В отчаянии

Это было бы еще не слишком глупо, если б речь шла только о том, что мыслящая душа, отданная на растерзание невидимым Пожирателям, ведет очень трудную битву, в которой уместен этот постоянный героизм. В конце концов, это разумная политика, столь же древняя, как и привычка взваливать на чужие плечи непосильную ношу, которую не хочется двигать даже кончиками пальцев.

Но религиозное чувство – это и есть любовная страсть, чего никогда не поймут нынешние просветители, даже если с неба посыплются световые ключи, чтобы отпереть ворота их рассудительности!

Его буйная головушка сорвалась с недосягаемой вершины и, прокатившись по гнилому жнивью, попала в жалкое людское месиво. Чтобы окончательно не отходить от здравого смысла и справедливости, следовало бы учесть его положение.

Любовь овладела Маршенуаром сильнее, чем кем бы то ни было. Его сердце повелевало разумом. Для духовного перехода ему были совершенно не нужны порицающие или хвалебные проповеди, которые так приземленно истолковывают самые самоотверженные порывы. С примитивной непосредственностью животного инстинкта он набросился на Бога, как на добычу, едва тот явил себя.

Казалось, в эту минуту определилось его предназначение, и теперь этого алчущего Страдания настигло внезапное и полномерное осознание собственной эмоциональной силы, доселе неведомой ему самому, окутанной и парящей в зародышевой оболочке. Удивительная жажда человеческой ласки закономерно дополняла нечеловеческую прожорливость его девственного сердца.

Еще не погрузившись в клоаку мимолетных любовных влечений, он вдруг почувствовал готовность вкусить великую любовную тоску. В нем взорвалось всё, что до сей поры сдерживалось страданием и уязвимостью загнанного самолюбия: полное неведение, простодушная стыдливость, чрезмерная доверчивость, лирические порывы, опасное умиление всему на свете, внезапная потребность вдребезги разбить свою душу в страстном приступе призывного ржания. Одним словом, наружу показалась наивная изнанка напыщенного и отсталого херувима. Неизменное расточительство сокровищ ради рокового выплеска удовлетворенной страсти!

Это был хмурый, дурно одетый двадцативосьмилетний эфеб, сердце которого трепыхалось, как мотылек в плафоне фонаря, и чей грозный дух походил на хилый кактусовый цветок, еще созревающий под водянистой оболочкой. И разве могли распутные удовольствия не ухватить такую легкую добычу?

Маршенуар с остывшей совестью предавался исступленной любви на грязных простынях, извергая рвоту на самого себя, подобно тем изможденным отшельникам Древнего Египта, которые по прихоти язвительной плоти были вынуждены тащить свои измученные кости в нечестивые города и затем быстро убегать оттуда, объевшись ужасом.

Еще больше его угнетало хроническое недержание, из-за которого вся блевотина библейского пса томилась на медленном огне из-за частой нужды в мерзкой добавке. Раздираемый между Богом и женщинами, убитый горем из-за постоянных неудач в поиске доблестной непорочности, о которой он так мечтал, и к тому же слишком слабый, чтобы сохранить непробиваемую предвзятость к равнодушному разврату и заколоть в себе внутреннего скота, который оживал даже под ножом покаянного всесожжения, Маршенуар был разбит невозмутимостью природы ровно столько раз, сколько он пытался ее приручить.

Этот трус, конечно, признавал свои грехи, но не мог отделаться от чувства скверны и стыда. Он хотя бы сознавался во всех этих несчастьях, а не закладывал свой позор в сейфы исповедален и храмов. Было бы трудно отыскать блудника, более далекого от лицемерия или малейшего стремления к самолюбованию.

Стоит напомнить, что юноша был совершенно исключителен. Он родился для отчаяния, а христианство, добавив к его обычному голоду мучительную жажду любви, вторглось в жизнь слишком поздно! Господь поистине должен сотворить чудо, чтобы Маршенуар, этот мистический Икар с растопленными крыльями, ослепленный светом Божьего Лика, мог избавиться от дурмана, влекущего его к глиняным изваяниям, созданным по образу и подобию!

Будет глупо надеяться, что современники господина Золя соблаговолят обратить внимание на эти наивные пролегомены редкостного духовного величия, – они будут описаны далее. Шаткая литературная психология конца нашего века не примет также и то, что столь незначительные извращенные наклонности приведут однажды к неоспоримому эстетическому восторгу. И наконец, что особенно характерно, свинская паства свободомыслящих подхалимов, пребывая в торжественном порыве презрения, до корней сотрет себе зубы, обсуждая вплоть до детских испражнений католика, которого волны порока зашвырнули на край чудовищной бездны… Но какое нам до них дело!

XVII

Маршенуар рыдал над телом отца, когда ему принесли сразу два письма из Парижа. Первое от Дюлорье, а второе от того самого друга-библиографа. Он сразу же вскрыл второе:

«Страдалец мой, прими пятьсот франков, которые мне удалось наскрести путем неутомимой беготни на своих двоих за всё время твоего отсутствия. Я отправляю эти деньги с бесконечной радостью. Только не благодари. Тебе ли не знать, как я их презираю?

Дорогое страдающее сердце, не позволяй горю изгрызть тебя. Ты должен писать книгу. Ты можешь так много сказать некоторым душам, с которыми не говорит никто. Воспрянь! Это всё, что я могу сказать в качестве утешения. Твой горемычный отец, на смерть которого ты повлиял не более, чем я, в этот момент гораздо больше нуждается в твоем интенсивном волеизъявлении, чем в слезах. Этот язык ты, скорее всего, понимаешь.

Разумеется, ты ничего не писал мне. Я особо на это и не рассчитывал, несмотря на твое обещание. Но зато ты написал Дюлорье и попросил у него денег, как будто меня вовсе не существует! Я видел его сегодня, когда мчался за деньгами для тебя, и он мне всё рассказал.

Ты предатель, мой бедный Каин, и к тому же самый отъявленный дурак. Неужели ты вправду надеялся, что эта литературная марионетка, этот надутый Гарпагон вызовется помочь тебе? Ты, вероятно, впал в крайний маразм, предположив, будто сей псевдоученый переплетчик всех общих мест и никчемных клише способен хотя бы мельком узреть ту огромную честь, которую ты оказываешь ему своей мольбой. Ты поступил очень глупо, и если б не твое скорбное положение, то я бы выбранил тебя как следует.

Этот негодяй сыграл мне столько песен на своей шарманке! Его, как всегда, разжалобили твои несчастья и литературные неудачи. Затем, восприняв одобрительно мое молчание в ответ на всё то, что я выслушал, этот евнух, для которого фанатичность состоит в ответах „да“ или „нет“ по любому поводу, снова заговорил о твоей столь досадной нетерпимости и несправедливой яростной брани. Он заверил меня, что с твоими абсурдными принципами ты не сможешь принимать решения на холодную голову и что так ты никогда ничего не добьешься. В глубине души он ужасно тебя боится и хочет, чтобы ты остался в Перигё.

Я прекрасно понял, что больше всего он хотел заранее снять с себя подозрение в скупости. Поэтому он, движимый дружеским долгом, дорвался до того, что попросил для тебя милостыню у доктора, который, как я понимаю, расщедрился аж на несколько сотен су! Он бы не дал больше. Очередной ловкий приемчик! Я очень надеюсь, что ты немедленно вернешь им эти грязные деньги.

Дюлорье выкинул удивительный номер. „Не хотите ли Вы взять мои часы? – сказал он мне умирающим голосом. – Вы бы могли сдать их в ломбард и отправить вырученную сумму этому страдальцу“.

Я молча наблюдал, как из его пиджака то и дело высовывались карманные часы. Потом они наконец скрылись, как отверженное раненое сердце. Вся эта сцена происходила на площади Пале-Рояль.

Однако его нелепая жертвенность напомнила мне, что пора бежать. Я поспешил поздравить его с получением ордена Почетного легиона и присужденной ему на днях премии в пять тысяч франков, кротко умоляя его впредь излить свое покровительство на упомянутых мной выдающихся писателей, которым еще никогда не назначались никакие премии. После этих слов он посмотрел на меня глазками запеченной трески и тут же поспешил удалиться. Надеюсь, что я избавлен от него на какое-то время.

Теперь, дорогой мой, можешь плакать сколько хочешь, насколько хватит слез. Когда всё немного успокоится, ты должен поступить так, как я скажу.

Поезжай в Гранд-Шартрёз[20] и попроси пристанища на месяц. Я знаком с благочестивыми подвижниками оттуда, ты можешь доверить им свои мысли и намерения. Если ты им понравишься, они усладят твою жизнь и уж точно не отправят тебя обратно в Париж без денег. Не сомневайся и не раздумывай, я знаю, о чем говорю. Я даже напишу главному настоятелю, чтобы он принял и представил тебя. В этой горной обители твое сердце излечится, и ты сможешь начать борьбу с новой силой, что озадачит многих умников.

Не переживай о своей Веронике. Эта праведная душа, жертвуя собственной жизнью, молится за тебя по восемнадцать часов в день. Ты должен быть польщен, что тебя так неимоверно любят. Ее желание увидеться с тобой чрезвычайно велико, но она понимает, что я желаю тебе только добра, советуя отправиться в Шартрёз.

Обо мне не беспокойся. Я всегда рядом, тебе ли этого не знать? Крепко тебя обнимаю.

Жорж Левердье»

XVIII

Этот Жорж Левердье, малоизвестный в литературном мире, по сути, был единственным человеком, на которого Маршенуар мог положиться. Скупая судьба даровала ему единственного друга, да и то бедного, словно хотела подгадить свое же благодеяние.

Нужно самому претерпеть нищету, чтобы понять ехидные насмешки над этим изысканным чувством, пораженным беспомощностью. Уже давно бытует издевательская шутка о том, что бедняк ищет утешения в любви, которая у него обычно принимает чудаковатую форму и запал Трималхиона[21]. Еще более невыносима ирония над обычной дружбой. Пожалуй, что самое худшее из зол, самая яростная предвестница ада заключается в ежедневной необходимости уклоняться от взаимопомощи, за которую иногда можно заплатить ценой жизни. Если бы, конечно, эта позорная нищенская жизнь имела хоть какую-то ценность!

Левердье, очаровавшись Маршенуаром, смотрел на него как на человека редчайшего гения, почитал себя его первооткрывателем и проявлял невыразимую самоотверженность. В сравнении с ним он считал себя ничтожеством, и его самоуважение измерялось оказанными Маршенуару услугами.

Он познакомился с ним в 1869 году, четырнадцать лет назад, в ту пору, когда несомненное превосходство его удивительного друга еще находилось в зачаточном состоянии. Но он сумел вырвать его из зарослей химер и предубеждений, которые задерживали его развитие. Как усердный садовод, он осторожно срезал с этой души лишние побеги, держа садовые ножницы дрожащими руками.

Он воспринимал Маршенуара как собственное творение. От природы холодный, бесстрастный, чудаковатый критик обратил свою душу в рабство ради этой медной Галатеи, которая бы быстро наскучила менее разумному Пигмалиону. Жертвуя всем своим существом, он пришел к добровольному безбрачию! Набожность этого приспешника не позволяла ему отступать от самопожертвования, которое благоприятствовало его пророку.

Маршенуар, можно сказать, спас Левердье жизнь во время войны[22]. Они служили в одном партизанском отряде, и в ужасающем отступленческом месиве при Ле-Мане хилый Левердье, измученный усталостью и скрюченный от холода, вполне мог умереть, лежа на снегу среди всеобщего безразличия, если бы не его необычайно сильный товарищ, который пронес его на руках более двух лье, а потом мольбами и угрозами уложил его на какую-то повозку, возничему которой он чуть было не перерезал горло.

Кроме того, Левердье никак не мог оправдаться за то, что не был миллионером. Он корил себя за свою бедность, как за предательство.

– Лично я ненавижу деньги, – говорил он, – но я должен быть золотым мешком в руке Маршенуара. Тогда у меня будет хороший повод, чтобы хотя бы как-то мельтешить в его жизни.

И всё же он не был уверен в своем будущем успехе! Его душа, сияющая ярким огнем от сосредоточения на Маршенуаре, одномоментно трезвела и леденела, когда он смотрел в глаза современному обществу. Надежда на более-менее светлое будущее была обратно пропорциональна таланту предполагаемого гения, и эти планы не обошлись без душевных тревог.

Маршенуар был старше его всего на несколько месяцев, он только что встретил свой сорок первый день рождения. К этому возрасту он опубликовал уже две книги, которые считались первоклассными, но слава с полными мешками золота всё никак к нему не приходила. Она распутничала в выгребной яме журналистики.

Левердье проявил неслыханную настойчивость, добиваясь внимания у директоров и редакторов издательств, которые отказывались выпускать дебютную книгу писателя, чья независимость вызывала у них отвращение. Маршенуар, кстати, никогда не скрывал от них своего абсолютного презрения. Он буквально вываливал нечистоты на их головы. Он относился снисходительно к подвигам своего верного раба, чтобы не выслушивать от него упреков в том, что он отвергает всякую помощь. Но он предпочел бы, чтобы ему отрезали руки и ноги огромными овечьими ножницами, а потом какой-нибудь пьяный столетний маньяк распилил бы их между двух скользких досок, прежде чем Маршенуар согласился бы сам принять целую округу этой перегнившей мертвечины, сутенерами которой они являются и которую они продают по цене настоящей славы!

Ожидать блестящего успеха от его новой книги, которая готовилась к выходу, было бы просто неразумно. Неистовство Маршенуара обычно принимало совершенно необузданный масштаб, сравнимый с невообразимым гневом Великих пророков. Напор его ярости крепчал с каждым разом и своей силой мог пробить целую дамбу.

Левердье полюбил его во многом именно за это, но всё же не отрицал, что нрав его друга может стать причиной неизбежных бедствий. В конце концов он принял его сторону и сделался покорным рулевым этого шторма и отчаяния.

XIX

Щедрость Левердье встревожила Маршенуара, но совсем не удивила. Он уже давно привык к этим чудесам самоотверженности, которые навевали на него беспокойство. Он не писал Левердье, поскольку знал, что тот, несмотря на свои стесненные обстоятельства, всё равно как-нибудь извернется и из кожи вон вылезет, чтобы добыть для него немного денег. С другой стороны, Маршенуар прекрасно знал ласковое тщеславие и элегантную подлость Дюлорье, но понадеялся, что в этот раз он просто не посмеет уклониться от просьбы, потому что его испугают возможные последствия такого исключительно чудовищного отказа. Он совсем не ожидал этого подвоха с доктором.

Он на мгновение подставил оба письма к лицу покойного, как бы делая его судьей происходящего. Пора было похлопотать о похоронах. Маршенуар, конечно, не без осторожности запечатал стофранковую купюру Дюлорье в новый конверт и в тот же вечер, не написав ему ни слова, выслал деньги обратно.

Чтобы спастись от разъедающих мозг мыслей, ему было необходимо испытать какое-то чувство, и письмо от Левердье, подоспевшее как раз вовремя, облегчило его муку.

Отец Маршенуара умер, так и не признав собственного сына, или, что тоже возможно, он узнал его, но решил промолчать. Многолетняя тишина разлуки и недовольства между ними не нарушилась даже в предсмертный момент. Коленопреклоненный Маршенуар провел последние два часа предсмертной агонии отца подле него. Исполненный молитв, он раскаивался во всём, держа в дрожащих руках свое сердце, как чашу, в надежде, что сейчас в нее упадет слово, взгляд или просто жест прощения. Загадка смерти вошла без стука и села между ними на свой таинственный трон.

Маршенуар хорошо знал эту царицу Савскую, что повсюду колесит со своими жуткими загадочными богатствами! Он призывал ее в зловещие дни своей жизни, и она подходила к нему так близко, что он чувствовал ее дыхание и пил ее пот. Этот приход оставлял после себя трещины по всему сердцу и ужасный запах гнили.

Но в этот раз ее визит имел гораздо больше последствий. Маршенуар вдруг ощутил в себе небывалый сыновний трепет, и очередной разрыв с отцом стал для него сильнейшим ударом, несоизмеримым с остатком энергии, на которой держался его моральный дух.

На мгновение он забыл обо всём: о двух существах, которых любил, о грандиозных замыслах своего разума, даже о трупе, посиневшем под тяжестью его взгляда. Леденящий порыв одиночества охватил его в этой скорбной комнатке, затуманенной страхом. Он почувствовал свою «исключительность и бесконечную нищету», именно эти характеристики приписаны грозному Господу Саваофу. Маршенуар сглатывал слезы, как ребенок, брошенный в темную кладовку.

Однако терновый куст снова покрылся черными цветами с отравленными мятежом шипами, которые Маршенуар по доброй воле вгонял в собственную руку.

– Почему жизнь так тяжела? К чему эта непреодолимая засуха вокруг несчастного человека? Почему богатство разума сходит за действенное проклятие, которое приносит сплошные пытки? И почему страдалец непременно оказывается в ловушке из-за того, что возможности его разума пребывают в постоянном неразрешимом противоречии с душевным складом?

Все его труды, направленные на прославление истины и на утешение братьев по несчастью, заканчивались сумятицей и горем. А влечения его плоти… через какой ад он прошел, чтобы искупить их! Всё было кончено, всё потеряло значение и ушло в далекое прошлое, все грехи смылись слезами раскаяния, неотъемлемого на пути верного христианина. Безвозвратно утек поток грязи и разврата, но в сосуде памяти сохранился осадок самых извращенных былых скорбей, которые безмерно истязали его.

Ему привиделось, что два женских трупа, когда-то оплаканных им, распростерты справа и слева от тела отца, а в их ногах лежит четвертое, еще более прискорбное, бездыханное тело ребенка.

Этих двух женщин Маршенуар обожал до безумия. Он совершил абсолютное чудо, когда обратил их сердца друг на друга. Первая из них, вырванная из стойла проституции, после двух лет их совместных мучений умерла от чахотки на больничной койке какого-то приюта, куда этому страдальцу, оставшемуся без единого су, пришлось ее перенести. Узнав о смерти бедняжки из официального уведомления, он захотел хотя бы достойно похоронить ее, и тогда, в момент временного отсутствия его верного друга, ему пришлось проглотить прорву грязи, чтобы добыть несколько франков для оплаты дешевой похоронной процессии, которая прибыла всего за минуту до того, как ее тело выкинули бы из больницы.

Это жалкое обнаженное тело, брошенное на секционный стол в анатомическом театре, грубо выпотрошенное и окруженное обрезками кожи после вскрытия, уже сочилось отвратительной трупной жижей. Именно с этого момента опустошенный созерцатель начал постигать опасную науку глубинной Бездны!

XX

История второй покойницы была не менее трагичной. Маршенуар не удостоил ее супружеством на загаженной койке, под рев свинарника для развратных пьяниц, певших им эпиталамы.

Эта дурная женщина, распутница, плевать хотела на правосудие. Одна из безответственных охотниц, обычно неразборчивых в связях и погрязшая в среде бездарных виночерпиев, не способных наполнить до краев бочку человеческой жизни.

Однажды ночью на какой-то улице он встретил ее, безутешную и бесприютную. Ее бесконечно пошлая история жизни равнозначна душераздирающим судьбам ста тысяч других женщин. Соблазненная безликим прохвостом, который почти сразу же растворился в необозримых пространствах города, изгнанная из своей скромной семьи и брошенная в свободное плавание, как обломок затонувшего корабля, она попала под абсолютную власть одного из тех мерзких головорезов, наполовину сутенеров, наполовину стукачей, которые ради выгоды берут на откуп ошметки чужой невинности.

Вынужденная месяцами отдавать свою плоть на съедение сладострастникам, ежедневно находясь под угрозой ужасного надругательства, несчастная, явно негодная для этой работы, она умирала от страха, и не решалась возвращаться в это адское логово, и поэтому без колебаний приняла всю помощь Маршенуара, кроме значительной для нее суммы, состоявшей из нескольких монет в сто су.

Маршенуар, неспособный на то, чтобы воспользоваться ее бедственным положением, и исполненный благих намерений, несколько ночей подряд спал на стуле, пока на постели в его комнате пряталось вожделенное существо, дрожащее при одной мысли о необходимости показаться наружу. Он должен был влюбиться с особой страстью. В конце концов слабый христианский дух поддался искушению и они разделили общее ложе, вскоре после чего страстность Маршенуара вознаградилась нежданной беременностью.

В то время ему платили кое-какие деньги за работу в государственном архиве, где он прошивал засаленные институтские отчеты о количестве произведенного китового жира. Беременность значительно усугубила бесконечную нужду, но не испугала его. Он уже привык к своему геройскому сожительству, и поэтому перспектива рождения ребенка отнюдь не смутила его, а сошла за благословенный довесок ко всем остальным невзгодам.

Однажды вечером, в ту пору, когда несчастная возлюбленная Маршенуара была уже на сносях, ее, избитую до полусмерти, вместе с новорожденным младенцем приволокли домой. Новоиспеченная мать случайно наткнулась на своего бывшего работодателя, который зверски избил и отпинал ее на глазах у целого стада лавочников, которые молча стояли и смотрели на это. Бедняжка скончалась ночью после преждевременных родов, оставив единственному в жизни другу вымученный подарок в напоминание о самой упоительно наивной нежности.

Он взялся за сына с диким рвением. В этой первобытной душе, исковерканной лишениями, отцовское чувство разгорелось, как пожар.

Это была его новая мания, итог всех сердечных потрясений прошлого и всех прежних ненастий, некое возвышенное проявление его страсти, теперь одухотворенной, сосредоточенной и направленной исключительно на колыбель этого хилого птенца.

Опасаясь смертоносной заразы, которую можно подхватить в далеких от дома яслях, Маршенуар нянчился с малышом сам и благодаря своей любовной энергии смог выкормить его до пятилетнего возраста. И чего ему это стоило! Но он умышленно искал счастья в своем страдании и с упоительным стоном претерпевал лишения. Ради своего ребенка он прошел бы весь млечный путь боли!

Исполнив пятнадцатое или двадцатое унизительное поручение, продиктованное нуждой, он приходил за ребенком к старушке-соседке, которая сидела с ним в отсутствие Маршенуара. В какой же восторг приводили его эти минуты!

Он вцеплялся в этого младенца с силой Геракла, обхватывающего великого сына земли Антея. Он не разомкнул бы руки, даже если бы само небо обрушилось на него. Он, как похититель, быстро нес ребенка в свою каморку, исступленно прижимая его к груди. Он доходил до безумных приступов нежности, восторженного лепетания, неудержимых рыданий. Из сердца Маршенуара вырывались такие бурные потоки любви, что малыш даже не чувствовал страха перед его неистовством и дрожал только от нежности этих ужасных объятий!

Увидев измученного от рыданий отца, ребенок пытался утереть ему слезы кончиками своих слабых, бледных пальцев.

– Бедный папочка, не плачь, ты хорошо знаешь, что твой маленький Андре не хочет умирать без твоего разрешения, – говорил он отцу в момент их последнего прощания, преждевременно освещая его удивительным светом сострадания из двух лампад своих огромных глаз, обреченных в скором времени закрыться навсегда.

Это хрупкое создание вскоре испустило дух, что причинило непоправимый урон сердцу несчастного человека. Увы, он не был чудотворцем, способным исцелить свое дитя. Даже это суровое утешение не было ему даровано! Судьба, до сих пор просто безжалостная, внезапно проявила такое ужасное зверство, такое дьявольское уродство, что даже вопль вечного проклятия можно было бы смело назвать удушающим отчаянием более щадящего ада!

Как же наступила смерть? Несчастный грешник так этого никогда и не узнал. После трех дней поисков необъяснимой пропажи Левердье нашел тело бедного малыша в морге. Оно лежало между утопленником и забитой женщиной, отдаленно напоминавшей его мать. Было установлено, что объект умер от истощения.

Как это произошло и почему? Вопросы без ответов, неразрешимая тайна, которую никто не мог прояснить.

И снова Левердье взял на себя все заботы! Две недели Маршенуар пребывал в состоянии невообразимого исступления. На похоронах потребовалась помощь комиссара полиции и восемь пар крепких рук, чтобы оторвать его от тела сына. Он пришел в себя лишь через два месяца после необъяснимой бурной лихорадки, когда его могучий организм в очередной раз переиграл смерть, которая, казалось, была для него неизбежна уже много раз.

XXI

Теперь читатель может вообразить мысли и чувства Маршенуара, пребывавшего подле тела отца, в смерти которого он винил одного себя. Призрачное возвращение его грез об отеческой любви озарило мстительный альянс его сожалений странным пустынным светом, который, подобно убывающей луне, успокаивает водную гладь. Искупительные протесты его прошлого в очередной раз показали ему неоспоримую справедливость мечей в сердцах, готовых быть пронзенными.