Кролики - это серьезно. Поиски Василия. На глубине.

Сердито осмотрелся вокруг.

Кухня Клавы. Стол. Фото Василия. Разбитая чашка.

Я посмотрел на себя. Платье. В цветочек. То самое, в подол которого она меня поймала.

Я был в платье Клавы! Но этого мало! Я сам был Клавой. «О нет, только не это!» — внутренне завопил я. Если бы глубоко в душе не был Императорским кроликов, грохнулся бы в обморок. Не сомневайтесь.

И еще, вот что я увидел, в полубреде. Галлюцинация. Мне показалось, что на меня, в выгрызенную мной дырку, со стороны улицы смотрит странная парочка. На шестом-то этаже! Совершенно неприлично голый кот, с морщинистым лицом. И непонятная зверушка, напоминающая одновременно белку и маленький, крохотный, ковер-самолет. Я моргнул и видение исчезло. И это было такое облегчение. Потому что ситуация и так была крайне сложной.

Потом до меня дошло. И душа моя взвыла: «О нет-нет-нет». Перевела дыхание и опять: «О нет-нет-нет-нет-нет. Опять. ОПЯТЬ?!»

Я попробовал встать. Колени не держали. И скрипели. Я без сил упал обратно на стул. Больно. И неприятно. Да что же это такое-то в самом деле! Куда это меня опять занесло! И зачем?!

Я попробовал прыгнуть. Как кролик. Как я всегда умел и регулярно делал.

Не получилось. Ноги — человеческие. Тяжёлые. Не слушались и скрипели. Я заметил зеркало на стене. Старое, с потемневшими краями. И заглянул туда.

Из зеркала на меня смотрела Клава.

Седеющие волосы в пучке на затылке. Острое лицо. Усталые глаза.

И мне не нравился мой (Клавин!) левый глаз. Пелена. Катаракта. Я стал видеть хуже. Это уже совсем никуда не годилось. Нужно непременно этим заняться!

Приходилось признать. Хотел я этого или нет, я стал Клавой.

Соседкой. Которая орала на почтальона, гоняла санитарку метлой. И совершила множество подобных безумств за последние семь лет. И да, которая ждала своего Василя и устраивала у себя дома что-то вроде гробницы египетского фараона. Вот жуть-то!

«Это трагедия, — застонало мое замутненное сознание я. — Это абсолютная катастрофа и конец света!»

И тут я услышал звук. Тихий. Как вздох облегчения. Я повернул голову. Шея хрустнула.

На полу сидел кролик.

Шоколадный. Львиноголовый. С идеальной гривой. И лапками сумасшедшей красоты.

Я. То есть — моё прекрасное тело. О, горе мне!

Оно (мое тело) смотрело на меня. Глазами, полными ужаса. Потом — облегчения. Затем — чего-то ещё. Чего я не понял. А Кролик — то есть Клава — открыл рот. И заговорил. Клавиным голосом. Из моего кроличьего милого горла.

— Я... — пробормотала она. — Не чувствую боли. Совсем. И такая легкость, во всех косточках!

Она замолчала. Посмотрела на свои лапки. Потом на меня. Опять на лапы. И тут её глаза расширились. По-настоящему. Не от удивления. От страха. Она отшатнулась. Попятилась. Ударилась о ножку стола. Вскрикнула — тонко, по-кроличьи. И заплакала. Не так, как плакала по ночам. А громко, навзрыд. Так плачут дети, когда мир вдруг переворачивается и становится не тем, каким был. Она вся тряслась. Мелко-мелко. Обхватила себя лапками. И повторяла: «Что это? Что это? Что это?» Я не знал, как объяснить. Потому что сам не знал. Вдруг она замолчала. Всхлипнула. И ещё раз. Приложила лапку к груди. И замерла. Посмотрела на меня — уже не испуганно. Удивлённо. И тихо прошептала: «Мне не больно». И вдруг улыбнулась.

Боже мой, всего пять минут в моем шикарном горделивом теле, и уже думает о моих косточках! Жорик был скромнее.

Замолчала. Потом продолжила:

— В груди не болит. И совершенно не хочется плакать. Вот нисколечки.

Она посмотрела на мои лапки. Шоколадные. Мягкие. Идеальные. С жемчужными ноготками!

— Я снова дышу, — бормотала она. — Полной грудью. Без этой тяжести. А шерсть можно потом и убрать. Где-то у меня был депилятор. Ну или бритва, в конце-то концов.

Она посмотрела на меня. На Клаву. То есть на меня, Шика.

— Ты пришёл, — сказала она. — Ты прилетел ко мне, как Карлсон, из мультфильма. Ты обещал вернуться, и прилетел, да роднулька?! Чтобы я могла просто быть?!

Я смотрел на неё. На своё тело. Которым теперь управляла она. И не мог говорить. Потому что был в шоке. Потом отыскал голос. Клавин. Хриплый.

— Ты понимаешь?! — закричал я. — Что натворила?!

Клава-кролик моргнула.

— Я...

— Я — кролик! — орал я. — Я — Императорский Кролик! Я — Золотой! У меня лапки! У меня грива! У меня мисочка! А теперь... теперь у меня...

Я посмотрел на свои руки. Морщинистые. С пигментными пятнами.

— У меня артрит! — взвыл я. — И катаракта! У меня спина, которая болит, как будто я таскал кирпичи!

Я попробовал встать. Снова. Колени подогнулись. Я упал на стул.

— И колени! — заорал я с пола. — Колени не держат!

Клава-кролик смотрела на меня. Спокойно. И совсем без злобы и ненависти.

Почему-то она напоминала мне мою маму. Уф. Я даже маму вспомнил! А это было очень давно!

— Не бойся, — улыбнулась Клава, — Я помогу тебе.

— Поможешь?! — я сел на полу. Все и везде болело. — Ты понимаешь, что произошло?!

— Да, для меня это не новость. Измениться так, чтобы почувствовать себя совершенно другим существом. Даже чудовищем. Значит, я уже была в чужом теле. И даже жила в нем много лет. — начала она. — То есть, я сейчас в чужом теле. Но понимаю, о чем ты говоришь. И очень хорошо понимаю.

— Ты понимаешь?! — я посмотрел на неё. — Ты — вредина, которая орала на почтальона! Гоняла санитарку метлой! Называла Жорика кривым!

Клава-кролик смотрела на меня и улыбалась.

— А ты, — ответила она, — кролик, который приперся ко мне ночью. Прилетел! Прогрыз мою раму. И бросился ко мне так, что наши тела запутались. И ты что-то хочешь предъявить мне? Простой женщине пенсионного возраста? У которой даже мужа нет?

Она покачала головой и замолчала. И надо заметить, ей очень шла моя шоколадная грива.

— Значит, кричи-не кричи, не такой уж ты и чёрствый. Дорогой мой, Шик. И добрые дела тебе не противопоказаны.

Я замолчал. Мне стало очень стыдно. Она была права.

Я мог остаться в клетке. С сеном и морковкой. С моей идеальной мисочкой под углом сорок пять градусов. Вполне мог закрыть глаза и сделать вид, что не слышу, как за стеной кто-то плачет по ночам. Это было бы по-кроличьи. Но я сделал по-своему. Прогрыз раму. Влез в чужую квартиру. И теперь я — Клава. Значит, так надо. Теперь я был ею.

«А кролики — это серьёзно», — грустно подумал я.

Потом посмотрел на свои руки. Искривлённые пальцы. Старое платье в цветочек. «Вот это поворот, — подумал я. — Ещё вчера я возмущался, что Клава орёт на почтальона. А сегодня я — Клава. И, судя по всему, мне тоже скоро захочется на кого-нибудь наорать. Хотя бы для порядка».

Клава-кролик приковыляла ко мне. Аккуратно. На своих новых лапках. Она училась быстрее, чем когда-то Жорик.

— Давай, — предложила она. — Встанем. Я помогу.

— Ты поможешь? — я посмотрел на неё в крайнем удивлении. — Ты? Клава, которая всех всегда ругает?

— Да ладно уже тебе, — ответила она миролюбиво, — Теперь ты — я. А я — кролик. Вот и познакомились. Тебе тоже нужна помощь. Как всем нам когда-то.

И она протянула лапу. Мне.

Я посмотрел на неё. На свою лапу. Которую она теперь держала.

Вздохнул и протянул свою руку. Потому что здесь больше никого не было. Приходилось выкручиваться с тем, кто был.

Глава 7. УТРО В НОВОМ ТЕЛЕ

Ночь в квартире Клавы пахла валерьянкой и старыми газетами.

Я сидел на кухне. На табуретке. В платье в цветочек. Так себе ощущения. Особенно, если ты осознаешь, что ты в теле женщины, которая семь лет назад потеряла мужа. И с тех пор, судя по всему, решила мстить всем вокруг.

За окном была Пермь. Где-то на Каме гудел буксир. Во дворе орала сигнализация. На пятом этаже — у нас, то есть, — горел свет. Жорик, наверное, опять искал носки. В три часа ночи. Потому что носки — это важно. Особенно, когда твой кролик куда-то пропал.

Я посмотрел на фото Василия. Оно стояло на столе. В рамке. Молодой мужик. Усы. Водолазный костюм. Улыбка — как у Жорика, когда он находил ключи. Только честнее.

— Ну и что мне с тобой делать? — спросил я фото. — Ты вообще, кто?

Фото не ответило. Оно было занято тем, что смотрело на меня с укором. Мол, ты кто такой вообще? Сидишь тут. В платье моей жены. И спрашиваешь.

Я отвернулся. Первым делом попробовал почесать ухо.

Это было рефлекторно. Кроличья уловка. Когда я волновался — то чесал ухо. Всегда. Задней лапой. Быстро, три раза. Это успокаивало.

Я поднял руку. Правую. Потому что левая как-то не поднималась. И попытался дотянуться до уха.

Рука не гнулась. То есть совсем. Я гнул её, гнул — а она не шла. Как будто внутри кто-то поставил шарнир, который умел двигаться только вперёд-назад. И всё.

— Что за ерунда, — возмутился я вслух. Голосом Клавы. Хриплым. Как будто она всю жизнь кричала на почтальонов. Впрочем, она и кричала. Полжизни точно.

Я попробовал ещё раз. Правой рукой. Левой. Обеими сразу.

Ничего.

Ухо чесалось зверски. Я чувствовал его. Оно было там и требовало внимания. А я не мог до него дотянуться. И почесать!

— Ладно, — взвизгнул я. — Проехали.

Потом я попробовал прыгнуть.

Это тоже было рефлекторно. Кроличье. Когда мне хотелось переместиться — я прыгал. С места. На полметра. На метр. Куда угодно. Прыжок был моим способом передвижения и существования. Способом быть собой, если хотите.

Присел. Слегка. Как учила природа. И оттолкнулся.

Колени пугающе хрустнули. Оба. Сразу. Как будто внутри кто-то сломал две сухие ветки.

Я не прыгнул, даже не встал. Просто плюхнулся обратно на табуретку. Пятой точкой. Больно.

— Ай! — вякнул я голосом Клавы. — Да что ж такое!

Посидел, отдышался. Попробовал ещё раз. Уже медленнее. Осторожнее. Как будто я — старый дед, который впервые за десять лет решил сделать зарядку.

Колени опять хрустнули. Но я встал. С грехом пополам. Держась за стол. За стул. За что попало. Или что попало под руку. И тут же понял: стоять — больно. Спина. Поясница. Какая-то мышца слева. И ещё одна. Где-то под лопаткой. Которая, судя по ощущениям, была там всю жизнь и только ждала момента, чтобы напомнить о себе.

— Как люди в этом живут? — спросил я. Ни к кому не обращаясь. Потому что никого не было.

Сел обратно. Как развалина. Существо, которое только что поняло, что тело — это не дом родной. А тюрьма. С плохим отоплением и скрипучими полами.

Потом я попробовал спрятаться.

Это было третье. Самое главное. Когда кролику страшно — он прячется. В нору, клетку. Под диван тоже хорошо. Куда угодно. Главное — спрятаться. И чтобы глаза мои ни на кого не смотрели.

Я осмотрелся. Под столом было темно. Идеально.

Я сделал шаг. Потом второй. Третий. Ноги не бежали. Они шли. Медленно. Тяжело. Как будто я тащил на себе мешок с цементом. Или Жорика, после корпоратива.

Добрался до стола. Посмотрел под него. Там было пыльно и тесно. А еще пахло старыми тапками.

Вздохнул и не полез. Ну его. Понял: не спрячусь. Не получится. Это тело не умеет прятаться. Оно умело сидеть. Стоять. Жаловаться на жизнь и обижать почтальонов.

Я мрачно вернулся на табуретку. Сел. Посмотрел на фото Василия.

— Ну и как тебе это нравится? — грозно спросил я.

Василий молчал.

Я вздохнул. Голова гудела. Ухо чесалось. Колени болели. Спина ныла. И где-то в груди — глубоко-глубоко — начинало что-то подниматься. Что-то, чему я не знал названия.

Я посмотрел на часы. Три пятнадцать. Ночи.

До утра ещё далеко.

— Ладно, — сказал я. — Будем сидеть.

А где-то на пятом этаже Жорик, наверное, всё ещё искал носки.

Утро для меня наступило в шесть. Кроличьи биологические часы не знали, что тело — чужое. Они просто сказали: «Пора». И я открыл глаза.

Потолок был не мой. Серый. С разводами. Как будто кто-то когда-то пытался его покрасить, но передумал. На полпути. И оставил как есть. Я оказывается уже лежал на диване. В гостиной. Укрытый пледом. Который, судя по запаху, помнил ещё Брежнева. Я знал, как здесь оказался. Видимо, прибрел и уснул. Где-то между «разберусь» и «кролики — это серьёзно».

Я сел. Спина заныла. Шея — отдельно. Как будто внутри кто-то забыл смазать петли.

— Доброе утро, — мрачно пробурчал я сам себе. Голосом Клавы.

Встал. Держась за стену и спинку дивана. Побрел в ванную. Умываться. Я набрал в ладони воды. Плеснул в лицо. Ещё раз. Ещё.

Потом посмотрел в зеркало.

Клава смотрела на меня. Усталое лицо. Мешки под глазами. Причёска — как после битвы с подушкой. «Вот это вид, — подумал я. — Если бы я так выглядел в своей клетке, Маруся сразу вызвала бы ветеринара. А тут — пожалуйста. Люди так ходят каждый день. И ничего. Привыкают».

— Ладно, — решил я. — Начнём с малого.

Взял расчёску. Попробовал расчесать волосы. Это оказалось сложнее, чем я думал. Волосы путались. Руки не гнулись. Расчёска не слушалась. Я дёргал, тянул, пыхтел. Как будто пытался распутать Жориковы наушники. После того, как он их сунул в карман. Вместе с ключами.

— Да что ж это такое! — возмущался я. — Почему у людей всё так сложно?!

Через десять минут я сдался. Волосы были собраны. Кое-как. В пучок. Который напоминал гнездо глухаря. Но это было уже гнездо аккуратное. На четверочку с минусом.

Глянул в зеркало.

— Уже лучше, — похвалил себя. — Еще немного и будет почти аристократка. Маленькая гладенькая причесочка всегда в моде.

Потом пошёл на кухню. Завтракать. И точка! Питаться нужно вовремя.

Холодильник открылся с трудом. Как будто внутри кто-то его держал. Я дёрнул. Ещё раз. Открыл.

И замер. Внутри была гречка. Варёная. В кастрюльке. Паровые котлеты. В контейнере. Половина огурца. И бутылка кефира. Двухпроцентного. Не трёх.

— Это что, диета для Клавы? — спросил я.

Я закрыл холодильник. Открыл снова. Как будто это могло помочь. Не помогло. Внутри всё ещё была гречка. Вздохнул. И полез в шкаф. Где, по логике, должны были быть крупы. Макароны. Что-нибудь нормальное. Что едят. Нашёл морковку. Она лежала на полке. Одинокая. Оранжевая. Красивая. Как будто ждала меня. Знала, что я приду. Чуть не прослезился.

Я схватил ее человеческой рукой и поднёс ко рту. Рука дёрнулась. Морковка — это счастье. Попробовал откусить.

Не вышло. Зубы не пошли.

Нет, не так. Они пошли. Но не туда. Верхние упёрлись в нижние. Морковка осталась целой. Только след от зубов. Два. Сверху. Как будто я — кролик, который забыл, что он кролик.

Я попробовал ещё раз. Сильнее. Ещё сильнее. Морковка не поддалась.

— Да что ж это такое! — заорал я. — Как вы это едите?! Как вы вообще что-то едите?!

Я бросил морковку на стол. Она покатилась. Упала на пол. Я посмотрел на неё. С ненавистью. Как будто это она была виновата. А не тело, которое не умело и не слушалось.

Сел на табуретку и вздохнул.

— Ладно, — отчаянно решился я. — Гречка так гречка.

Съел гречку без удовольствия, как будто жевал опилки. Хотя, если честно, опилки были вкуснее. Я пробовал. Один раз. В детстве. И не спрашивайте.

Я вздохнул.

— Аристократ из меня сегодня не получится, — заявил я в пустоту. — Но дама — должна оставаться дамой. И выглядеть соответственно.

Я решительно двинулся в спальню. Открыл шкаф. Там висели платья. Много. Разных. Но все — в цветочек. Как будто Клава купила их оптом. В одном магазине и в одно время.

Я выбрал самое нормальное. Синее. С мелким рисунком, незаметным. Почти приличное.

Переоделся. Точнее, попытался. Руки не гнулись. Пуговицы не слушались. Молния заедала. Я пыхтел. Ругался. Вспомнил Жорика.

Справился кое-как. Платье село куда надо. Почти ровно, и даже красиво.

Я посмотрел в зеркало.

— Уже лучше, — констатировал я. — Близко к леди.

Потом подумал и добавил:

— Надо следить за осанкой. Осанка — это главное. Аристократ без осанки — это Жорик. Дамам не рекомендуется походить на Жорика. Это чревато неприятностями.

Я выпрямил спину. Насколько мог в этом теле. Которое, судя по всему, последние семь лет провело в позе Конька-Горбунка. Спина хрустнула. Но я выпрямился. Почти.

И пошёл на кухню. За кефиром. Двухпроцентным.

Потому что кролики — это серьёзно. Но человеческое тело — это целая вселенная. И я в ней — турист без карты.

Телефон зазвонил в девять утра. Я как раз пил кефир. Двухпроцентный. Который, кстати, был ничего. Не морковка, конечно. Но жить можно.

Я посмотрел на экран. Там светилось: «Зинаида Петровна».

Я не знал, кто это. Но телефон звонил. Настойчиво. Я взял трубку. Нажал кнопку.

— Клава! — заорали из трубки. — Ты где?! Я тебе вчера звонила! Два раза!

Я молчал. Потому что не знал, что сказать. Я — Шик. Императорский Кролик. Я не умею разговаривать с людьми, особенно по телефону. Тем более, когда они орут как пожарная сирена.

— Клава! — снова заорали из трубки. — Ты меня слышишь?!

— Я... спала, — ответил я. Хриплым голосом Клавы, как будто только что проснулась. Хотя я не спал. Я сидел с кефиром. И смотрел на обратную сторону фото Василия. Которое, кстати, я перевернул. Лицом к стене. Потому что нечего тут. Тоску навевать.

— Спала?! — удивилась Зинаида. — Ты что, заболела?

— Нет, — вежливо отозвался я. — Я... устала.

— Устала она! — фыркнула Зинаида. — Вчера в магазине орала на кассира так, что у неё, бедной, руки тряслись! А сегодня — устала!

Я не знал, что на это сказать. Потому что не помнил, как Клава орала на кассира. И как она вообще жила. Всё, что я знал — это то, что она плакала по ночам. И что она — стерва.

— Клава, — поинтересовалась Зинаида. Уже тише. — Ты точно в порядке?

Я задумался. В порядке ли я? В чужой квартире. В платье. С кефиром. И с кроликом, который, судя по звукам из комнаты, пытался прыгнуть на диван. И у него, кажется, получалось.

— Не совсем, — сделал я вывод.

— Так, — решила Зинаида. — Я приеду.

— Не надо! — сказал я слишком быстро.

— Надо, — отрезала Зинаида. — Я — твоя подруга. Через час. Жди.

И положила трубку.

Я посмотрел на телефон и на дверь. Потом на кролика, который сидел на диване. На моём. Точнее, на Клавином. И смотрел на меня с укором. Как будто это я был виноват.

— Что? — спросил я у него. — Я не виноват. Она сама.

Кролик не ответил. Он просто сидел и смотрел глазами Клавы. Которые, кстати, были не такими уж и злыми. А даже и красивыми. Только грустными. Как и всё в этой квартире.

Я встал и пошёл в ванную. Умыться ещё раз. Холодной водой.

Ванная была маленькая. Тесная. С ковриком. Который, судя по всему, лежал там с самого открытия магазина «Стройматериалы» на Комсомольском проспекте. Он был скользким. Очень. Как Жориковы носки на линолеуме.

Я наступил на него и поехал.

Ноги ушли вперёд. Голова — назад. Я попытался схватиться за раковину. Не успел. Попытался схватиться за полотенце. Тоже не успел.

Я с грохотом шлепнулся. Прямо на пятую точку. В платье. С кефиром. Было больно и отвратительно. В кроличьем теле боль была быстрой. Как вспышка. «Ой!» — и всё. Через минуту уже забыл. Через две — прыгаешь. Через три — ешь морковку.

Я лежал на кафеле и смотрел на потолок с разводами. «Вот это я попал, — подумал я. — Ещё вчера у меня была идеальная клетка. Мисочка под углом сорок пять градусов. Отполированное колесо для бега. А теперь я лежу на холодном кафеле в платье в цветочек. И даже почесать ухо не могу». Я попробовал пошевелить ногой. Больно.

— Как люди в этом живут? — спросил я вслух. — Каждый день? С такими коленями? С такой спиной? Да это же пытка!

Кролик на диване посмотрел на меня с сочувствием. Или с насмешкой. Я не понял. Потом сел. Затем встал.

— Ну и ладно, — проворочал я. — Ну и пусть.

Я вышел из ванной. Пошёл на кухню. Поднял морковку, которая всё ещё лежала на полу. Посмотрел на неё. Рассердился и откусил.

Зубы пошли в работу. Не сразу. Но пошли. Морковка хрустела. Сладкая. Вкусная. Как в детстве. Как в клетке, дома. Я жевал и думал. Человеческое тело — это целая вселенная. И я в ней — турист без карты. Ну что ж. Придется и с этим как-то справляться. Ничего уж тут не поделаешь.

Я откусил ещё. И ещё. Просто грыз этот прекрасный корнеплод как мог. Сок разлетался брызгами вокруг.

Зинаида Петровна приедет через час. Кролик на диване. Кефир на полу. А я — Клава, бойко грызла морковку. В платье и с мокрым пучком на голове.

Утро в теле соседки продолжалось. И обещало новые приключения. «Только без меня, — подумал я. — Хочу обратно. В свою клетку. К своей морковке и идеальному порядку».

Вот это, доложу я вам, была картина.

Главное, чтобы Зинаида не вызвала «Скорую помощь».

Психиатрическую.

Глава 8. КРОЛИК, КОТОРЫЙ НЕ ГРЫЗЁТ ПРОВОДА

Утро у Девятковых началось странно.

Обычно оно начиналось с Жорика. Жорик вставал в семь. Не потому, что был ранней пташкой, а потому что будильник. Будильник у Жорика был злой. Он звонил в семь ноль-ноль. Ровно. Как трамвай на маршруте номер три. И Жорик, как тот самый трамвай, скрипел, кряхтел, но всё-таки вставал. Потом шёл на кухню. Открывал холодильник. Закрывал. Открывал снова. Искал что-то. Что — он и сам не знал. Но искал.

Сегодня всё было не так.

Сегодня Жорик проснулся сам. В шесть сорок. За двадцать минут до будильника. Что само по себе было событием. Как если бы трамвай номер три приехал раньше расписания. Или если бы носки сами прыгнули в корзину. Он лежал. Смотрел в потолок. Думал. О чём — не важно. Но, судя по лицу, думал он о том же, о чём и последние три месяца. Что жизнь — странная штука. И что кролики — это серьёзно. Особенно когда они ведут себя как люди. А люди — как кролики.

Встал. Надел тапки. Разные. Синий и серый. Потому что найти пару — это целая операция. А Жорик не был готов к операциям в шесть сорок утра.

Он прошёл по коридору. Мимо спальни, детской. Мимо ванной. И остановился. Потому что дверь в клетку Шика была открыта. Не приоткрыта, а открыта. Настежь.

Это было странно. Шик любил закрытые двери и порядок. Шик любил, когда всё на своих местах. А открытая дверь — это непорядок. Хаос. А хаос Шик не любил, и даже презирал. Шик хаос называл «жориковщиной».

У Жорика мгновенно похолодели ладони, и по позвоночнику пробежал холодок. Здорово так пронесся. Жорик заглянул в комнату.

Кролика не было. Главное клетка была. Стояла на месте. В углу. С миской, поилкой, колесом. Но дверца была открыта. И внутри никого. Пусто. Только опилки. Ровные. Как будто по ним никто никогда не бегал. Как будто это не клетка, а витрина. Музей. Экспонат.

— Шик? — позвал Жорик дрогнувшим от ужаса голосом. — Дружище?

Никто не ответил. Он пошёл на кухню. И там он его нашёл.

Шик сидел на табуретке. Как человек. Спиной к Жорику. Смотрел в стену. Будто там было что-то интересное. Что-то, чего Жорик не видел.

— Шик, ты чего тут? — испугано спросил Жорик.

Шик не обернулся. Он вообще не двинулся. Ни ухом. Ни лапой. Хвост, кстати, тоже не двинулся. А хвост у Шика двигался всегда. Когда он волновался, злился или был недоволен. Хвост — это индикатор. Сигнальная система.

Сегодня хвост молчал. И вот тогда у Жорика волосы на голове встали дыбом. На цыпочках Жорик подошёл ближе. Взял пакет с кормом. С морковными гранулами. Которые Шик очень любил и узнавал по звуку. По шороху. За километр. И может даже за два.

Он потряс пакетом. Шик не отреагировал. Он не повернул голову. Не дёрнул ухом. Не сделал ничего. Смотрел в стену. Как будто стена была важнее.

Жорик нахмурился. Он открыл холодильник. Дверца хлопнула. Громко. Как будто хотела сказать: «Эй, ты! Я тут! Обрати на меня внимание!»

Даже ухом не повёл. А ведь обычно Шик вздрагивал. От холодильника. Шик был чутким кроликом. А этот сидел. Как будто был не кроликом. А памятником. Монументом.

— Шик, — жалобно сказал Жорик. Уже тише. — Ты меня пугаешь.

Он осторожно подошёл к питомцу. Как будто подходил к спящему тигру. Или к Марусе, когда она злилась. Или к Константину Павловичу из кардиоцентра, который однажды сказал, что «врачи ничего не умеют».

Протянул руку и погладил Шика. По гриве. По тому месту, которое Шик обычно не давал трогать. Потому что три раза — максимум. Четвёртый — укус. Все знали и помнили. Арина записывала в дневник. Алина рисовала в блокноте. Маруся говорила: «Это его границы. Уважайте».

Но сегодня Шик не укусил. Он прижался к руке Жорика. Как будто искал тепло и защиту. Жорик замер. Потом Шик открыл рот и издал звук. Пытался мурлыкать. Звук был тихий. Жорик отшатнулся.

— Шик? — пролепетал он. — Ты чего?

Шик посмотрел на него. Прямо в глаза. И холодный пот прошиб Жорика. Это были совсем не Шика глазки. И вообще, это был не Шик! Жорик смотрел на него. И не мог пошевелиться от страха.

И в этот момент на балконе что-то брякнуло. Жорик присмотрелся и глазам свои не поверил.