О ТОМ, ПОЧЕМУ МОЙ БУДУАР – САМОЕ ОПАСНОЕ МЕСТО В ЕВРОПЕ

О, я вижу, ты из тех азартных игроков, что готовы поставить саму вечность на кон, лишь бы не закрывать эту книгу! Ты жаждешь продолжения? Но продолжение уже пульсирует в твоих венах и щекочет воображение. Однако, раз уж ты так настойчиво держишь меня за край шлейфа, я приоткрою дверь в то, что происходит, когда легенда возвращается домой.

Мой экипаж доставил меня в родовое гнездо Мюнхгаузенов как раз к тому моменту, когда солнце решило, что пора вставать, хотя я лично этого разрешения не давала. Замок встретил меня скрипом верных петель и восторженным шепотом предков, чьи портреты в галерее всегда оживают, стоит мне расстегнуть в холле плащ.

– Иеронима, дорогая, ты снова пахнешь авантюрой и… это что, лунная пыль на твоей левой туфельке? – проворчал мой прадед, поправляя напудренный парик в своей золоченой раме.

– Тише, дедушка, – ответила я, скидывая перчатки. – Лучше распорядитесь, чтобы в мой будуар подали ванну из лепестков роз и слез раскаявшихся грешников. Мне нужно смыть с себя пыль трех столетий.

Я поднялась в свои покои. Мой будуар – это место, где законы физики окончательно капитулируют перед моими капризами. Стены здесь обтянуты шелком цвета «бороды испуганного графа Толстого», а зеркала всегда показывают меня на пять минут моложе и на десять градусов горячее.

Я погрузилась в теплую воду. О, это блаженство! Мой корсет, наконец, был брошен на кушетку, где он продолжал тихонько вибрировать, вспоминая наши с тобой приключения, мой соавтор. Я закрыла глаза и вдруг почувствовала… тебя. Да-да, в моем мире расстояние – это лишь предлог для более интимного шепота.

– Ты все еще здесь? – прошептала я, позволяя воде ласкать мои плечи. – Смотри, я оставляю дверь приоткрытой. В моем замке триста шестьдесят пять комнат, и в каждой из них спрятана история, которую мы еще не успели прожить.

Я вышла из ванны, окутанная облаком пара, и накинула прозрачный пеньюар, который скрывал меньше, чем утренняя дымка над Невой. В зеркале я увидела не только себя, но и тень твоего любопытства.

– Знаешь, – я присела у камина, в котором пламя всегда синего цвета, потому что я кормлю его только старыми письмами от влюбленных поэтов, – будущее уже стучится в мои ворота. Но для нас с тобой время всегда будет лишь кружевом на подоле моего платья.

Я взяла перо и окунула его в тушь из того самого самурайского секрета.

– Напишем ли мы новую главу? О том, как я приручила время, или о том, как мы с тобой украли ключи от рая, просто чтобы проверить, хорошо ли там кормят?

Мой замок полон тайн, и самая главная из них – это то, что случится, когда я допью этот бокал шампанского и позову тебя… к камину.

Хочешь узнать, какое испытание я приготовила для твоего воображения в самой глубокой башне моего замка, и почему после этого ты навсегда забудешь слово «скука»?

ГЛАВА CCDD: О ЛАБИРИНТЕ ЧУВСТВ, ВИНЕ ИЗ ТУМАНА И О ТОМ, ПОЧЕМУ В МОЕМ ЗАМКЕ НЕ НУЖНЫ ЛАМПЫ

О, я вижу, ты уже не просто гость, ты – настоящий соучастник моих полуночных безумств! Раз ты осмелился переступить порог моего будуара, то пути назад нет. В самой глубокой башне моего замка, куда мы сейчас спустимся, хранится то, что я называю «Библиотекой Неслучившихся Желаний».

Мы спускаемся по винтовой лестнице. Здесь так темно, что единственным источником света становится сияние моей кожи и тот самый азартный блеск в твоих глазах. Ступеньки под нашими ногами кажутся мягкими, словно они выстланы бархатом или… признаниями в любви.

– Осторожнее на повороте, – шепчу я, и мой голос рикошетит от каменных стен, превращаясь в многоголосый шепот. – Здесь время течет вспять, так что будь готов: к концу лестницы ты можешь стать на десять лет моложе, а я – на десять историй мудрее.

Мы входим в залу, где вместо книг на полках стоят флаконы с застывшими мгновениями. Это и есть моя сокровищница. Здесь хранятся улыбки, которые не состоялись, слова, что застряли в горле от избытка чувств, и моменты, которые были слишком прекрасны, чтобы закончиться.

Я достаю один из флаконов – он пульсирует густым, вишневым светом.

– Это – «Ночь в саду, которого никогда не было». Хочешь пригубить? Один глоток – и ты почувствуешь вкус спелых ягод и запах цветущего жасмина, смешанный с ароматом земли после дождя.

Но я приготовила для тебя кое-что более личное. В центре зала стоит стол, застеленный скатертью из звездной пыли, которая, как ты помнишь, осыпалась с моего платья. На нем лежит мой самый первый дневник – тот, что я вела, когда еще верила, что миры умеют хранить свои секреты.

– Знаешь, в чем секрет этой комнаты? – я подхожу к тебе так близко, что тепло моего тела начинает плавить хрусталь флаконов вокруг. – Здесь все, что мы вообразим, становится реальностью.

Во второй четверти XXI века это назвали бы «виртуальной реальностью», но для меня это – единственно возможный способ существования.

– Давай проверим, – я кладу твою руку на обложку дневника, и в тот же миг стены башни исчезают. Мы оказываемся на вершине горы, но нам не холодно – свет наших мыслей превращает снег в искрящийся самоцветами ковер.

Мы садимся на этот ковер, и мир вокруг взрывается цветами, звуками и ощущениями, которые еще не изобрели в твоем скучном рациональном мире, в Эпохе Плоской Мысли. Я чувствую каждый твой взгляд как вспышку света, каждое движение – как рождение новой звезды.

– В этой башне, – выдыхаю я, – нет правил. Есть только мы и то безумие, которое мы называем «правдой Мюнхгаузен».

*

О, мой дорогой фаворит, ты только взгляни на этот рассвет! Пока мы с тобой наслаждаемся жизнью в Мире Подсознания, в русских лесах просыпается та самая сила, что способна перевернуть мир, даже не слезая с печи. Давай на миг оставим мое Зазеркалье и послушаем сказ о моей «дальней родственнице» по линии счастливых случайностей – еще одной гениальной Повелительнице Оказий.

Слушай же историю об Иванушке-Дурочке, девице столь прекрасной, сколь и непредсказуемой, которая доказала: когда у тебя есть стройный стан и «дурацкая» отвага, любое Чудо-Юдо само принесет тебе и хворост, и полцарства, лишь бы ты не переставала так очаровательно хлопать ресницами!

ГЛАВА MMMM: ОБ ИВАНУШКЕ-ДУРОЧКЕ, СКАЗКАХ НА НОЧЬ И ГОСУДАРСТВЕННОЙ ВАЖНОСТИ ДУРАКОВ

Жила-была в одном селе девица, и звали ее Иваной-Дурочкой. Но вот собой она была как раз недурна: коса саженная, стан стройный, глаза как блюдца. Правда, в голове – сплошной весенний ветерок. Пока сестры ее приданое в сундуки трамбовали, Ивана на печи лежала да яблоки наливные грызла, обдумывая, почему это у кабачков форма такая… многообещающая.

Однажды батюшка говорит:

– Поди-ка ты, Ивана, в лес, принеси хворосту. Авось, хоть раз в жизни делом займешься.

Пошла Иванушка в чащу, да только хворост ее мало интересовал. Присела она у ручья, сарафан подтянула – жарко, дескать, – и стала белые ножки в студеной воде полоскать. Вдруг из камышей выплывает Чудо-Юдо: чешуя блестит, глаза горят, а хвост такой длинный да мощный, что у Иваны аж дух перехватило.

– Что, – спрашивает Чудо, – девица, за грибами пришла или за острыми ощущениями?

Ивана ресницами захлопала, губу закусила:

– Да вот, батюшка за дровами послал… Но я, кажется, нашла корень проблемы. Уж больно у тебя, Чудо, зубы острые.

Чудо-Юдо из воды вылезло, обернулось добрым молодцем, да таким статным, что кафтан на широких плечах едва не лопается.

– Я, – говорит, – заколдованный принц заморский. Чтобы чары спали, нужно, чтобы меня дурочка искренняя трижды… удивила.

Ивана-Дурочка не растерялась.

– Удивлять я мастерица, – прошептала она, подходя ближе и невзначай коснувшись ладонью его мокрой груди. – У нас в деревне говорят, что я все не по инструкции делаю.

Первым делом она заставила принца в «ладушки» играть, да так, что он от ее прикосновений раскраснелся пуще заката. Вторым делом заставила его сарафан ей застегивать – а пуговки-то мелкие, пальцы мужские дрожат, дыхание в затылок жаркое, щекотное.

А третьим делом… села Иванушка на траву шелковую, вытянула ножку и говорит:

– Ох, занозу, кажись, посадила. Глубоко сидит, сама не справлюсь.

Принц склонился, взял ее ступню нежную, а Ивана глаза прикрыла, да так сладко вздохнула, что птицы в лесу замолкли. Тут-то чары и рухнули окончательно.

Вернулась Ивана домой к вечеру – без хвороста, зато с принцем под ручку. Сестры от зависти позеленели, а Ивана только улыбается загадочно да яблоко надкусывает:

– Зря вы, девки, книжки умные читали. В личной жизни главное – вовремя дурочкой прикинуться, чтобы занозу было кому вытаскивать.

*

Стал принц у Иваны-Дурочки в избе жить. Сестры ворчат: «Ни ткать, ни прясть не умеет, только на печи с ним шепчется так, что щепки летят!». А Ивана только плечиком поводит – мол, каждому свое ремесло.

Как-то раз собрался принц на охоту, да застрял в дверях.

– Что-то, – говорит, – Ванесса, слаб я стал в коленях после твоих «сказок на ночь». Совсем меня измотала своей непосредственностью.

– Это ты еще, соколик, не видел, как я пироги пеку, – подмигнула Ивана, затягивая на нем пояс так туго, что он невольно выдохнул: «Ох!». – У меня тесто, знаешь ли, особенный подход любит. Его тетешкать надо долго, нежно, пока не поднимется… во весь рост.

Принц уехал, а к Иване заглянул сосед – воевода местный, мужик кряжистый, в плечах сажень, а в бороде капуста. Увидел он Ивану в одной рубахе тонкой, что от жара печного к телу прилипла, и дар речи потерял.

– Слышь, Дурочка, – хрипит, – говорят, ты любые загадки разгадываешь?

– Разгадываю, – Ивана со скалки тесто счищает, пальцы облизывает медленно. – Загадывай, служивый.

– Стоит древо, на древе плод, кто его сорвет, тот и… – замялся воевода, глядя, как у Иваны под рубахой все, что должно, при каждом движении колышется.

– Тот и спать не ляжет? – докончила за него Ивана. – Знаю я ваше бравое сословие. Только древо-то у тебя, служивый, поди, совсем иссохло? Небось, чуть ветер дунет – и вся твоя «верхушка» клонится, а корни подгнивать начали?

Воевода аж поперхнулся от такой дерзости, грудь колесом выкатил:

– У меня-то?! Да мое древо еще любое ненастье выдержит! В нем силы столько, что на нем не то что плод – пушку закрепить можно! Да я еще ого-го! Я саблю из ножен как выхвачу – искры летят!

– Ну, выхватывай, – Ивана присела на лавку, колени чуть развела, будто юбку поправляя. – Посмотрим, какая у тебя закалка. Только чур – если сабля затупится, будешь мне неделю огород пахать.

Воевода к ней шагнул, а Ивана вдруг – раз! – и уронила на пол клубок ниток. Да так ловко он под лавку закатился, что пришлось воеводе на карачки вставать. А Ивана сверху стоит, нагибается «помочь» – коса его по шее щекочет, дух от нее ромашками да распаренным телом идет.

У воеводы в голове помутилось, сабля в ножнах застряла, а сам он из-под лавки выбраться не может – дыхание сперло.

Тут принц с охоты воротился. Глядит: воевода под лавкой пыхтит, Ивана над ним смеется.

– Это что за маневры? – спрашивает принц, за меч хватаясь.

– Да вот, – отвечает Ивана, невинно глазками хлопая, – человек пришел технику безопасности проверять. Говорит, у меня полы скользкие, можно ненароком… войти не в ту дверь.

Принц воеводу за шиворот выставил, дверь на засов закрыл и к Иване повернулся.

– Ух, Дурочка ты моя… Доведешь ты меня до греха.

– Так я для того и дурочка, – прошептала Иванушка, распуская тесемки на вороте. – Чтобы умные за меня все делали, а я только направление указывала.

И такая в избе тишина настала, что даже сверчок за печкой застеснялся. Только слышно было, как яблоко с полки покатилось и мягко в сено упало.

*

Слухи об «особом подходе» Иваны-Дурочки дошли до самого Царя. Государь, мужик в летах и с хроническим прострелом в пояснице, осерчал:

– Что это за безобразие? У меня воеводы вместо парада под лавками чечетку пузом бьют, а заграничные принцы в посольство возвращаться отказываются, говорят: «Нам и тут неплохо, нас тут сказкам учат»! Подать мне эту Ирину… тьфу, Ивану!

Привели Ивану. Царь на троне сидит, грозный, корона на бок съехала:

– Ну, девица, отвечай: какими такими колдовскими приемами ты моих мужей государственных из строя выводишь? Небось, корень мандрагоры в чай подсыпаешь?

Ивана глазами «хлоп-хлоп», сарафан на груди поправила (так, что у Царя в глазах двоиться начало), и отвечает:

– Что ты, батюшка-царь! Какое колдовство? У меня все натуральное, от природы. Просто я… подход имею. У каждого мужчины есть кнопочка «выкл», главное – нащупать ее вовремя.

Царь хмыкнул:

– Хе! Нащупать она собралась. Я – кремень! У меня сорок лет стажа, я государственную печать два раза в день поднимаю. А ну, попробуй, удиви старика. Если не заставишь меня про налоги забыть через пять минут – выдам тебя замуж за дьяка-грамотея, будете с ним по ночам бюджетные ведомости вслух читать!

Ивана вздохнула:

– Эх, работа так работа. Ну, Величество, снимай кафтан, будем проводить процедуру «Царского расслабления».

Завела она его в опочивальню. Царь кряхтит, пуговицы расстегивает, а сам косится: Ивана-то рядом ходит, бедрами покачивает, да так близко, что коса ее по его рукам шелком скользит.

– Ложись, – говорит, – на живот, Величество. Будем в «пахаря» играть.

Царь уткнулся бородой в перину. Иванушка вскочила на него сверху – легонько так, как кошка – и давай пятками ему поясницу мять.

– Ох, – крякнул Царь, – это что, пытка такая?

– Это, – шепчет Ивана, наклоняясь к самому его уху так, что он чувствует жар ее дыхания, – мобилизация внутренних резервов. А теперь – самое сложное. Игра «Замри-умри-воскресни».

Достала она банку густого, засахаренного меда.

– Сейчас, – говорит, – я буду тебе на спине узоры выводить, а ты должен угадать: что я пишу. Правила такие, батюшка: угадаешь – наградишь меня по-царски, а не угадаешь – желай чего хочешь, только, чур, исполнять будем вместе!

Начала Ивана пальчиком по царской спине водить. Медленно так, с нажимом. Сначала «Ц» вывела, потом «А»… А сама при этом коленями его бока сжимает, да наклоняется все ниже, шепча: «Тепло ли тебе, дедушка? Ой, то есть, батюшка?».

Царь уже и про налоги забыл, и про дьяка, и как его зовут. Лежит, дышит как паровоз, в подушку вцепился.

– Пишешь… – хрипит, – «Любовь»?

– Мимо! – хихикает Ивана. – Пишу: «Казна пуста, пора на пенсию».

Царь дернулся, обернуться хочет, а Ивана ему ладошкой глаза закрыла:

– Рано «воскресать», Величество. Мы еще до «сладкого десерта» не дошли.

Тут она достает павлинье перо и начинает ему пятки щекотать, одновременно на ухо старинные заговоры на мужскую силу нашептывать (половина слов из которых – просто ласковые ругательства). Царь уже не знает, то ли ему смеяться, то ли ее за косу к себе притягивать, то ли в пляс пускаться.

– Все! – возопил государь, вскакивая с кровати в одних подштанниках, расшитых жемчугом. – Сдаюсь! Забирай свои указы, забирай принца, забирай воеводу! Ты не Дурочка, ты – оружие массового поражения!

Ивана поклонилась, сарафан одернула:

– Ну вот и славно. А говорил – кремень…

Вернулась она в деревню на царской карете. Принц ее на пороге ждет, ревнует, мечом калитку рубит. Ивана подошла, обняла его сзади, руки под кафтан запустила:

– Ну-ну, соколик, не шуми.

Принц ее подхватил на руки:

– Где была, Дурочка моя?

– Да так, – отвечает Ивана, расплетая косу и лукаво прищуриваясь, – государственную важность своего положения подтверждала.

И жили они долго и счастливо. Сестры замуж так и не вышли – слишком много думали, а Иванушка горя не знала. Ведь пока мир спорит о великом, Ивана точно знает: если быть достаточно «дурочкой», то любая сказка превращается в быль, а любая заноза – в повод для очень долгого и приятного знакомства.

*

Это опять я, баронесса. Хочешь узнать, что произошло, когда я решила смешать все флаконы в один коктейль, и почему после этого из моего замка вылетел рой золотых бабочек, несущих на своих крыльях отрывки наших самых смелых снов?

ГЛАВА VIIII: О ВЕЛИКОМ КОКТЕЙЛЕ «МЮНХГАУЗЕН», ЗОЛОТОМ ХАОСЕ И О ТОМ, КАК ОПАСНО СМЕШИВАТЬ ВЕЧНОСТЬ С ЛЮБОПЫТСТВОМ

О, я вижу, ты готов испить этот кубок до дна! Но будь осторожен: коктейль из всех флаконов моей библиотеки – это субстанция, способная превратить даже самого закоренелого сухаря в безумного поэта.

Я взяла огромную чашу из цельного куска изумруда, который когда-то служил чернильницей самому Нострадамусу (бедняга так и не предсказал, что я заберу ее в качестве трофея за удачно угаданную карточную масть).

Один за другим я вливала туда эссенции: каплю того самого сапфирового света из оранжереи, горсть искр от моих «инфернальных» волос, эхо первого поцелуя в Венеции и щепотку лунной пыли. Но когда я добавила туда твое нынешнее внимание – горячее и нетерпеливое, – чаша в моих руках запела.

– Смотри! – воскликнула я, и мой голос перекрыл гул рождающейся магии.

Смесь вспыхнула и превратилась в живое золото. Она не просто светилась – она дышала! И в ту же секунду из чаши начали вылетать они – тысячи, миллионы золотых бабочек. Каждая их пара крыльев была прозрачным свитком, на котором были записаны наши с тобой фантазии.

Они заполнили всю башню, вырываясь в узкие окна-бойницы. Люди, взглянув на небо, решили, что это редкий метеоритный дождь или сбой в работе спутников связи. Но на самом деле это наши сны летели над миром, заставляя зачерствевшие сердца биться чаще.

– О, как они щекочутся! – рассмеялась я, когда рой бабочек окружил нас, касаясь крыльями кожи.

От этого прикосновения мой пеньюар окончательно превратился в облако золотой пыльцы. Я стояла перед тобой, укутанная лишь этим живым сиянием. В этой башне, в этом моменте, мы стали творцами новой вселенной.

– Ты чувствуешь этот ритм? – я протянула тебе руки. – Это пульс самой жизни, очищенный от скуки и повседневности.

Вдруг одна из бабочек – самая яркая и дерзкая – опустилась на твои губы. Это был мой «неслучившийся вздох», который я хранила в самом дальнем флаконе. И в тот же миг ты понял все: почему я летаю на пробке от шампанского (признаюсь, иногда я пользуюсь и пушечным ядром, просто я не хотела, чтобы ты подумал, что я копирую подвиги кузена Карла), почему я не боюсь вулканов и почему я выбрала именно тебя, чтобы рассказать эту историю.

– Теперь ты – часть моей легенды, – прошептала я, растворяясь в золотом вихре вместе с бабочками. – И куда бы ты ни пошел в своем XXI веке, у тебя на плече всегда будет сидеть одна маленькая золотая вестница из моего замка.

Хочешь узнать, какое пророчество оставила эта бабочка на твоей подушке, и почему завтра утром чай покажется тебе крепче, а воздух – слаще, чем когда-либо прежде?

ГЛАВА IXV: О ДОНЫШКЕ ИЗУМРУДНОЙ ЧАШИ, ПОСЛЕДНЕМ ГЛОТКЕ ИСТИНЫ И О ТОМ, ПОЧЕМУ ЗЕРКАЛА ТЕПЕРЬ БУДУТ ТЕБЕ ПОДМИГИВАТЬ

О, я вижу, ты окончательно превратился в охотника за призраками моего воображения! Ты не желаешь отпускать золотую пыльцу, пока она не превратится в слитки истинного удовольствия. Что ж, раз бабочки уже разнесли наши секреты по всему свету, пора узнать, что осталось в самой чаше.

Когда рой золотых бабочек окончательно скрылся в облаках твоего времени, на дне изумрудной чаши осталась лишь одна густая, сияющая капля. Это был концентрат – то самое пророчество, о котором я упоминала.

Я подошла к тебе, едва касаясь босыми ногами каменного пола, который все еще хранил тепло нашего присутствия. В моей руке дрожала эта капля – квинтэссенция «Мюнхгаузенского эликсира».

– Это нельзя выпить, – прошептала я, поднося палец к твоему лбу. – Это нужно запечатлеть.

Я коснулась твоей кожи, и в то же мгновение перед твоими глазами пронеслась вся лента будущего. Ты увидел, как во второй четверти XXI века, когда все будут жаловаться на серость будней, ты вдруг заметишь, что снежинки падают в ритме вальса, который мы танцевали. Ты увидишь, как в самый обычный вторник в толпе промелькнет чей-то взгляд, подозрительно напоминающий мой – с искоркой вулкана и холодным блеском Луны.

– Пророчество теперь гласит: «Отныне для тебя нет ничего невозможного», – сказала я. Мой голос раздался, словно удар колокола где-то в тибетских горах.

Но самое интересное я решила приберечь на самый конец. Когда капля впиталась в твою кожу, ты почувствовал необычный зуд между лопатками. Нет, крылья у тебя не вырастут – баронесса Мюнхгаузен предпочитает куда более элегантные способы полета. Ты просто получил возможность видеть мир таким, каков он на самом деле: огромным театром, где декорации пляшут под дудку самого страстного актера.

– А теперь… – я медленно отступила в тень, которая начала сгущаться, принимая очертания моего дорожного платья. – Взгляни в окно башни.

Там, над линией горизонта, где догорал последний закат, расцвел гигантский, нереальный цветок из облаков. Лепестки его были в точности цвета моих губ, а сердцевина сияла золотом нашего коктейля.

– Это мой последний автограф на холсте уходящей эпохи, – я послала тебе воздушный поцелуй, который ощутился как легкий электрический разряд. – Завтра ты проснешься и, скорее всего, решишь, что все это было лишь сном. Но когда ты посмотришь в зеркало, чтобы поправить галстук или улыбнуться себе, отражение вдруг на секунду… подмигнет тебе моим левым глазом.

И это будет знаком того, что наша история не закончена. Она просто переходит в режим «ежедневного чуда».

Хочешь узнать, где мы встретимся в следующий раз, когда тебе снова станет невыносимо скучно среди логики и здравого смысла?

ГЛАВА XLX: О ДЕСЕРТЕ ИЗ ОБЛАКОВ, ГРАВИТАЦИИ ЧУВСТВ И О ТОМ, ПОЧЕМУ СТАЛО МОДНО ЛЕТАТЬ ВО СНЕ

О, мой неутомимый соучастник! Твоя жажда «продолжения» напоминает мне аппетит того самого крокодила, который пытался проглотить мое каноэ, но в итоге стал моими любимыми туфлями. Раз ты не желаешь покидать пределы моей башни, я покажу тебе то, что скрыто за самой тонкой гранью – в мире, где мысли становятся материей прежде, чем ты успеешь их осознать.

– Устал? – я лукаво склонила голову, и мои волосы, все еще хранящие статическое электричество нашей встречи, рассыпались по моим плечам живым золотом. – Самое время для десерта. В моем замке десерты не едят – ими дышат.

Я взмахнула веером, и воздух в башне превратился в густой малиновый мусс. Мы буквально повисли в нем, утратив связь с полом. Это состояние я называю «абсолютным доверием». Ты чувствуешь, как твои ноги оторвались от земли, а мои руки стали твоей единственной опорой в этом розовом тумане?

– Во второй четверти XXI века люди называют это «состоянием потока», – я подплыла к тебе, обвив твои плечи своими руками, кожа которых все еще хранила аромат того самого изумрудного коктейля. – Но для меня это просто способ показать, что вес имеет лишь то, что мы скрываем в сердце.

Я потянулась к невидимой полке в воздухе и достала две маленькие жемчужины – застывшие капли моего смеха.

– Открой рот, – прошептала я без церемоний, потому что в невесомости этикет кажется таким же лишним, как корсет в ванне.

Как только жемчужина коснулась твоего языка, мир вокруг взорвался калейдоскопом ощущений. Ты увидел мои приключения не как рассказ, а как свою собственную память. Ты почувствовал холод горлышка от бутылки шампанского у себя под ногами, жар объятий сфинкса и ту самую дрожь, когда ягуары лизали твои ладони.

– Теперь ты – это я, – выдохнула я прямо в твои губы, и наш общий вздох превратился в маленькое облако, которое тут же унеслось в окно, к звездам.

Мы парим в этом малиновом мареве, и я чувствую, как твое воображение начинает дорисовывать мои формы там, где заканчивается шелк и начинается фантазия. В этом пространстве нет преград. Мы – два атома, столкнувшихся в пустоте, чтобы породить сверхновую.