Приключения баронессы Мюнхгаузен

Знай, мой любимый читатель, истинная леди никогда не летает на одном и том же два дня подряд. Сегодня – пробка, завтра – ядро, а послезавтра – сам солнечный луч будет шнуровать мои сандалии! Ну что, нальем еще по одной, чтобы проверить, хватит ли нам давления для полета до ближайшего созвездия Иронии?

Желаешь ли услышать, как я спустилась в жерло кипящей Этны, чтобы доверить укладку самому горячему стилисту в истории, и по какой причине мои локоны теперь не распрямляются даже под самым суровым ливнем?

ГЛАВА XXII: О ПРИЧЕСКЕ В СТИЛЕ «ИНФЕРНО», ГОРЯЧЕМ ПРИЕМЕ ГЕФЕСТА И О ТОМ, ПОЧЕМУ ЭТНА ДО СИХ ПОР ВЗДЫХАЕТ

О, мой пламенный друг! Вижу, в твоих глазах уже пляшут искорки. Что ж, приготовься: мы отправляемся туда, где земля дышит огнем, а страсть плавит даже самый холодный рассудок.

Мои волосы – это мое проклятие и мой триумф. В ту зиму петербургская сырость так их усмирила, что они стали прямыми и послушными, как воспитанницы Смольного монастыря. Для баронессы Мюнхгаузен это было невыносимо! Мне требовался объем, мне требовалась энергия, мне требовался сам огонь преисподней.

Я прибыла к подножию Этны в одном лишь легком шелковом капоте – ведь я знала, что внутри будет жарко. Проводники-сицилийцы крестились и предлагали мне осла, но я лишь рассмеялась.

– Осел? Для женщины, которая летала в космос на пробке от шампанского? – я щелкнула веером. – Мне нужен прямой спуск в самое сердце!

Я нашла жерло, от которого веяло жаром, как от влюбленного итальянца. Не мешкая, я использовала свои панталоны как парашют (я всегда беру запасные, вы же помните венецианскую историю?) и прыгнула в бездну.

Внутри вулкана было великолепно. Потоки лавы бурлили, напоминая густое малиновое варенье. В самом центре, у огромной наковальни, трудился некто, подозрительно похожий на античного бога, но с манерами лучшего парикмахера с Рю-де-ла-Пе.

– Милый мой, – сказала я, сбрасывая капот и оставаясь в одном лишь корсете из огнеупорного атласа, – мои локоны нуждаются в решительном обновлении. Сделайте мне что-нибудь… взрывное!

Он не произнес ни слова, лишь его глаза вспыхнули ярче магмы. Вместо щипцов он использовал разряды статического электричества, а вместо лака – пар из серных источников. Он накручивал мои пряди на раскаленные стержни из чистого обсидиана. Температура была такой, что мой корсет начал светиться вишневым цветом, а кожа стала гладкой и сияющей, как жемчуг в кипятке.

Процесс был… волнующим. Каждый раз, когда его горячие пальцы касались моей шеи, вулкан содрогался от мощного подземного толчка. Сицилийцы наверху, должно быть, решили, что настал конец света, но это был всего лишь финал моей укладки.

Когда я взглянула в зеркало из расплавленного серебра, я ахнула. Мои волосы превратились в каскад золотых колец, которые не просто вились – они светились изнутри и слегка искрили при каждом повороте головы.

– Шедеврально! – воскликнула я и, в знак благодарности, оставила «мастеру» поцелуй, от которого по склонам вулкана потекли новые потоки лавы.

Я выбралась наружу, верхом на мощном выбросе пепла, элегантно восседая на нем, словно на пуховой перине, о чем подробнее расскажу в следующей главе. Сейчас же отмечу, что с тех пор мои волосы не берет ни дождь, ни ветер, ни даже скука. Они всегда сохраняют ту самую температуру… искушения.

ГЛАВА XXIII: О ТОМ, КАК Я ОСЕДЛАЛА ПЛАМЯ И ПОЧЕМУ МОЙ КОРСЕТ ТЕПЕРЬ КРЕПЧЕ ЛЮБОГО АЛМАЗА

Вижу, читатель, ты любишь погорячее! Что ж, давай вернемся в то пекло, где мой гардероб прошел проверку, способную испепелить все живое.

Представь: я в самом нутре Этны. Волосы после укладки «инферно» рассыпают искры, а мой «мастер» только что почувствовал на своей щеке поцелуй такой силы, что кислород вокруг превратился в густую плазму. Но вот незадача – раскаленная порода решила, что ей тесно, и уровень магмы стал подниматься, грозя сожрать мой лучший дорожный костюм.

В этот миг корсет из огнеупорного атласа вспыхнул так, будто в ткань вплели вены самой Вселенной. Обычный китовый ус внутри него под давлением немыслимого жара и, признаться, моей бешеной внутренней искры, прошел мгновенную эволюцию: превратился в графит, а следом – в гибкое алмазное волокно.

– Я ухожу, дорогой, – бросила я кузнецу-стилисту, поправляя прядь, которая теперь могла бы резать зеркала. – Но идти пешком – это моветон.

Мой взгляд упал на перегретый гейзер, готовившийся выплюнуть в небо тонны пепла. Не раздумывая, я запрыгнула на кусок базальта, по форме напоминавший изящную кушетку.

– В будущем это назовут реактивной тягой, – расхохоталась я, когда лавовый поток подбросил мою каменную лодку. – А для меня это просто экспресс до берега!

Я затянула свой новый, теперь уже алмазный корсет до хруста. Это превратило мой силуэт в идеальное аэродинамическое крыло. Когда грянул взрыв гейзера, я не просто вылетела из кратера – я величественно заскользила над Сицилией, оставляя в небе след из искр и тонкий аромат подпаленного дорогого шелка. Мой корсет перестал быть просто одеждой, превратившись в неуязвимую броню, сохранившую стройность талии даже в эпицентре катастрофы.

Я рухнула в прибрежные воды Таормины. Море вскипело, спрятав меня в облаке пара. Когда туман осел, я вышла на песок в своем сияющем облачении. Бедные рыбаки решили, что перед ними – сама Венера, только что вернувшаяся с очень буйной вечеринки.

– Баронесса, ваш наряд… он же светится! – ахнул кто-то из них.

– Это не наряд, милый, – ответила я, выжимая пряди, с которых на песок сыпались крошечные стеклянные капли. – Это – послевкусие страсти.

С того дня мой корсет игнорирует пули, кинжалы и даже само время. Он стал вечным – таким же, как мой аппетит к приключениям.

Хочешь узнать, как однажды в джунглях Амазонки я приручила стаю ягуаров, научив их танцевать менуэт, и почему их пятна теперь напоминают узоры на моих любимых чулках?

ГЛАВА XXIV: О ГРАЦИОЗНОМ КОШАЧЬЕМ МЕНУЭТЕ И КОВАРСТВЕ ШЕЛКОВЫХ ПОДВЯЗОК В ДЕБРЯХ СЕЛЬВЫ

О, мой терпеливый слушатель! Я предчувствую пыл твоих вопросов, но прибереги этот жар: наша одиссея переносит нас в самое сердце амазонской сельвы. Там воздух пропитан такой густой влагой, что правила приличия растворяются быстрее, чем кусочек сахара в обжигающем пунше.

Мой путь в эти неизведанные джунгли был продиктован неутолимой жаждой авантюр и благородным поиском редчайшей орхидеи «Шепот страсти». Этот дивный цветок, согласно преданиям, распускается лишь в ответ на искренний, заливистый женский смех.

Моим единственным снаряжением, помимо мачете с инкрустированной слоновой костью рукоятью, был мой неиссякаемый, почти безумный оптимизм. На мне был адаптированный для экспедиций наряд: укороченная амазонка и чулки с узором «дикий леопард». Последние, к слову, настолько идеально имитировали игру света и тени листвы, что мои ноги казались совершенно неуловимыми для взора.

Внезапно, словно призраки из сумрака, возникли они – дюжина ягуаров. Мощные, мускулистые создания с глазами цвета старого червонного золота. Очевидно, они были ошеломлены моим появлением – дама в корсете, не издающая ни единого запаха страха, явно не вписывалась в их картину мира.

– Господа, – произнесла я, медленно опуская мачете, – ваше передвижение лишено всякого изящества. Вы крадетесь по своей земле, словно незадачливые должники мимо бдительного кредитора. Где же ваш врожденный артистизм?

Вожак стаи, внушительный самец с характерным рубцом на ухе, оскалился в ответ. Я не дрогнула. У меня есть кот по кличке Сократ, так что с пушистиками я обращаться умею, а размер тут не имеет значения. Вместо паники я извлекла из своего ридикюля миниатюрную музыкальную шкатулку, которая тут же заиграла менуэт Боккерини, и… начала танцевать.

Это был беспрецедентный вызов самой природе. Я закружилась на узкой тропе, демонстрируя хищникам безукоризненную работу стоп и ту самую «инфернальную» укладку, которая, казалось, все еще слегка искрилась от пережитых ранее приключений. Ягуары, завороженные ритмом и блеском моих глаз, магически притихли, внимательно наблюдая за каждым моим па.

– Раз-два-три, раз-два-три… – отбивала я такт, галантно приглашая вожака за передние лапы.

Только представьте себе эту сюрреалистическую картину: баронесса Мюнхгаузен в самом сердце дикой Амазонии ведет в танце ягуара весом под сто пятьдесят фунтов! Остальные кошки, не желая оставаться в стороне от феерии, тут же разбились на пары. Джунгли наполнились не грозным рычанием, а мягким, ритмичным шорохом лап по траве.

От напряжения и тропической влажности я, хм, начала слегка перегреваться. Одна из моих шелковых подвязок, искусно расшитая черными розетками, предательски лопнула и упала на землю. Вожак мгновенно прижал ее лапой, и, клянусь вам каждым своим ослепительно белым зубом, в этот самый миг его собственные пятна начали удивительным образом трансформироваться, подстраиваясь под узор моего интимного предмета гардероба! Остальные хищники, охваченные коллективным эстетическим экстазом, последовали его примеру и тоже «переоделись».

С тех пор в этих местах ягуары отличаются удивительным, причудливым окрасом – точь-в-точь повторяющим узор моих лучших чулок. А их походка стала настолько грациозной и величественной, что местные индейцы до сих пор принимают их за заколдованных испанских грандов, томящихся под чарами.

Наш импровизированный бал продолжался до самого рассвета. Когда последние аккорды музыки затихли, ягуары были настолько очарованы, что доставили меня до пункта назначения.

ГЛАВА XXV: О ТОМ, КАК Я ПОКОРИЛА АМАЗОНКУ И ЗАЧЕМ ГУБЕРНАТОРУ ЛЕОПАРДОВЫЙ ФРАК

Чувствую, читатель, ты уже затаил дыхание в ожидании развязки! Мало что может сравниться по накалу с видом дикой стихии, которая внезапно обучилась светскому этикету и реверансам.

Картина была эпическая: я возвращаюсь в Манаус прямиком из дебрей сельвы. И нет, я не плетусь пешком и не борюсь с течением в хлипком каноэ. Я торжественно въезжаю в город верхом на гигантском ягуаре – вожаке стаи, чьи пятна на шкуре теперь загадочным образом дублируют узор моих кружевных подвязок. Следом за нами, выдерживая безупречный строй, шествуют еще одиннадцать хищников. Каждый их шаг – это не охотничий прыжок, а отточенное «па» из нашего полночного менуэта.

На центральной площади нас встретил местный губернатор. Личность монументальная: тяжесть его наград явно перевешивала остатки здравого смысла. Увидев нас у фонтана, он едва не лишился чувств.

– О боги! – выдохнул он, выронив трость. – Баронесса, это же чистое безумие! Вы держите на невидимой привязи саму смерть!

– Оставьте панику, дон Педро, – парировала я, эффектно спрыгивая с пятнистой спины. Мое платье, превратившееся после прогулок по лианам в набор дерзких шелковых лоскутов, явно добавило чиновнику аритмии. – Просто я объяснила этим кошкам, что выпускать когти – это моветон, а истинная грация правит миром.

Вместо того чтобы полакомиться губернаторским горлом, мой зверь подошел к нему и… отвесил изысканный поклон, вытянув мощную лапу. Потрясенный тем, как эстетика победила первобытные инстинкты, дон Педро в тот же день подписал указ о полном запрете охоты.

– Прощайте, мои пятнистые кавалеры! – крикнула я моим верным хищникам при прощании. – Запомните: осанка – это ваш главный козырь!

– Баронесса, – шептал мне губернатор на приеме, не сводя глаз с моей спины (где красовались отпечатки ягуарьих лап – уверяю, сугубо платонические), – раскройте секрет этой власти.

– Секрет прост, Педро, – ответила я, лениво помахивая веером из туканьих перьев. – Триумф ждет не тех, у кого больше пушек, а тех, кто способен заставить свирепого зверя мурлыкать в такт своему пульсу.

Той же ночью губернатор отправил портному срочный заказ на парадный фрак с принтом под ягуара. А я исчезла из города, оставив в джунглях самую галантную стаю в истории. Ходят слухи, что в полнолуние они до сих пор собираются на тайных полянах, чтобы отточить свои поклоны.

Хочешь услышать историю о том, как в Японии я одержала триумфальную победу в конкурсе каллиграфии, используя вместо традиционной кисти собственный локон, смоченный в туши из слез безнадежно влюбленного самурая?

ГЛАВА XXVI: О КАЛЛИГРАФИИ ЧУВСТВ, СЛЕЗАХ САМУРАЯ И О ТОМ, ПОЧЕМУ ТУШЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ТЕПЛОЙ

О, мой терпеливый ценитель прекрасного! Вижу по твоему прищуру, что ты уже готов постичь тонкое искусство Востока. Япония – страна, где каждый жест имеет значение, а за каждым веером скрывается тайна, способная заставить зацвести сакуру в любой сезон.

Прибыв в Киото, я оказалась на великом состязании мастеров кисти. Собрались лучшие мудрецы, чьи бороды были длиннее их свитков. Темой конкурса было «Истинное отражение страсти». Каллиграфы рисовали иероглифы, холодные и безупречные, как лед на вершине Фудзи.

– Скучно, господа! – воскликнула я, выходя на помост. – Ваша тушь мертва, а кисти сделаны из меха испуганных барсуков. В них нет огня!

Я подошла к молодому самураю, который стоял в карауле. Он был красив, как стальной клинок, и суров, как кодекс Бусидо. Я подошла к нему вплотную – так близко, что тепло моего дыхания коснулось его шеи, а аромат моей кожи, смешанный с пеплом Этны, проник под его доспехи.

– Скажите, доблестный воин, – прошептала я, коснувшись пальцем его щеки, – вы когда-нибудь чувствовали, как сердце превращается в расплавленный воск?

Его суровость дала трещину. Одна-единственная слеза – чистейшая эссенция подавленного желания – скатилась по его щеке. Я поймала ее в серебряную чашу с тушью. Раствор мгновенно закипел, приобретя небывалую глубину и блеск.

– А теперь – инструмент! – я распустила свои волосы, те самые «инфернальные» кольца, что все еще хранили искру вулкана.

Я отделила один локон, тугой и упругий, и смочила его в этой живой туши. Мой корсет был затянут так, что каждое движение руки отдавалось во всем теле, придавая мазкам невероятную динамику. Я начала писать на огромном шелковом свитке.

Я не просто рисовала – я танцевала каллиграфию. Мои бедра выписывали дуги, а кончик локона летал по шелку, оставляя следы, которые казались живыми. Я написала иероглиф «Сердце», но он был настолько полон энергии, что шелк под ним начал дымиться. Линии были мягкими, как изгиб женского плеча, и резкими, как внезапный укус ревности.

Когда я закончила, воцарилась тишина. Мудрецы пали ниц. Мой иероглиф не просто висел на стене – он пульсировал! Казалось, если поднести к нему руку, можно почувствовать сердцебиение того самого самурая.

– Это не каллиграфия, – выдохнул верховный мастер, – это… откровение.

Я выиграла главный приз – веер из перьев феникса, но важнее было другое: самурай в ту ночь бросил службу и отправился за мной, уверяя, что один мой локон стоит всей философии дзен.

Кстати, тушь из его слез оказалась несмываемой. Говорят, этот свиток до сих пор хранится в тайном храме, и он настолько горяч, что зимой на нем греют руки озябшие паломники.

*

О, мой проницательный читатель, ты только посмотри, как осыпается позолота с древних статуй, обнажая подлинный блеск женского коварства! Давай отвлечемся от моих приключений и заглянем в самое сердце Волшебной страны, где за грозным фасадом мужской власти скрывается еще одна гениальная Мистификаторша Реальности – моя кузина по линии высокого пилотажа и оптических иллюзий.

Слушай же историю о Джейн Гудвиной, ярмарочной баллонистке из Канзаса, которая доказала: чтобы держать в узде целую армию ведьм и заставлять народы видеть мир сквозь изумрудные стекла, вовсе не обязательно быть богом – достаточно просто быть женщиной, умеющей вовремя затянуть шнуровку на своей великой тайне!

ГЛАВА XXVII: О ВЕЛИКОЙ И УЖАСНОЙ ГУДВИНОЙ, ИСПОЛНЕНИИ ЖЕЛАНИЙ И «КАНЗАССКОЙ НАСТОЙКЕ»

В Волшебной стране давно шептались, что здешний воздух слишком пропитан цветочной пыльцой и капризами: четыре могущественные ведьмы держали власть в своих холеных руках, и лишь Изумрудный город оставался последним оплотом мужского авторитета.

Поговаривали, что Великий Гудвин – единственный, кто способен уравновесить это «бабье царство» своей суровой логикой и грозным басом. Однако, когда в тронном зале Тотошка проник за ширму, выяснилось, что «последний оплот» тоже носит кружевные панталоны и умеет затягивать корсет не хуже красавицы Стеллы. Гудвин оказался Джейн Гудвиной – артисткой цирка и ярмарочной баллонисткой из Канзаса. Кстати, землячкой Элли.

В итоге политическая карта Волшебной страны окончательно превратилась в изящный девичник государственного масштаба. Но когда происходили описанные ниже события, это еще оставалось тайной.

Тем не менее Джейн Гудвина была действительно великим человеком, гением визуализации. Она доказала: если у тебя есть хороший портной и пара световых эффектов, ты можешь править миром, даже если ты просто девчонка из Пшеничного пояса США.

Да, Джейн Гудвина – это Великая и Ужасная Мистификаторша, чья власть держится не на магии, а на фантастической хитрости и зеленых очках.

*

Гудвина восседала на троне из чистого изумруда, который на поверку был крашеным стеклом, но в полумраке тронного зала и через обязательные зеленые очки выглядел чертовски соблазнительно. Она поправила корсет, расшитый фальшивыми малахитами, и вздохнула: роль правительницы-затворницы требовала не только смекалки, но и железной выдержки.

Сегодня в расписании значился Страшила. Гудвина спряталась за ширмой, а перед посетителем предстала в образе «Огненного Шара», который на самом деле был сложной конструкцией из шелка и газовой горелки.

Гудвина затянула шнуровку потуже, отчего ее голос приобрел ту самую бархатистую хрипотцу, которую подданные принимали за потусторонний рокот.

– Подойди ближе, Мудрейший из соломенных, – прошептала она низким голосом в медный рупор.

Страшила робко шагнул вперед. Гудвина наблюдала за ним через потайной глазок. Ей всегда нравились мужчины, которым нужно было «немного добавить в голову», но этот экземпляр обладал особым шармом – он никогда не перечил и не просил завтрака в постель.

– О, Великий… – начал Страшила, шурша сухой травой. – Я пришел за мозгами.

Гудвина прикусила губу. Ей вдруг захотелось выйти из-за ширмы, сбросить это душное платье и показать ему, что такое настоящая «химия», даже если у него внутри только труха.

– Мозги – это очень тонкая материя, – проворковала она, запуская пальцы в мешочек с соломой. – Их нельзя просто вложить. Их нужно втереть… внедрить… прочувствовать каждой ниточкой твоего существа.

Жар от пламени шара заставил Страшилу слегка пошатнуться, а Гудвину – почувствовать приятную истому.

– Я наполню твою голову острыми ощущениями, – пообещала она, доставая смесь из отрубей и булавок. – Ты почувствуешь каждое покалывание. Каждое прикосновение моих… то есть, высших сил.

Она протянула руку из-за занавески, аккуратно развязала тесемку на его затылке. Ее пальцы коснулись грубого холста. Страшила вздрогнул. Гудвина медленно высыпала содержимое мешочка внутрь, стараясь, чтобы процесс выглядел как сакральный акт.

– Ох… – выдохнул Страшила. – Я чувствую, как они шевелятся. Это… это так глубоко.

– Это интеллект, детка, – шепнула Гудвина, затягивая узел на его шее чуть крепче, чем требовалось. – Теперь ты видишь мир во всем его многообразии. И помни: настоящая мудрость всегда немного колется.

Когда он ушел, покачивая обновленной головой, Гудвина вернулась в свое кресло и достала из-под трона заветную бутылочку «Канзасской настойки».

– Следующий – Железный Дровосек, – отметила она в журнале, предвкушая работу с масленкой. – С этим парнем придется повозиться… Люблю, когда нужно много смазки.

В Изумрудном городе наступал вечер, и Великая Гудвина точно знала: магия – это не то, что ты умеешь, а то, как ты заставляешь их этого хотеть.

*

Гудвина отхлебнула настойки и поправила сползающий чулок. Работа волшебницы в закрытом режиме изнуряла: вечно нужно быть то пугающим шаром, то голограммой, а ведь ей, женщине в самом соку, просто хотелось, чтобы кто-нибудь оценил ее новый атласный корсет цвета «ядовитый лайм».

Дверь со скрипом отворилась. Вошел Железный Дровосек. Он двигался с грацией несмазанного сейфа, и каждый его шаг отдавался в ушах Гудвиной приятным металлическим звоном.

– О, Великий и Ужасный… – прогудел он, и по его стальному корпусу пробежала вибрация. – Я пришел за сердцем. В моей груди так пусто и холодно…

Гудвина прищурилась через глазок. Этот мужчина был воплощением надежности – не пьет, не ест, а если сломается, достаточно просто подтянуть пару гаек.

– Пустота, мой милый, – это лишь пространство для маневра, – прошептала она в рупор, придавая голосу томную глубину. – Сердце – это не просто мышца. Это орган, который должен трепетать. Ты готов к трепету?

– Я готов на все, лишь бы перестать быть просто куском антиквариата, – искренне ответил Дровосек.

Гудвина вышла к нему в образе «Прекрасной Девы» – ну, то есть просто распустила рыжие локоны и скрыла лицо за тонкой вуалью из зеленого газа. В руках она держала шелковое сердце, набитое опилками, которое пахло лавандой и немного – ее любимыми духами.

– Подойди, Железный, – поманила она пальцем. – Твой корпус такой твердый… такой неприступный.

Дровосек приблизился. Гудвина почувствовала исходящий от него холод металла и резкий запах машинного масла, который в этот момент показался ей афродизиаком. Она достала из складок платья маленькую серебряную ножовку.

– Сейчас я помогу тебе обрести то, чего ты так желаешь, – прошептала она, приближаясь. – Это будет начало чего-то нового.

Она прижала ладонь к его грудной пластине, исследуя место, куда должно поместиться сердце. Металл под ее пальцами был прохладным. Гудвина начала аккуратно открывать небольшую панель для доступа внутрь.

– Ох… – издал Дровосек звук, похожий на гудок паровоза, – Я чувствую перемену… Что-то происходит.

– Тише, мой блестящий рыцарь, – Джейн осторожно установила шелковое сердце внутрь. – Теперь оно будет символом того, чего ты ищешь. Но помни: даже символическое сердце требует внимания. Его нужно… беречь. И иногда заботиться о своих чувствах.

Она закрыла панель, и внутри Дровосека что-то тихо щелкнуло.

– Великая, – прохрипел Дровосек, – мне кажется, мне нужно больше смазки. Мои шарниры… они внезапно стали такими подвижными.

– Зайди ко мне в четверг после заката, – шепнула она, отстраняясь и снова прячась за ширму. – У меня есть специальная смазка для… улучшения подвижности механизмов.

Когда Дровосек, слегка поскрипывая от вновь обретенной гибкости, покинул зал, Гудвина вытерла вспотевший лоб.

– Так, – сказала она себе, сверяясь со списком. – Далее Лев. С этим придется сложнее. Трусливый, зато какой мех… Кажется, завтра кому-то понадобится очень большая порция «смелости», которую нужно принимать исключительно из моих рук.

Она достала из шкафчика золотой кубок и начала смешивать ингредиенты, загадочно улыбаясь своему отражению в изумрудном зеркале. Роль волшебницы ей все же нравилась.

*

Гудвина залпом допила остатки настойки. Впереди был самый сложный этап – Лев. Крупный, гривистый и катастрофически неуверенный в своей мужественности. Гудвина всегда питала слабость к «плохим парням», которые на поверку оказывались ранимыми котиками, но этот случай требовал особого подхода.

Она сменила декорации. Вместо огненных шаров и газовых вуалей она решила использовать свет: направила прожекторы так, чтобы ее силуэт за ширмой казался исполинским, а тени ложились максимально интригующе.

– Входи, царь зверей, – пророкотала она, и в ее голосе проснулись рычащие нотки. – Если, конечно, у тебя хватит духу переступить порог моей спальни… то есть, тронного зала.

Лев вполз на пузе, подметая хвостом пол. Его кисточка нервно дергалась.

– О, Великий… – проскулил он. – Я пришел за смелостью. Я устал дрожать при виде собственной тени. Я хочу чувствовать себя… зверем.

Гудвина вышла из-за ширмы. На этот раз на ней был наряд из тончайшей золотистой чешуи, который облегал ее формы, как вторая кожа. В руках она держала тяжелое блюдо с густой, пузырящейся жидкостью.

– Смелость, мой пушистый друг, не рождается в голове, – она медленно пошла вокруг него, чувствуя запах дикой шерсти и страха. – Она рождается в животе. Она разливается по жилам горячим током. Она заставляет хвост стоять трубой, а сердце – биться в ритме барабана.

Она остановилась прямо перед его носом. Лев зажмурился, чувствуя аромат ее кожи – смесь мускуса и чего-то опасно-сладкого.

– Лакай, – приказала она, поднося блюдо к его морде. – Пей до дна. Это мой особый эликсир. На моей родине это называют «Огненной водой», но здесь это – чистый концентрат безрассудства.