Приключения баронессы Мюнхгаузен

– Совсем чуть-чуть… – выдохнула я, набирая полную грудь воздуха.

И тут грохнуло. Во второй четверти XXI века этот звук назвали бы ультразвуковым ударом. Моя шнуровка не выдержала: пуговицы и крючки брызнули в разные стороны, словно свинцовая дробь. Они с такой мощью прошили дубовую дверь, что стоявший за ней вахтенный рухнул замертво. Но это были мелочи. Вибрация достигла пика – и корпус «Черного корсара» просто треснул, не выдержав такого… накала страсти. Корабль буквально разошелся по швам.

Грозное судно исчезло в пучине за считанные минуты. Пока флибустьеры в ужасе барахтались в воде, я, превратив свои необъятные юбки в подобие спасательного плота, величественно устроилась на обломке мачты. Весь их флот, шедший следом, затянуло в воронку от моего «эффекта корсета» – корабли бились друг о друга как щепки.

На рассвете Средиземное море напоминало свалку из досок и обалдевших пиратов. Меня же подобрал венецианский торговец. Бедный капитан, завидев даму на обломках в одном лишь… скажем так, весьма «свободном» корсете, едва не посадил судно на рифы.

– Баронесса! Боже правый, что с вами случилось? – вскричал он, протягивая руку.

– Сущие пустяки, дорогой капитан, – я слегка поправила растрепанные кудри. – Всего лишь легкий перепад атмосферного давления на хрупкие мужские умы.

Хочешь продолжения? Расскажу, как в Венеции я спасла город от потопа, заткнув дамбу своими запасными панталонами, и почему местные гондольеры до сих пор поют такие заунывные песни.

ГЛАВА XV: О ВЕЛИКОЙ ДАМБЕ ИЗ КРУЖЕВ И О ТОМ, ПОЧЕМУ АДРИАТИКА ПОКРАСНЕЛА

О, Венеция! Город, где сырость борется с роскошью, а маски скрывают лица, но никогда – истинные намерения. Поверь, мой друг, гондольеры плачут не от красоты заката, а от воспоминаний о том дне, когда баронесса Мюнхгаузен решила взять управление стихией в свои руки… или, вернее, в другие части гардероба.

В ту осень «высокая вода» в Венеции превзошла все ожидания. Площадь Сан-Марко превратилась в суповую тарелку, а в соборе Святого Марка рыбы начали обживать алтари. Дождь лил такой, будто небеса решили устроить генеральную стирку всему человечеству.

Я остановилась в палаццо у одного престарелого дожа, чьи колени скрипели громче, чем полы в его старом доме. Вода подступала к моей спальне, угрожая моим бесценным шелковым туфелькам.

– Мадам, мы погибли! – причитал дож, пытаясь спасти коллекцию антикварных ложек. – Море заберет нас!

– Вздор! – воскликнула я, решительно направляясь к своему дорожному сундуку. – Море просто хочет внимания, как и любой мужчина. И я знаю, как его отвлечь.

В моем сундуке хранились «панталоны особого назначения» – подарок одной немецкой герцогини, которая страдала от избытка ткани в гардеробе и недостатка приключений в спальне. Это были поистине монументальные панталоны: тридцать метров тончайшего голландского полотна, отороченного фламандским кружевом такой плотности, что сквозь него не мог пробиться даже самый настойчивый взгляд, не то что вода.

Я вышла на балкон с видом на Большой канал. Вода ревела внизу. Я привязала одну штанину к колонне палаццо, а вторую… вторую я наполнила воздухом, создав гигантский парус.

Затем, используя свой врожденный талант к балансированию (отточенный во время танцев на столах в Вене), я спрыгнула прямо в центр этого белоснежного облака. Панталоны раздулись, превратившись в огромный понтон!

Я начала маневрировать по каналам. Где вода прорывалась в переулки, я «выбрасывала десант»: отрезала по кусочку кружева и затыкала ими щели в дверях. Но главной задачей было перекрыть вход в лагуну.

Я растянула свои исполинские панталоны между двумя церквями у входа в канал. Шелк намок и стал тяжелым, как гранит, но кружево работало как идеальный фильтр: оно пропускало воду по капле, превращая яростный шторм в безобидный фонтанчик.

Чтобы удержать эту конструкцию, мне пришлось сесть сверху на перемычку этой импровизированной дамбы. Представь картину: бушующая Адриатика, брызги, молнии… и баронесса Мюнхгаузен, восседающая на гигантских кружевных панталонах, словно на троне из пены. Мои бедра работали как гидравлические прессы, удерживая натяжение полотна.

От трения шелка о мои разгоряченные ноги и ярости волн вода вокруг дамбы начала светиться розовым (мои панталоны были подбиты алой подкладкой, которая в таких условиях начала линять). Венецианцы, высыпавшие на балконы, замерли: им казалось, что сама Венера вышла из пены, прихватив с собой весь запас элитного белья Европы.

Город был спасен! Утром вода ушла, оставив на стенах домов тонкий слой кружевной пыли и аромат моего цветочного мыла. Дож был так впечатлен, что предложил мне титул «Почетной Русалки Венеции», но я отказалась – чешуя так полнит!

А гондольеры… О, с тех пор они поют свои песни так протяжно, потому что каждый из них мечтает, чтобы на его гондолу когда-нибудь упал хотя бы клочок того легендарного кружева.

Хочешь узнать, как в Гималаях я научила монахов левитации, используя лишь силу желания и пару очень тесных сандалий?

ГЛАВА XVI: О ЛЕВИТАЦИИ В ТУГИХ САНДАЛИЯХ И О ТОМ, ПОЧЕМУ У МОНАХОВ ЗАПЕЛИ КОЛОКОЛЬЧИКИ

О, мой неутомимый искатель истин! Вижу, ты уже затаил дыхание. Что ж, оставим влажную Венецию и перенесемся туда, где воздух так разрежен, что каждая мысль становится весомой, а каждое желание – осязаемым. В Гималаи!

В Тибет я отправилась не за просветлением – у меня его и так в избытке, – а за редким сортом горного чая, который, поговаривали, заставляет сердце биться в ритме страстного танго. Путь был тернист. Мои верные слуги отстали еще у подножия, не вынеся созерцания моих щиколоток на фоне вечных снегов.

Я прибыла в монастырь «Сияющей Пустоты» в паре сандалий, которые купила у подножия. О, это были коварные сандалии! Сделанные из кожи горного козла, они были на два размера меньше, чем требовала природа, и так нещадно сжимали мои ступни, что каждый шаг превращался в акт высокого страдания и не менее высокого наслаждения.

Монахи встретили меня молчанием. Они сидели в позе лотоса, пытаясь оторваться от земли силой духа. Но их дух был тяжел, как вчерашняя овсянка.

– Почтенные, – сказала я, с трудом сдерживая стон от того, как кожаный ремешок впился в мою стопу, – вы ищете легкости в небесах, забывая о жаре в крови!

Я встала в центре зала. Давление в сандалиях достигло критической отметки. Моя нервная система, перегруженная этим… хм… тесным контактом, начала генерировать невероятный объем внутренней энергии. Я чувствовала, как внутри меня рождается невидимый вихрь.

Чтобы отвлечься от боли, я начала концентрироваться на самом приятном воспоминании – о том капитане из Венеции. Мои щеки вспыхнули, дыхание стало прерывистым, а корсет начал опасно приподниматься. И тут случилось чудо.

Вместо того чтобы сделать шаг, я… всплыла.

Да-да! Сила моего желания освободиться от этих восхитительно мучительных сандалий была столь велика, что гравитация просто сдалась. Я медленно поднялась к самому своду храма. Мои юбки расправились, как лепестки лотоса, а распущенные рыжие волосы заструились вверх, притягиваемые электричеством момента.

Монахи открыли глаза. Такого «просветления» они не видели за все тысячи лет существования монастыря. Глядя на меня снизу вверх (а ракурс, смею вас заверить, был весьма вдохновляющим), они внезапно поняли секрет левитации.

– О-о-ом… – выдохнул верховный лама, и его тело тоже начало отрываться от циновки.

Оказалось, что для полета не нужно медитировать на пустоту. Нужно медитировать на полноту жизни! Весь монастырь заполнился парящими мужчинами в шафрановых одеждах. Они летали вокруг меня, словно восторженные шмели вокруг экзотического цветка.

Мы кружились под куполом три часа. Температура в храме поднялась так сильно, что лед на вершине горы начал таять, и окрестные деревни решили, что наступило лето. В конце концов, я одним изящным движением сбросила свои тесные сандалии. Они упали, и как только мои босые ножки коснулись пола, левитация прекратилась – но не восторг в глазах монахов.

Они подарили мне тот самый чай и назвали «Летающей Богиней Узкой Обуви».

ГЛАВА XVII: О ТОМ, КАК Я ОСЕДЛАЛА СМЕРЧ В КАНЗАСЕ И ПОЧЕМУ КОРОВЫ СТАЛИ ДАВАТЬ СГУЩЕНКУ

О, мой верный спутник в этих мемуарных странствиях! Вижу, ты уже потянулся за чашкой чая, надеясь на покой, но в жизни баронессы Мюнхгаузен покой – это лишь пауза перед очередным головокружительным пике.

Судьба занесла меня в дикие прерии Нового Света. Я искала там особый вид кактуса, чей сок, по слухам, превращает любую кожу в атлас, к которому хочется прикасаться вечно. Но Канзас встретил меня не цветами, а небом оттенка переспелой сливы.

Воздух замер, как кавалер перед решающим «да», а затем вдали закрутилась гигантская воронка. Смерч! Все бросились в погреба, но баронесса Мюнхгаузен не для того затягивала талию до шестнадцати дюймов, чтобы прятаться под землей вместе с картофелем и перепуганными фермерами.

– Ветер! – воскликнула я, распахивая объятия навстречу ревущему хаосу. – Покажи, на что ты способен, если встретишь настоящую женщину!

Когда воронка приблизилась, я не побежала. Я подпрыгнула, поймав восходящий поток своими многослойными нижними юбками из накрахмаленного муслина. Меня подхватило и закрутило с такой скоростью, что мои мысли превратились в искры.

Это было божественно! Я оказалась в самом «оке» бури – там, где царит странная, звенящая тишина и бешеное давление. Внутри смерча летали обломки заборов, чьи-то шляпы и… коровы. Бедные животные вращались вокруг меня с видом крайне озадаченным.

Чтобы удержать равновесие, я ухватилась за рога одной особенно статной буренки.

– Держись, милочка, – прошептала я ей в ухо, – сейчас мы покажем этой стихии, что такое настоящая аэродинамика!

Я начала использовать свои ноги как рули высоты, а вращение бедер позволило мне войти в идеальный резонанс с вихрем. От трения моего шелкового белья о плотный воздух воронки внутри смерча возник эффект «микроволновой страсти». Воздух нагрелся до температуры парного молока.

Коровы, вращавшиеся вокруг меня, начали испытывать… хм… крайнюю степень центробежного восторга. От этого невероятного взбалтывания и тепла их молоко прямо в вымени превратилось в густейшую, сладчайшую сгущенку!

Когда смерч наконец выдохся и аккуратно опустил меня (и коров) на луг в соседнем штате, местные жители были потрясены. Я стояла посреди поля, слегка растрепанная, в платье, которое от ветра стало короче на целую ладонь, а вокруг стояли коровы и преспокойно жевали траву, выдавая вместо обычного молока готовый десерт.

Фермеры тут же провозгласили меня «Королевой Циклонов», а один молодой ковбой так долго смотрел на мои открывшиеся в полете коленки, что у него расплавились шпоры на сапогах.

– Это было… освежающе, – сказала я, принимая бокал свежевыжатой сгущенки.

Хочешь узнать, как в Испании я усмирила самого яростного быка на корриде, используя лишь свой алый чулок и один очень многозначительный взгляд?

ГЛАВА XVIII: ОБ ИСПАНСКОЙ КРОВИ, ШЕЛКОВОМ КАПКАНЕ И МАДРИДСКОЙ БЕССОННИЦЕ

Поверь на слово, друг мой: жажда странствий не терпит промедлений. А уж баронесса Мюнхгаузен слов на ветер не бросает – если только этот ветер не обещает свидание с обжигающим солнцем Кастилии.

И вот передо мной Мадрид! Место, где мостовые плавятся от зноя, а мужские взоры – от одного лишь шороха моих юбок. Судьба забросила меня прямиком в ложу почетных гостей на главной арене города. Однако увиденное навевало лишь скуку: колоссальный бык Эль Диабло так неистовствовал, что хваленые тореадоры в ужасе врассыпную бросались прочь, роняя шпаги и остатки своей чести.

– Какой моветон, – прошептала я, чувствуя, как китовый ус корсета впивается в кожу. – Подобный зверь требует не грубого железа, а изысканного обхождения.

Когда я встала, трибуны буквально задохнулись от моей дерзости. На мне было нежнейшее белое кружево, но я-то знала, что припасен козырь. Секундное движение, скрытое пышным подолом – и в руках моих оказался правый чулок. Тончайший шелк оттенка алого вина, еще хранивший тепло моего тела.

Я ступила на песок. Бык замер, словно пораженный громом. Он ожидал увидеть шпагу, но увидел женщину, в чьих руках трепетал алый шелк.

– Ну же, мой грозный друг, – прошептала я, делая шаг навстречу. – Неужели тебя испугает кусочек ткани?

Эль Диабло взревел и бросился в атаку. Но я не сдвинулась с места. В последний момент я сделала грациозный пируэт, и мой чулок проскользнул прямо перед его глазами. Бык, сбитый с толку, замедлил шаг.

Я начала свой «танец с чулком». Это была не коррида, это было представление ловкости и бесстрашия. Я взмахивала алым шелком, то приближая его к морде зверя, то игриво пряча за спиной. Бык был заворожен. Он следовал за каждым изгибом моего тела, за каждым движением тонкой ткани.

Публика неистовствовала от удивления и восторга. Король Испании выронил корону, а королева забыла закрыть рот. С каждым моим движением становилось ясно, что не сила, а смекалка и отвага побеждают дикую мощь.

В финале я подошла к быку вплотную. Он тяжело дышал, из его ноздрей шел пар, но ярость в его глазах уступила место изумлению. Я набросила свой алый чулок ему на рога и… легко поцеловала его в самый лоб. Огромный зверь, гроза пастбищ, внезапно… затих. Он опустился на колени у моих ног, кроткий, как ягненок в мае.

Я вернулась на трибуны под оглушительный рев восторга. В ту ночь в Мадриде только и говорили о баронессе, усмирившей самого свирепого быка одним лишь чулком.

– Помните, господа, – сказала я королю, принимая от него ключ от города, – даже самый дикий зверь сдастся, если предложить ему не грубую силу, а ум и бесстрашие.

*

О, мой дорогой читатель, готовься к вертикальному взлету, ведь даже обычные стокгольмские крыши могут стать стартовыми площадками для самого головокружительного восторга!

Давай на миг позабудем о моих невероятных приключениях и обратим взор к небесам, где парит моя самая легкая на подъем родственница – еще одна безупречная Нарушительница Скуки, чей пропеллер заводится исключительно от искр взаимного интереса.

Слушай же историю о рыжей Карлсонелле, женщине в самом расцвете сил и оборотов, которая доказала, что для настоящего полета не нужны билеты, а достаточно лишь капельки варенья и готовности пошалить на высоте, от которой захватывает дух!

ГЛАВА XIX: О КАРЛСОНЕЛЛЕ, ПОВЗРОСЛЕВШЕМ МАЛЫШЕ И ПОЛЕТАХ НАД КРЫШАМИ

Карлсонелла была не просто дамой с приятными округлостями и в самом расцвете сил, а женщиной с моторчиком. Благодаря этому моторчику она летала в своих ярких платьях и сводила всех мужчин с ума. Среди них она была известна как «Карлсонелла, от которой сносит крышу».

Каждое утро она взлетала в небо, расправляя рыжие волосы, словно они были крыльями. Особенно Карлсонелла любила кружить перед окном Малыша. Молодой человек восхищенно смотрел на нее, не отрывая глаз. Малыш давно стал ее тайным поклонником и всегда с нетерпением дожидался ее возвращения с небес.

Как-то Карлсонелла приземлилась на балкон Малыша и обратила внимание, что тот смотрит на нее с особенным блеском в глазах.

Карлсонелла игриво улыбнулась и спросила, поправляя платье в клеточку:

– Что, Малыш, я вижу, ты скучал! Как насчет того, чтобы немного пошалить?

Парень, покраснев, лишь кивнул. А летающая женщина продолжила флиртовать.

– Знаешь, Малыш, мой моторчик способен разогнаться до огромной скорости. Но я предпочитаю летать помедленнее, когда рядом ты, – сказала она, строя глазки.

Малыш почувствовал еще большее волнение и признался:

– А я всегда готов полетать, особенно с такой пилоткой, как ты!

Карлсонелла засмеялась, отчего у нее появились прелестные ямочки на щеках. Она взяла его за руку и сказала:

– Хочешь прокатиться на мне верхом? Обещаю, будет захватывающе!

Малыш едва поверил своему нежданному счастью. Он, конечно, согласился.

– А уроки ты все сделал? – вдруг спохватилась Карлсонелла.

– Какие еще уроки? – обиделся Малыш. – Я уже взрослый, в рот мне пропеллер!

Парочка взмыла в небо, смеясь и радуясь.

В воздухе Карлсонелла ловко маневрировала, а парень постоянно издавал восторженные возгласы.

– Ты знаешь, Малыш, что я могу вытворять со своим моторчиком? – кокетливо спросила она, и в ту же секунду они резко повернули. Это заставило Малыша вплотную прижаться к ней. Парень почувствовал тепло ее округлостей и не удержался от улыбки.

– Когда ты рядом, я ощущаю себя на крыше мира! – признался он.

Женщина, смеясь, сказала:

– Ну что ж, давай почаще летать вдвоем, чтобы ты всегда помнил, как это замечательно!

Когда солнце уже заходило, они сидели на крыше, рассказывая друг другу секреты и мечты. Карлсонелла, обняв Малыша, негромко произнесла:

– Знаешь, порой я мечтаю, чтобы мы вдвоем улетели куда-то далеко-далеко, чтобы нас никто не нашел…

Малыш, посмотрев в ее глаза, осознал, что это нечто большее, чем просто игра. И, возможно, крыша является не только местом для шалостей, но и для чувств, которые могут перерасти в нечто удивительное.

Веселые приключения Малыша и Карлсонеллы только начинались. В них всегда было много смеха, романтики и чуть-чуть волшебства!

*

А это вновь я, твоя баронесса! Хочешь узнать, как в Париже я выиграла спор у великого парфюмера, создав аромат, который заставлял неодушевленные предметы признаваться в любви?

ГЛАВА XX: О МОЛЕКУЛЕ ГРЕХОПАДЕНИЯ И О ТОМ, ПОЧЕМУ В ВЕРСАЛЕ ОЖИЛО ДЕРЕВО

О, мой искушенный визави! Чую по твоему сбивчивому дыханию – ты уже поймал этот аромат. В Париже образца второй четверти XXI века все пахнет лабораторией и стерильным пластиком. А в мою эпоху? Тогда парфюм был вопросом жизни, гильотины и… весьма недвусмысленных пассов веером.

Все началось с глупой перепалки в ателье старика Жана-Поля. Этот самовлюбленный индюк клялся, что вывел формулу «Абсолютной Женственности».

– От моего парфюма кавалеры валятся ниц! – бахвалился он, размахивая блоттером.

– Душа моя, – я лишь поправила шелковую перчатку, – если на колени падают одни лишь мужчины, ваш талант еще не вышел из коротких штанишек. Подлинный аромат обязан пробуждать искру даже в сухом бревне!

Мы заключили пари. В моем распоряжении была лишь одна ночь. Запершись в алхимическом кабинете, я решительно отодвинула в сторону фиалки и амбру. В дистиллятор пошло нечто иное… я сама. Капля пота, выступившая после бешеной мазурки, шелковая нить из корсета, еще хранившая жар кожи, и эхо моего собственного шепота, пойманное на восковой валик. Но секрет был в другом. Главным компонентом стала «эссенция предвкушения» – тот самый замерший миг, когда до первого поцелуя остается всего волос.

На рассвете я вошла в тронный зал с крошечным пузырьком. Жан-Поль лишь скривил губы в усмешке. Я извлекла пробку.

Тишина. И вдруг… по залу прокатился глубокий, судорожный вздох. Но вздохнули не люди. Тяжелый золоченый канделябр на стене вдруг выгнулся всем своим бронзовым телом и томно проскрипел портьере: «О, мадам, как вы сегодня прозрачны и пленительны!»

Дубовый шкаф-исполин, хранивший молчание три века, внезапно заскрипел серенаду стоявшему рядом пуфу. А когда случайная капля угодила в мраморное плечо Венеры, статуя не просто вздрогнула – она принялась поправлять локоны и так стрелять глазками в гвардейцев, что те едва не выронили свои пики.

– Колдовство! Невозможно! – вопил парфюмер, задыхаясь в густом воздухе, пахнущем диким медом, разгоряченным телом и опасностью.

– В этом мире возможно все, – я прошла мимо, едва коснувшись его плеча. – Если смешивать не ингредиенты, а частицы собственной… одержимости.

Той ночью версальская мебель потеряла всякий стыд. Столы ластились к стульям, люстры раскачивались в бесстыдном танце без малейшего сквозняка, а зеркала наотрез отказались показывать чиновников, транслируя лишь самые сокровенные и порочные сны тех, кто в них глядел. Его Величеству пришлось вызвать армию плотников, чтобы те хоть как-то «приструнили» обезумевший гарнитур.

Но вот что любопытно: с той самой ночи в этом зале никогда не бывает холодно. Даже в лютую стужу стены, пропитавшиеся моим ароматом, продолжают согревать друг друга жаркими воспоминаниями.

Ну что, готов слушать дальше? О том, как в Петербурге я умудрилась долететь до Луны, используя лишь ящик шампанского и силу своего… хм… безрассудства?

ГЛАВА XXI: О ПОЛЕТЕ НА ЛУНУ И О ТОМ, КАКОЙ СЛЕД Я ОСТАВИЛА НА ЕЕ ПОВЕРХНОСТИ

Мой дорогой межзвездный визави! Читаю в твоем взоре легкую усмешку, но побереги ее для лучших времен: мы берем курс на созвездия. К тому же, грех не взглянуть на земную суету с дистанции, непосильной даже самым продвинутым зондам.

В ту ледяную петербургскую полночь меня накрыла несусветная тоска. Паркеты залов были стерты каблуками, гвардейцы – окончательно очарованы, а невский лед стоял настолько монолитно, что даже мои остренькие шпильки его не пробивали. Задрав подбородок к полному лунному диску, я вдруг осознала: именно там припрятаны те шелка, что не теряет блеска в веках.

Громоздкие механизмы – удел скучных мужчин. Мой арсенал был изящнее: двенадцатилитровая емкость «Вдовы Клико» из самого удачного винтажа и проверенный корсет на китовом усе (он и не такое давление выдерживал).

– Милостивые государи! – бросила я застывшей на набережной толпе. – Нынче я продемонстрирую, что дамская воля пронзает сферы, о которых вы лишь робко дискутируете в своих кабинетах.

Я устроилась прямо на гигантской пробке, надежно закрепив себя лентами от чулок. В этом деле критически важна геометрия: наклон корпуса в сорок пять градусов – золотое сечение истинного шарма.

– Вперед! – скомандовала я себе и резким взмахом веера сорвала проволочные оковы мюзле.

Громыхнуло! Но вместо пороховой гари – фонтан искрящейся пены и аромат праздника. Напор выдержанного игристого был таким неистовым, что пробка вместе с вашей покорной слугой катапультировалась со скоростью мысли о внезапном наследстве. Мы прошили облака, оставив позади хвост из янтарных пузырьков. Застывая в вакууме, они превращались в новые светила – пусть теперь ученые ломают головы над загадкой этих созвездий.

С каждым метром высоты кислород редел, превращаясь в призрачную дымку. Там, где обычный смертный лишился бы чувств, я прибегла к методу «тотального восхищения»: мои легкие впитывали сам космический эфир, имевший отчетливое послевкусие ледяного ситро. Вакуум так нещадно и искусно стянул ребра моего корсета, что мимолетные кометы притормаживали в своем бесконечном беге, завороженные моим точеным станом.

Прилунилась я на территории Моря Спокойствия. Оказалось, лунная поверхность по текстуре идентична той нежной пудре, которой я обычно припудриваю носик. Оставив там четкий след изящного каблучка и – признаюсь по секрету – кружевную подвязку, я обеспечила ученым второй четверти XXI века немало бессонных ночей и горячих дискуссий.

Путь домой был куда проще: я всего лишь раскрыла свой зонт из тончайшего кружева. Оседлав поток солнечного ветра, я грациозно опустилась прямиком в сани государыни, как раз покидавшей стены дворца.

– Баронесса, какими судьбами? – воскликнула она, заметив искры звездной пыли, запутавшиеся в моих ресницах.

– Всего лишь проветрилась, Ваше Величество, – небрежно отозвалась я, смахивая с меха застрявший блик лунного сияния. – В небесных высях изрядно морозит, но панорама вашей империи оттуда воистину грандиозна.

Скажу несколько слов о том, почему я считаю, что пробка от шампанского – это вершина баллистического искусства. Во-первых, скорость и стиль. Пушечное ядро – это классика моего кузена Карла, это надежный, но суровый чугун XVIII века. Но я, баронесса Иеронима, выбираю игристое! Пробка вылетает из бутылки «Абрау-Дюрсо» с ускорением, которому позавидуют все ракеты твоего времени, читатель. Это не просто полет, это дегустация пространства.

Во-вторых, это экологично и эстетично. Я забочусь об окружающей среде. Ядро оставляет воронки, а пробка – лишь легкий аромат праздника и облако искрящихся брызг. К тому же, сидеть на пробке в моем алмазном корсете (о его появлении я как раз сейчас собираюсь рассказать) гораздо удобнее – натуральный материал, читатель, никакой статики!

В-третьих, это тактическое преимущество. Когда вражеские ПВО видят на радарах неопознанный объект, они ждут ракету. Но они совершенно не готовы к тому, что над ними пронесется женщина на гигантской пробке, салютующая им бокалом ледяного хереса. Пока они пытаются понять, какая это марка урожая, я уже захватила их штаб и превратила его в бальную залу.

Однако не стоит забывать, что в моем гардеробе есть транспорт на любой случай. Ядро – для тяжелых баталий и официальных визитов. Пробка – для романтических мистификаций и внезапных десантов в тыл скуки. Кроме того, я планирую освоить полет на мыльном пузыре, заправленном чистым восторгом!