В отчаянии

И всё же однажды я взбунтовался, так как выходки моих одноклассников перешли просто всяческие границы. Я стащил из столовой ножик, к счастью совершенно безобидный, и после напыщенной бравады бросился на группу из сорока шалопаев, двоих или троих из которых ранил. Когда меня подняли, я кипел от ярости, я был раздавлен ударами, я был надменен. Мой ножик нанес мало вреда, всего лишь несколько царапин, но отцу пришлось забрать меня из этого отупляющего места и запереть дома.

XI

Маршенуар-отец на собственном опыте осознал, что от работы в канцелярии ожидать нечего, и решил подтолкнуть сына к сфере промышленности. Железные дороги тогда строились повсюду с бешеной скоростью. В Перигё находился очаг распространения той системы линий, которую спекуляции растянули как сеть по всему центру Франции, из-за чего она стала называться Grand Central d’Orléans.

Промышленный паук, теперь уже насытившийся и даже изнуренный, разместил здесь свою лабораторию и выкачивал деньги из множества еще недавно спокойных провинций, которым он обещал богатство. Калифорнийская лихорадка, проституция и цивилизаторский трудоголизм были в самом разгаре. Маленький старинный римский городок, захваченный несколькими армиями запыленных инженеров и полчищами лимузинов, за несколько лет вырос вдвое и теперь угрожал переполняющей тучностью горному массиву, который удерживал его на протяжении двадцати веков…

Поэтому вечно нуждающийся государственный служащий дал буддийский обет окунуть сына, на которого он возлагал тайные несбывшиеся надежды, в эту золотую Брахмапутру.

Учитывая это, несомненно, было к лучшему, что он не тяготел ни к чему гуманитарному. Вероятно, желудок его разума мог переваривать только математику. Потому надо было незамедлительно напичкать его этим новым кормом.

Несчастный мальчик и к этому не имел склонности. Было достаточно одной математической гипотезы, важнейшего акта веры, растущего, как базилик, на пороге любой точной науки, чтобы тут же погасить робкое пламя любопытства, которое, казалось, разгорелось в нем из-за назойливых увещеваний отца. Нехватка мозгового оснащения у юного перигорца проявилась очень явно, когда ему пришлось воображать невозможную сказку о гипотетической линии, натужно рожденной после сомнительного совокупления множества несуществующих точек!

Ему пришлось смириться со своей заурядной участью и стать посыльным. Каин-Жозеф, заброшенный, как невозделанная пустошь, загруженный почти физическим трудом, который больше не сдерживал его способности, по собственной воле вдруг вернулся к первоначальным занятиям, на которые, как ему казалось, он был совершенно неспособен. В одиночку, почти без усилий, он за два года усвоил то, чему деспотизм, отупляющий всех пешек на земле, не смог бы научить его за полвека. Начитавшись старой литературы, он стал вдруг мечтать о литературном будущем.

Кстати, о чем, черт возьми, по-вашему, может сегодня мечтать юноша, которого сводит с ума современная наука и которого выворачивает наизнанку от коммерческой мерзости? Нет ни крестовых походов, ни каких-либо других благородных далеких путешествий. Весь земной шар стал разумным, и на всех перекрестках бесконечности непременно оказывается английский помет. Остается только искусство. Искусство, всюду гонимое, презираемое, подчиненное, голодное, преступное, нищенское и подпольное. Но тем не менее это единственное прибежище для немногих возвышенных душ, обреченных тащить свои страдальческие кости по злачным перекресткам мира.

Несчастный не знал, какими муками приходится расплачиваться за независимость духа. Никто в его глупой провинции не смог бы объяснить ему это, а насмешливое презрение отца, настроенного враждебно к любым грандиозным замыслам, которых он сам никогда не имел, могло только подтолкнуть к действию. К тому же в нем билось мученическое сердце, готовое вынести всё.

И вот однажды после кое-каких хлопот он нашел в Париже самую жалкую работенку и покорно отправился мытарствовать, как и остальные сто тысяч бедняг в этом обетованном эргастуле[11] надежды, где цветок человеческого достоинства вымачивают в ночном горшке Цирцеи. Отвратительный пожиратель душ, которому стоит только свистнуть, чтобы они со всех концов земли бросились в его грязные лапы, вновь призвал к себе жертву!

XII

В ту пору это был деревенский восемнадцатилетний юнец с примитивной гримасой на лице, которая еще не была побеждена всепоглощающим рассудком, вскоре восставшим из сокровенных долин сердца, дабы облагородить всё вокруг.

От матери, давно покинувшей сей мир, он унаследовал романтическую насмешливость испанского толка, которой, кстати, обладало множество печально известных священников, описанных почти во всех антиклерикальных романах.

Его происхождение, считываемое по глазам такого наивного голубого оттенка, что казалось, будто он только-только их открыл, в избытке подтверждалось необычайной энергией всех остальных черт лица. Только то была энергия созерцательная, присущая любителям геройствовать, по мнению которых не стоит растрачивать какую-либо другую энергию на окружающие их пошлости.

Лохматый и чернявый, молчаливый и скупой на жесты, этот беспощадный хулитель всех тривиальностей и клише удерживал на кончике языка катапульту для метания беспорядочных односложных реплик, которые разом пресекали любую идиотскую болтовню. У него были плотно сжатые губы, подвижные ноздри и сведенные брови, залезавшие друг на друга при малейшем волнении. Временами его охватывала безмолвная внутренняя злость, подобная крамольной пилюле, что способна вызвать колики у выпотрошенного тирана. В такие моменты из мечтателя мгновенно вырывался людоед. Глубоко посаженные глаза, исполненные почти детской нежности и смягчающие его обычную суровость, вдруг меняли цвет, становясь черными!

Годы унижений и страданий постепенно разбросали по бесплодной пустоши этого лица удобряющий торф некоторых неизбежных уступок. Цвет лица, и без того желчный, приобрел истлевшую бледность одного из забитых камнями ранних христиан, который, как пишут, стал псаломщиком в катакомбах. Он обладал даром слез, этим знаком предопределения, как говорят мистики. За слезами скрывалась радость, тайное сокровище одного из самых покинутых и многострадальных существ этого века.

Проглотив одного из тех змеев размером с удава, столь часто бывших его единственной пищей, он в своей уединенной комнате с осмотрительностью скупца разлил вокруг себя жидкий жемчуг, который не променял бы на иссохшие утешения солидного богатства.

Ибо он, по странности своей, лелеял печаль, исток меланхолии, упавший в его колыбель, как в пропасть. Исток этот ошеломлял мать, целыми днями смотрящую, как у нее на коленях беззвучно плачет дитя! В детстве он жаждал страданий и вожделел попасть в рай пыток, как святая Мария Магдалина де Пацци[12]. Это не было следствием воспитания, окружения или каких-то душевных ранений, как это пытались объяснить глупые толкователи. Это не зависело от каких-либо заметных проявлений зарождающегося рассудка. Это были таинственные дебри души, чуть менее остальных осознающей свою бездну и наивно стремящейся к абсолюту ощущений или чувств, соответствующему абсолюту ее сущности. Когда Маршенуар узнал о христианстве, он устремился к нему, как верблюды Елеазара к брачному роднику в Месопотамии.

Он так долго изнывал от жажды! Его неверующий отец не счел нужным противостоять подобию вероучения, которое псевдосвященники, напичканные общими истинами, перекручивают перед молодыми равнодушными лицами, как грязное белье в семинарии. Первый раз он причастился без злого умысла и без любви. Единственные две способности, казавшиеся в нем живыми, те два крючка, за которые можно было его ухватить, – память и воображение, – запечатлели всего лишь смутную дословную печать христианской символики, которой, по мнению предприимчивых святош, вполне достаточно для допуска к таинству Евхаристии. Поскольку ни один торгаш общих истин не додумался заглянуть в его сердце, бедному ребенку не удалось сохранить ни крошки от этой сырой просфоры, и, подобно многим другим, он почти сразу извергнул ее на зазеленевшую тропу всех пятнадцатилетних юношей, по которой, как известно, рыщет большой лев со свинячьим рылом полового созревания.

XIII

Лишь много позже, после десяти лет порочного послушания в уборных философского познания, на грани принятия запятнанных обетов, в 1870 году, во время праздной ночной прогулки, вышагивая, как гвардеец, он впервые бегло пролистал Новый Завет и, ошеломленный Божественным Откровением, мгновенно обрел сознательность.

Он всегда помнил чрезвычайное потрясение, нечеловеческое изумление от той крылатой минуты, которая закружила его в урагане непередаваемого блаженства. Он встряхнулся с новым чувством неведомой силы, с пульсирующими сосудами и пылающим сердцем; опьяненный уверенностью, потрясенный валом надежд, смешанных со страданием; он был готов взять на себя все мученические подвиги. Ибо эта провидческая и преднамеренно пламенная душа, преодолев посреднические вероучительные наставления, сразу же обратилась к важнейшей идее самопожертвования.

Ему казалось, что он выбрался из какого-то редкого сновидения, которое заставляло думать о некоем явственном видении Сознания, непроизвольно проявившемся в кишечной непроходимости всех спящих людей. Он думал, что предстал пред самим собой преобразованным, дабы обрести свое истинное лицо, но притом ужасным, полным мерзости и нисколько не преувеличенной печали.

Такое самоощущение сочеталось с пугающими размышлениями некоторых мистиков по поводу ада и парализующего страха перед Неисповедимостью. Давнее прочтение этих трудов оставило на его памяти ожоги энтузиазма и синяки поэзии…

С того удивительного момента в его существе открылась двойная бездна. Бездна желания и ярости, которую ничто больше не могло заполнить. Здесь недостижимое сущностное величие, там неиссякаемый поток человеческой грубости. Бесконечное падение с обеих сторон, одновременное поражение Любви и Справедливости. Ад без противовеса, ничего, кроме ада!

Христианство давало ему честное обещание блаженной Вечности, но какой ценой она достигается! Теперь он осознал тягу к страданиям, идущую из детства! Это было предчувствие грозного Лика Господа! Лик распятого и лик судии на бесстрастном фронтоне Тетраграммы[13]!

Несчастные две тысячи лет сгибались и умирали перед неумолимой тайной Обетования Божьего Царства, о котором надо всегда просить, но которое никогда не настанет. «Когда же начнет это сбываться, – сказано там, – то восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше»[14]. И сколько сотен миллионов людей вынесли жизнь и смерть, так и не увидев, как что-то началось!

Маршенуар вглядывался в то, как тянутся бесчисленные, вечно просящие и вечно не получающие руки, и понимал, что в том и состоит величайшее из всех чудес. «Вот уже девятнадцать веков, – думал он, – как на эту мольбу не отвечает Отец, который правит на земле и дарует избавление. Должно быть, человеческий род обладает ужасающим постоянством, раз это до сих пор ему не наскучило и все люди не засели в пещере совершенного отчаяния!»

Он сделал вывод о предполагаемом отчаянии тысячелетий.

Он почувствовал, как проходит Любовь, любовь духовная, абсолютная. Он, так же как и все остальные, излил свое сердце в вероломный грохот воскресной молитвы и… был преисполнен совершенной радости. А значит, под этим скопом гробниц, под этой Маладетой[15] запыленных страдающих сердец, на дне этой бездны Господнего молчания еще существовала первооснова воскрешения, справедливости, будущего триумфа! Влюбившись в свою веру, он сотворил захватывающую бесконечность из горстки размятого в руке времени, а надежду – из самого горького пессимизма.

Он убедил себя в том, что имеет дело с неким Господом Богом, добровольным евнухом, по указу бесплодным, связанным, пригвожденным, угасающим в непостижимой яви собственной сущности, как будто он символически и зримо пребывал в кровопролитном странствии по своей же ипостаси.

Он предполагал что-то вроде божественного бессилия, временно согласованного между Милосердием и Справедливостью с целью какого-то неизреченного восстановления Сути, растраченной Любовью.

Небывалое положение, вызывающее отвратительные наговоры. Триединый Разум уже много веков назад прекратил выдавать жалованье, и человеческое терпение должно помочь ему своими силами. Безбедному Повелителю Вечности нужно только время, а оно создано из людского горя. Именно поэтому святые и настоятели всегда проповедовали необходимость страдать за Бога.

Страстный неофит, догадавшись об этом, вырвал занозу из своей хромой ноги католика, явленного в нем так поздно, и, морщась от боли, превратил занозу в меч, которым он сперва выколол себе глаза, а затем вонзил его в чрево.

Он пребывал в отчаянии больше чем когда-либо, но он был одним из тех возвышенных отчаявшихся, что бросают свои сердца в небо, подобно тому, как тонущий бросил бы всё свое состояние в океан, чтобы хоть мельком взглянуть на берег, перед тем как навсегда уйти на дно.

Более того, он считал, что грядет катастрофа векового трагического фарса Человечества. Некоторые удивительные выношенные им идеи относительно всемирной истории, которые он развил до самых крайних последствий, вынудили его с высоты псевдопророческого авторитета толкователя предположить неизбежное исполнение библейских предсказаний.

Прославление смиренных, успокоение плачущих, блаженство нищих и проклятых, райское первенство преступников и царственная коронация проституток, наконец, столь торжественно оглашенное появление Параклета[16]-освободителя – всё то, что осуждалось дремучим братоубийством приверженных традиции палачей, всё то, что не позволяло сиротам и пленникам умереть от ужаса. Он считал, что ждать больше невозможно, и приводил свои доводы…

Ему верил только тот, кто подыхал от голода, и вовсе не из страха быть осмеянным или осужденным за глупость, в этом смысле уже давно нечего было терять, а из ужаса перед нутряной благосклонностью довольных едоков, которые тоже его слушали.

XIV

Такова была доктрина Маршенуара. Доктрина, которая не разрывала его связи с католицизмом, поскольку Римская церковь допускала всё, что не изменяло канонический никейский Символ веры, но именно эту доктрину торгаши билетами в поднебесье, горланящие сульпицианский бред на грязных мостовых самосознания, считали необычайно дерзкой.

Верующий, который желал заставить перекупщиков спасения в своем присутствии заново взвесить товар и которого больше возмущала христианская гордыня, чем терзающее фарисейство Торы, просто не мог найти много друзей среди духовенства.

Он нашел только одного, кроткого и смиренного священника, похожего на того неизвестного подражателя святого Викентия де Поля, которого парижане называли «бедным пастором» и который однажды, когда всемогущий кардинал Ришелье спросил у него, не нуждается ли он в особо важной милости, дал простой ответ:

– Монсеньор, будьте добры распорядиться, чтобы дно телеги, в которой везут приговоренных к смертной казни, выложили новыми досками, чтобы страх провалиться на мостовую не отвлекал их от вознесения души к Богу.

Маршенуару неожиданно посчастливилось отыскать такого священника, но очень ненадолго. Французское духовенство в целом не любит ни святых, ни апостолов. Оно почитает только тех, кто давно почил и превратился в прах. Будучи ответвлением старого галликанского рода и наследником его упрямой гордыни, оно прежде всего питает отвращение к превосходству духа, которое по своей сути неисчерпаемо, как вода на небе, и, следовательно, опасно для положения священства.

Аббат Т. вскоре умер, не выдержав мучений после встречи с перигорцами. Старательно смещенный со всех кафедр, где могли бы развиться его редкостные способности апостольского проповедника, подавленный клоакой глупости, в которую, по его мнению, погрузился католический мир, сокрушенный горем у подножия алтаря, он всё же успел высадить этот живородящий цветок, чудовищная и стремительная плодовитость которого могла бы испугать его до смерти.

Маршенуар, несомненно, унаследовал лучшее от всего его знания. Усопший передал ему заумные методы священного толкования, которые сразу же приобрели вид универсальной алгебры в огненном зерцале этого сосредоточенного ума. Ученик, более стойкий, чем учитель, тут же, во всех мыслимых направлениях, со всей страстью явил неистовый мистицизм интеграла Господней красоты, которую робкий апостол, по натуре совсем не мятежный, мог лишь жаждать со смиренной кротостью святого.

Маршенуар совершил это чудо, превзойдя все дерзкие исследования и догадки, и при этом сохранил в себе сыновнюю подчиненность суверенной власти Церкви. Этот дикий жеребенок, перепрыгнув через пропасть, остался в узде и не рвался из оглобель.

Однако он достиг таких высот, что современное католическое общество уже не могло иметь для него ни малейшего авторитета. Покорность диктовалась рассудком и была лишь воинской почестью, обращенной к евнухам из гарема СЛОВА. Большего от него и не требовалось.

«Соль земли», названную так в священном тексте, принятом в литургической практике всех книжников, он считал лишенной всякого вкуса, недостаточной, чтобы посолить даже кусок свинины, обломочным гравием, годным разве что для шлифовки старого стекла или для насыпи дорожек в светском парке, по которым вышагивают толстые ноги подхалима какой-нибудь мадам.

Погруженный в самые отвлеченные замыслы, он с непомерным ужасом смотрел на вселенскую апостольскую коллегию, на пресловутых клерикалов, которые на самом деле являли собой «свет мира», такой грозный, что никакое глумление не могло его достичь, не излившись при этом на самого Бога, как грязевая буря. Свет мира, ставший людским декроттуаром[17] и подстилкой для лап бегемотов!

Он полагал, что всё это справедливо, и что грандиозная изворотливость духовенства, несомненно, преобразуется из-за очередной волны противления и богословского раздувания статуса Синагоги, и что всеобщее презрение на этот раз усилится только по отношению к палачам.

От пренебрежения к зарождающемуся христианству до пренебрежения к угасающему католицизму, вот наконец-то завершилось странствие в колеснице славы, которая объехала всю землю за девятнадцать веков!

Господь должен был лишь явить себя. Пастыри душ вознамерились разделаться с ним с большей уверенностью, чем первосвященники и фарисеи старого закона, которые, как сказано в Евангелии, не ведали, что творят.

Непрерывное выхолащивание религиозного восторга через посредственность в духовной пище; безжалостная неприязнь, воинствующая ненависть к воображению, изобретательности, фантазии, оригинальности, ко всем проявлениям таланта; закономерное и сопутствующее абсолютное забвение наставления о благовествовании нищим; и наконец, пристрастие желудка и кишечника к самой омерзительной грязи пред лицом сильных мира сего века – таковы зловонные гнойники и язвы на этом огромном, некогда чистом теле!

Маршенуар прислонил ухо к вратам своего ада, чтобы услышать явление Бога, коего собрались уничтожить собственные слуги.

XV

Ему не приходилось надеяться на утешение со стороны мирян. Все они созданы по образу и подобию своих пасторов, о них больше нечего сказать. Увы, в мирской среде, как и в церковной, простодушие почти всегда глупо, особенно если оно не подкуплено!

Его мужественная вера и чересчур красноречивое презрение к религиозной нечистоте поначалу возмутили баранье стадо, которое идет на пастбище под кнутом церковного прихода и под непременное брюзжание доминиканского водопада. К тому же он был беден и, следовательно, уязвим… Он жил один, по соседству с единственным другом, таким же бедняком, который пятнадцать или двадцать раз спасал его от смерти.

Десять лет, предшествовавших его преображению, походили на годы жизни бедного, простоватого, застенчивого, амбициозного, меланхоличного, отчужденного, морализирующего и грубого подростка. Но в довесок к этому багажу он привез из своего городка особую денежную беспомощность, о которой уже упоминалось. Вечный мечтатель не мог видеть вещи такими, какие они есть, и, возможно, свет еще не видывал настолько бедного человека с таким однобоким взглядом на мир, лишавшим его возможности проявить наглость, где следует.

Его кормила только работа переписчика, которая была предлогом и условием его занятости в бесконечном парижском бою, к которому он был так удивительно непригоден, что уже через несколько месяцев лишился всего. Начальник канцелярии, тучный и благосклонный старик, обладавший принципиальностью и волевым характером, однажды сообщил ему, что редакция не намерена оплачивать его безделье, и спокойно, с невероятным достоинством выставил его за дверь. Маршенуар претерпел обычное и стародавнее страдание, так много раз изученное и описанное. Бедный мальчишка не преуспевал ни в чем. Он был одним из тех экзотических фруктов с чудовищной вязкостью, которые не становятся слаще даже после варки и которым нужно долгое время, чтобы дозреть «на соломе»[18], как мудро подметил заматеревший Бальзак.

Позже на основе приблизительных затрат он сделал расчет, отразивший то, что он прожил целых восемь лет из десяти, не принимая никакой пищи и не надевая никакой одежды!

Попеременно отстраненный ото всех промыслов и хитростей, которые могли бы помочь ему заработать на кусок хлеба, он был вынужден снисходить до самых прямолинейных решений. В мрачной долине всеобщего равнодушия голод вынуждал этого дневного помоечника и ночного соглядатая рыскать повсюду, чтобы подобрать или подъесть хоть что-нибудь и утолить самую сокрушающую потребность в успокоении желудочного вопля.

Вынужденный отсрочить свой литературный прорыв на неопределенный срок, он закинул свою бесценную голову под обломки собственных иллюзий и отправился истязать свое сердце на перекрестках безразличия.

– То мрачное время было средневековьем в моей истории, – говорил он после своего христианского возрождения.

Правда сказать, словесность особо ничего не потеряла. Этот дух, запутанный, как виноградная лоза, обреченный на долгий поиск и ожидание самого себя, должен был созреть для литературы очень поздно, под длительным напором рыданий.

Публичные библиотеки стали его обычным пристанищем. Там он и встретил упомянутого друга, по сути единственного друга в его жизни. Он был помешан на церковной истории и папских монографиях, обладал спокойной и неверующей душой, совершенно противоположной душе Маршенуара.

Лишенный состояния, как и подобает всякому научному труженику, этот историограф зарабатывал на жизнь, составляя нудную библиографическую справку в одном из крупных изданий. Поэтому у него дома струился бесконечный поток книг, заброшенных в мир современной глупостью или тщеславием.

По совпадению судьбы, угроза потопа возникла примерно в то же время, когда у него проявился интерес к пребывающему во славе страданий скитальцу, болезненный облик которого показался ему необыкновенным.

И вот однажды, проникнутый состраданием, он угостил его ужином и позвал к себе в гости, чтобы, как он сказал, тот избавил его наконец от груды брошюр, которые могли бы быть полезны только в случае продажи. Именно с этого благословенного момента Маршенуар влился в завидную должность друга критика, единственную должность, которую в течение довольно долгого времени ему удавалось выгодно занимать.

Однако самое главное – у него наконец-то появился друг! «Верный друг – врачевство для жизни, и боящиеся Господа найдут его»[19], – таинственно произносит Священная книга. Эти слова как будто говорят нам, что вес настоящей дружбы измеряется миллиардами миров и для равновесия с ней достаточно лишь крошки хлеба, претворенного в тело!

XVI

Женщина появилась в жизни Маршенуара лишь под конец первого периода, то есть после войны и после того решающего душевного потрясения, внезапно возродившего в нем религиозное чувство, задатки которого оставались незамеченными с самых первых лет его жизни. Раньше он был целомудренным, как заключенные и матросы, для которых любовь – лишь грязные обжимания в темных углах дорогих притонов. Непоколебимый Тантал помойного пиршества, всеми силами смирился с лишениями из-за нескончаемого потока грязи. Полная нищета и невероятная застенчивость у такого несносного грубияна оберегали его гораздо сильнее, чем сама религия, которая вмешалась, чтобы смягчить его сердце.

У высоколобых мыслителей, которые авторитетно производят анализ всякого религиозного понятия, есть забавное противоречие, заключающееся в их требовании, чтобы христиане, вера которых сопротивляется их зачистке и окислению, были хотя бы святыми. Прежде всего, они хотят непорочности. Они говорят такие внушительные слова, как эти: вы грешите, а стало быть, вы лицемеры. Эта энтимема демонстрирует уверенность во власти и над пальмами, и над кочками в антирелигиозном болоте.