Кролики - это серьезно. Поиски Василия. На глубине.

— Это от слова «наяда»? — переспросил Жорик.

— От слова «русалка». Я же красивая была. До всего этого.

Она замолчала. Потом встала.

— Пойду я. Поздно уже.

— Клава Васильевна, может, проводить? — предложил Жорик.

— Не надо. Я сама. Я все давно сама.

Она ушла. Дверь тихо закрылась.

Позднее, я лежал в клетке и думал.

Она сумасшедшая. Это точно. Сумасшедшая баба, которая семь лет разговаривает с фотографией. Готовит ужин на двоих. Ждёт. Неизвестно кого и чего. Со дна озера. Глубокого. Б-р-р.

Но я слышал её плач. Каждую ночь. Значит, она не притворялась. И не пыталась обмануть нас. Ей действительно было очень плохо. Ей казалось, что ее предали. Тот, кому она верила больше, чем себе. А это было по-настоящему печально.

Я посмотрел на свои лапки. Мягкие. Шоколадные. Идеальные. На мисочку с кормом и отполированное колесо для бега. На клетку — мой дом, мою крепость, мой Нефритовый Дворец.

О, как я был счастлив здесь. Всё это мне нравилось. Очень. Я любил свои лапки и свой милый хвостик. Очаровательную гриву истинного львиноголова. Я был подлинный Императорский Кролик. Аристократ от рождения. То есть, я был собой. И не хотел это терять. Ни за что.

Вот только жалобные звуки за стеной не прекращались.

На следующий день Клава снова пришла. Она принесла пирожки. С капустой.

— Это вам. — сказала она Марусе. — А то вы худая какая-то.

Никогда еще у Маруси я не видел такого счастливого лица. Она просто расцвела на наших глазах. Хотя Маруся удивилась. Клава никогда ничего не приносила. Кроме сушек.

— Клава Васильевна, спасибо.

— Не благодарите. Мне не трудно.

Она на кухне включила телевизионный сериал. Где все было как по заказу. Детектив с любовной линией и счастливым концом.

— О, — воскликнула Клава, — наконец-то нормальное кино.

Мы все сели смотреть. Я — в клетке на столе. Жорик — на диване. Маруся — в кресле. Близнецы — на полу.

Клава смотрела и комментировала.

— Ну конечно, он её любит. Это сразу видно.

— А эта — дура. Надо было за другого выходить.

— Ой, сейчас убьют кого-то. Смотрите.

И действительно, через минуту убили. Почему-то мы все вздрогнули. Кроме тети Клавы.

— Я же говорила. — Клава кивнула. — Чуйка у меня.

Жорик засмеялся. Клава посмотрела на него строго.

— Чего ржёшь? У меня чуйка. Я всегда все знаю.

И с гордостью осмотрела нас всех.

Наступил вечер. Домашние разбрелись по комнатам, только Клава смотрела свои сериалы. А я остался на подоконнике. Любил сидеть на подоконнике. Оттуда было видно двор. Берёзы. Лавочку. Гаражи. Смотрел в окно и думал о Клаве. О том, как она сказала: «У меня чуйка. И я знаю, что он жив»

Она странная. Почти сумасшедшая.

Я повернул голову. Посмотрел на улицу. Внизу, у подъезда, стоял дядя Толя. Сосед. Курил. Смотрел в небо. Дядя Толя был тоже странный. Алкоголик. Но с золотыми руками. Он мог из карандаша, моторчика от машинки и листа бумаги сделать самолёт. Настоящий. Который летает. Сам не знал, как. Просто делал.

Он посмотрел наверх. Увидел меня. Помахал рукой.

— Привет, Шик. — крикнул он. — Эх, тьму таракань, замутить-перегрустить.

Такая была его поговорка. Он говорил её всегда. К месту и не к месту.

— Ты чего тут сидишь? — спросил он. — Тебе что, дома плохо?

Я фыркнул. Дома мне было отлично. На подоконнике — тоже неплохо.

Дядя Толя засмеялся.

— Понимаю. Иногда хочется посидеть. Посмотреть. Подумать. Эх, тьму таракань...

Он докурил сигарету. Бросил окурок. Потушил ногой. Пошёл домой.

Я смотрел ему вслед. И думал о Клаве. А может, она права? Вдруг, он правда жив?

Но я же кролик. Сижу в клетке. Живу в квартире. У меня лапки! И я посмотрел на свои чудесные лапки. На мисочку. На колесо. И всё это мне нравилось. Очень.

От наплыва чувств я переступил с лапки на лапку, и сделал маленький шажок назад. И… не понял, что произошло. Я только понял, что падаю. И не могу остановиться. Сделал несколько судорожных движений, но пол приближался быстрее.

Оп! Я очутился в цветастом подоле юбки. Пахнущей сушками и немного слезами. Надо мной склонилась тетя Клава. Только очень странная. Добрая.

-- Не ушибся, малыш?! – вдруг спросила она необычным голосом. Приятным. — Испугался?

Признаюсь, я растерялся. Не часто меня, такого именитого кролика ловят просто в юбку. Совершенно посторонняя женщина. Хоть и живущая по соседству. А ведь я мог здорово расшибиться. Фу, как стыдно! А если бы меня увидели близнецы! Как я грохнулся бы! И мог к стати, стукнуться носом. А это плохо для кроликов.

Тетя Клава донесла меня в юбке к клетке и просто вытряхнула туда. Я шлепнулся на пузико. И стремительно начал приводить себя в порядок. О, какой стыд. Теперь Жорик будет надо мной смеяться!

Потом она встала. Вытерла лицо. Налила чай. Села. Посмотрела на меня.

— Чего смотришь? — еще раз спросила она. — Не ушибся? Давай, никому не скажем?

Я фыркнул. Не ответил. Но кивнул головой и повернул к ней одно ухо. И это значило –да.

— Вот и сиди в клетке. Целее будешь. — проговорила она уже своим, тети Клавиным неприятным голосом. — Нечего на людей таращиться. Падают они! Куда попало. Страх смотреть.

Допила чай и ушла. А я остался в клетке. И опять думал. Неистово расчесывая и вылизывая мою прекрасную шерстку.

Я — почётный кардиоконсультант. Почти психолог. А у этой женщины — разбитое сердце.

И если мы ей поможем... Мы все немного дольше проживём. Рядом с ней-то.

Я смотрел в окно. Знал, что оно где-то там. Глубокое. Озеро, которого не было видно.

Но оно там было. И я знал — что-то придётся делать. Безотлагательно. У кроликов на такие дела – чуйка.

Глава 3. СВАРЛИВАЯ СОСЕДКА

Утро началось с того, что я проснулся раньше Жорика. Это само по себе было достижение. Обычно Жорик просыпался первым — потому что будильник. А я просыпался сам — потому что кроличьи биологические часы. Но в это конкретное утро я проснулся ещё до будильника. Даже до солнца. И уж точно до сорок, которые обычно начинали свои разборки в шесть пятнадцать.

Лежал в клетке и слушал.

Тишина. Настоящая, осенняя тишина. Где-то далеко гудел трамвай на маршруте №11. Визгливо лаяла собака. Кажется, такса Зина с первого этажа видела очередной сон про сосиски. А в квартире на шестом этаже — тишина.

Неужели тетя Клава ещё спала.

Я вздохнул с облегчением. Значит, сегодня ночью она плакала меньше. Или не плакала вовсе. Может, сериал с хэппи эндом помог? Или сушки? Я не знал, что помогает от горя. Но я знал, что тишина — это хорошо. Динамика положительная. Как говорят мои коллеги, кардиологи.

Выбрался из клетки. Жорик опять забыл закрыть защёлку. Типично. Но я уже не злился. Прогресс. Прыгнул на пол. Прошёл по комнате. Вышел на балкон.

Балкон был мой личный наблюдательный пункт. Отсюда я видел весь двор. Берёзы, которые уже почти пожелтели. Лавочку, где бабушки обсуждали пенсии и сериалы. Гаражи, которые Жорик называл «раковой опухолью двора». Детскую площадку, где качели скрипели так, что у меня дёргалось ухо и отдавало в верхний резец.

Я уселся. Аккуратно. С достоинством. И стал смотреть.

Моё утреннее занятие. Кроме бега в колесе, конечно. И умывания. Проверки клетки. Но наблюдение за двором было отдельным удовольствием. Я чувствовал себя как Император, который смотрит на свои владения. Только владения были маленькими. И вместо подданных — бабушки, дети и бродячие коты. О, коты были отвратительными личностями!

Сегодня подданных было немного. Бабушка Зина с седьмого этажа выгуливала своего шпица Арчи. Арчи был пушистым, как облако. И глупым, как пробка. Он гавкал на всё — на листья, ветер и на свои собственные лапы. Бабушка Зина его не слушала. Она обсуждала по телефону, кто кому что должен. Выходило, что все должны ей. Кто бы сомневался.

Дядя Толя сидел на лавочке, что ремонтировал и курил. Он всегда так делал. Утром, днём, вечером. Я подозревал, что он что-то чинил даже ночью. Просто мы не видели. Иногда он смотрел в небо и что-то бормотал. Я не слышал, что именно — слишком далеко. Но я знал его поговорку. «Эх, тьму таракань, замутить-перегрустить.» Он говорил её всегда. К месту и не к месту. Иногда мне казалось, что он сам не знает, что это значит. Но звучало красиво. И было достойно императорского слуха.

Я смотрел на двор и думал о вчерашнем. О Клаве. Она сумасшедшая. Точно. Но я не мог перестать думать о ней.

В восемь утра во двор вошёл почтальон.

Я его знал. Молодой парень, лет двадцати пяти. Худой, в очках, с рюкзаком, который был больше его самого. На груди — значок «Лучший почтальон месяца». Но месяц был прошлый. В этом месяце он ещё не был лучшим. Потому что в этом месяце он столкнулся с Клавой. И судьба его была предрешена.

Почтальон шёл к подъезду. Оглядывался. Как солдат на минном поле. Я его понимал. Клава была страшнее любого минера. Поднялся на крыльцо. Остановился. Посмотрел на дверь подъезда. Потом на окно шестого этажа. Потом снова на дверь.

— Давай, Славка, не трусь, — шептал он сам себе. А я слышал! — Это просто старушка. Обычная бабулька. Только с придурью!

Я фыркнул. Обычная старушка. Он что, не знал, что Клава в прошлый раз гоняла санитарку метлой? Где она взяла настоящую метлу на шестом этаже, скажите вы мне пожалуйста. Летала она на ней, что ли?!

Почтальон проскользнул в подъезд. Я слышал, как он поднимается по лестнице. Практически, как нинзя. Бойся тени своей! Вот он останавливается у двери Клавы. Долго дышит перед тем, как позвонить. И вот…

Дзынь.

Дверь распахнулась мгновенно. Как будто Клава стояла за ней с момента, как он вошёл во двор. И чуяла его запах!

— Чего тебе?! — завопила она с порога.

— Клава Васильевна, здравствуйте. Вам пенсия и...

— Пенсия — это издевательство! — перебила его Клава. — Я тебе не верю. У меня должно быть больше! Где деньги, лишенец?!

— Клава Васильевна, я принёс всё, что начислили...

— А ты проверил?! А ты посмотрел, сколько там?! Может, ты себе половину оставил?!

— Что вы, Клава Васильевна! Да я...

— А вот я пойду на почту! К начальнику! Я напишу Президенту! И в Почту России! Сектанты!

Почтальон стоял бледный. Рюкзак на его спине казался ещё больше. Значок «Лучший почтальон месяца» предательски блестел.

— Клава Васильевна, я... может, я оставлю вам конверт, и вы сами...

— Ага! Чтобы ты передал сведения о моей пенсии мошенникам! Не дождешься! Давай сюда!

Почтальон протянул конверт дрожащей рукой. Клава выхватила его. Посмотрела на свет. Потрясла.

— Пустой! — закричала она. — Как твоя совесть!

— Клава Васильевна, там деньги...

— А я говорю — пустой! Я чувствую! У меня чуйка на ваши махинации! Грабители и сатанисты!

Почтальон внутренне взвыл, и увидел меня. То есть балкон пятого этажа, где я сидел. Я смотрел на него с сочувствием. Мне было его жалко. Чуть-чуть. Суровая производственная необходимость.

— Клава Васильевна, я пойду. Мне ещё в другие дома...

— Вали отсюда! — махала рукой тетя Клава. — И скажите своему начальнику, что я приду! Я ему покажу устраивать бордель на территории Почты России! Я знаю, чем он там занимается, с посылками из Алиэкспресса! Я все знаю! Либералы!

Дверь хлопнула. Почтальон стоял на лестничной клетке. Дышал. Потом посмотрел на значок на своей груди. Снял его. Сунул в карман. Пошёл вниз.

Я слышал, как он бормотал: «Больше я сюда не приду. Никогда. Лучше в Антарктиду. Там пингвины. Они милые»

Я фыркнул. Пингвины! Хорошая мысль. Порассказал бы я ему про пингвинов, очень скабрезные птицы. Не знает, а говорит.

В десять утра из магазина пришёл Жорик.

Он нёс пакет. В пакете — кефир, хлеб, яблоки, сушки (для Клавы). Продукты Клаве по договорённости с Марусей. Маруся сказала: «Надо помогать. Она одна» Жорик сказал: «Она меня убьёт». Маруся сказала: «Терпи. Я тебя вылечу. Потом. Может быть»

Жорик терпел.

Он неохотно поднялся на шестой этаж. Остановился у двери Клавы. Посмотрел на пакет. Проверил — всё ли есть. Вздохнул. И мне показалось, перекрестился. Потом позвонил.

Дверь открылась.

— Ты чего, кривой, опять не то купил?! — с порога заорала соседка, но без ярости. Почти любя.

Жорик моргнул.

— Клава Васильевна, я...

— Я тебе сказала — кефир 2.5%, а ты принёс ряженку! — Клава выхватила пакет. — Ты читать умеешь?!

— Клава Васильевна, я не заметил...

— Не заметил! Глаза-то есть?! Или ты их дома забыл?! Как ключи?!

Жорик покраснел. Он действительно забыл ключи утром. Я это знал. Потому что видел, как он их искал.

— Клава Васильевна, я...

— Что «я»?! Ты думай, когда покупаешь! Ты головой думай! А не тем, что у тебя ниже!

Я сидел на балконе и слушал. Мне было смешно. И жалко Жорика. И немного страшно. Потому что если Клава так орёт на Жорика, который ей продукты носит, то что она сделает с тем, кто ей не нравится? Страшно представить.

— Ладно, — буркнула наконец Клава. — Иди уже. Урочище.

— Клава Васильевна, может, вам помочь? Может, я...

— Иди уже! Глаза бы мои на тебя не смотрели! — и хлопнула дверью.

Жорик мрачно стоял на лестничной площадке. Смотрел на закрытую дверь. Потом на пакет, который он нёс. И снова на дверь.

— Ну вот, — пробормотал он сам себе. — Опять досталось.

И побрел вниз. Я слышал, как он вздыхал на каждом этаже.

Но что-то внутри меня — маленькая, крошечная часть — жалело Клаву. Сам не знаю почему.

Днём Клава пришла к нам. Как всегда, без стука.

— Ну что тут у вас опять?! — рявкнула с порога. — Опять этот ваш кот в компьютере сидел?!

— Клава Васильевна, это Мурзик, — терпеливо объяснял Жорик. — Он в теле человека.

— Мне всё равно, кто он в теле! Пусть убирает за собой!

Она вошла. Села на кухне. Маруся поставила чайник. Жорик принёс сушки.

— А что это вы тут делаете? — спросила Клава.

— Расследуем, — сказала Арина. — У нас новый случай. Женщина поменялась с попугаем.

— О! — оживилась Клава. — Рассказывайте.

Жорик начал рассказывать. Клава слушала. Глаза её блестели. Она любила такие истории. Увлекалась и даже немного добрела.

Потом она замолчала. Увидела фотографию, которая висела у нас на стене. Фотография нашей семьи — я, Жорик, Маруся, близнецы. Мы все улыбались.

— А вы, — начала тетя Клава. — Все вместе.

— Да, — подтвердила Маруся.

Клава сразу поднялась, кивнула.

— Пойду я. Поздно уже.

— Клава Васильевна, — вдруг сказал Жорик. — А можно вас спросить?

— Что ещё?!

— Я как-то видел у вас картину. Портрет. Русалка. В народном стиле. Это вы?

Клава замерла.

— А тебе какое дело?!

— Просто интересно. Там удивительная женщина. С длинными волосами. И лицо... ну, как у вас. Очень похоже.

Клава покраснела. Я сразу заметил, по дыханию.

— Не твоё дело! — рыкнула было она, но тут же притихла. — Это Вася рисовал.

— Василий? — тихо спросила Маруся.

— Да. Он. — Клава смотрела на пол. И немного водила носком тапка туда-сюда, — Он рисовал меня. Как русалку. Наядушку, говорил.

Она замолчала. Потом резко развернулась.

— Всё. Я пошла.

— Клава Васильевна, — осторожно спросил Жорик- камикадзе. — А вы раньше добрая были.

Клава остановилась в дверях.

— Что?

— Ну... я помню. Когда мы только переехали. Вы нам пирожки принесли. С капустой. И оладьи с вареньем. Вы тогда улыбались.

Клава молчала.

— Это было давно, — хрипло ответила она наконец. — До истории с Васей.

— А потом?

— А потом все закончилось. — Она глянула на Жорика изподлобья. — Понимаешь? Я закрылась. А если не закрыться — то как жить?

Она ушла. Дверь закрылась тихо. На этот раз.

Мы все молчали.

— Бедная женщина, — прошептала Маруся.

— Она не бедная, — отозвался Жорик. — Сильная. Просто... устала.

Я сидел в клетке и слушал. Думал о портрете. О том, как Вася рисовал Клаву русалкой. Страшненько. Аляповато. Но для неё — это был самый лучший портрет.

Я посмотрел на сено в сеннике, на поилку с идеальной водой. На милые моему кроличьему сердцу игрушки в клетке. Всё это мне нравилось. Очень. И я не собирался ничего менять. Отчего же так было грустно и тянуло внутри. Как перед большой потерей.

Я чувствовал. Что-то приближается. И мы все в этом будем жить. Уже совсем скоро.

Вечером я снова сидел на балконе. Смотрел во двор. Дядя Толя мастерил что-то на лавочке. А еще он курил и смотрел в небо. Увидел меня.

— Привет, кролик, — крикнул он. — Эх, тьму таракань, замутить-перегрустить.

Я фыркнул. Опять его поговорка.

Дядя Толя засмеялся.

А тетя Клава снова орала. На этот раз — на дядю Толю.

— Ты чего тут расселся, как фараон?! — кричала она из окна. — Вон отсюда! Курить негде?!

— Клава Васильевна, — спокойно отвечал дядя Толя. — Эх, тьму таракань...

— Не таракань мне тут! Вон! Иди туда и таракань там!

Дядя Толя вздохнул. Пошёл к подъезду. Но на ходу обернулся.

— Клава Васильевна, — сказал он. — А не орите вы так. Сердце не казённое.

— Моё сердце — и дело моё!

— Ну-ну, — покачал головой дядя Толя. — Эх, тьму таракань...

Он ушёл. А Клава закрыла окно. Мне показалось, с разочарованием. Чего-то ей все-таки сегодня не хватило. Или я не услышал. Дело кроликов не в анализе происходящего, а в созерцании и запоминании всего сущего. То, что видит и слышит кролик, он уже никогда не забудет.

Потому что кролики — это серьёзно.

Имейте это ввиду.

Глава 4. СООБЩЕНИЕ ОТ МУРЗИКА

Утром сороки опять дрались за фантик. Они орали и трещали так, что у меня, спящего разболелась голова. Трещина-Китай. Всё на месте. Сел. Потянулся. Умылся. Причёсал гриву. Обошёл клетку. Проверил. Идеально. Прогресс.

Прыгнул на подоконник. Посмотрел во двор.

Сороки — дрались. Бабушка Зина — выгуливала Арчи. Тот гавкал на собственный хвост. Дядя Толя чинил чей-то утюг. Всё как обычно. Утро. Серое, туманное, с запахом кофе из соседней пекарни и свежих плюшек с корицей.

Я зевнул. Во весь рот. Испуганно огляделся. Фух, никто не видел. Неловко как-то. Императорский кролик — и вдруг зевает, как мужик на остановке.

Зашумели. Жорик бежал за кофе. Маруся — за халатом, который опять забыла в ванной. Близнецы с телефонами, которые опять разрядились ночью. Обычный человеческий хаос.

Кролики любят порядок. Мы — существа благородные. Нам хаос противопоказан. От хаоса уши вянут. А мои уши — моя гордость.

Жорик сел за стол. Открыл ноутбук. Потянулся за кофе. Пролил. Вытер рукавом. Типично.

Я сидел на подоконнике и делал вид, что меня нет. На самом деле я наблюдал. Это сегодня была моя работа. Почётный кардиоконсультант, он же почётный наблюдатель.

Жорик открыл чат «Питомцы среди нас».

Я этот чат знал. Даже лучше, чем Жорик. Потому что Жорик читал его урывками — между работой, носками и кофе. А я читал его целиком. От корки до корки. От первого сообщения до последнего.

Чат был — сборище. Ещё то сборище. Пятнадцать человек и куча питомцев. Каждый норовил рассказать свою историю, пожаловаться, спросить совета. Когда у нас был в гостях Мурзик, он всегда предоставлял мне право ответить на самые заковыристые вопросы. А то. С моим-то опытом и красотой.

Вот, например, @Ольга_С :

«Мой Барсик опять сел на ноутбук. Третий раз за неделю. Я уже думаю, он специально. Исследует»

Ей отвечают умные люди:

«Не специально. Это коты. Они так любят»

«Попробуйте поставить рядом коробку. Коты любят коробки»

«У меня кот сел на принтер. И напечатал три страницы иероглифов. Я до сих пор не знаю, что это было»

Я фыркнул. Коты. Они везде коты. Даже в чате.

Вот ещё. @Сергей_К:

«Люди, помогите! Мой попугай Жора выучил новые слова. Теперь он орёт: «Где деньги, Зин?!» Жена в шоке. Я в шоке. Соседи в шоке. Что делать?»

Ему отвечают:

«Отучать. Пока не поздно»

«А мне нравится. Пусть орёт. Жена у меня тоже Зина»

«А где деньги-то?! Спросите там, у Зины!»

«Мой хомяк научился открывать клетку. Теперь он бегает по кухне по ночам. Я не сплю третью неделю. Бегаю за хомяком. Как поймать хомяка?!»

Я фыркнул ещё раз. Люди. Они такие забавные. Жалуются на своих питомцев. А питомцы — на них. Если бы питомцы умели писать в чат.

А я — умел. Я был подписан. Под ником @Шик_Император. Жорик думал, что это он меня подписал. А на самом деле — я сам. Ночью, когда все спали. Взял телефон лапкой. Ввёл ник. Готово. Императорский кролик должен быть в курсе.

Я читал всё. Каждое сообщение. Жалобу и совет. И я знал — в чате были не просто люди с умными питомцами. В чате были и те, кто поменялся телами. Как мы с Жориком. И Мурзик.

Мурзик.

Вот это был разговор.

Мурзик в чат писал редко. Но метко.

Он был @MurrAdmin. Администратор. Когда-то он завёл этот чат. Потом делегировал рутину Жорику. Сам остался в тени. Как настоящий кот. Коты любят тень. Особенно те, кто пятнадцать лет живут в чужом теле. А потом, рассказывают всем про жену-кошку, которая помогла им перевоплотиться, но что-то пошло не так.. и тд. И тп. Врет, конечно.

Я Мурзика не любил. И не доверял ему. Было за что. В прежней истории. Коты хитрые. А этот — особенно. Но признавал — он полезный. Знал про обмены больше, чем кто-либо. Правила, «точки глубины», амулеты, способы перекидывания — опыт, помноженный на знания. Приходилось его терпеть. И слушать.

Сегодня утром Мурзик написал.

Я увидел уведомление на телефоне Жорика. Экран мигнул. Я подошёл. Понюхал телефон. Фыркнул. Люди и их гаджеты. Вечно светятся. Искрят, нагреваются там, где не надо!

Посмотрел на экран. Сообщение было от @MurrAdmin.

ВНИМАНИЕ. В районе ул. Берёзовой, д. 14 зафиксирована нестабильная аномалия обмена. Уровень — «Глубина 2». Рекомендую всем питомцам избегать контактов с эмоционально заряженными людьми в радиусе 50 метров. Особенно ночью. Особенно в полнолуние. Шик, это касается тебя. Не ходи к соседке.

Я перечитал. Потом ещё раз. Сел на задние лапы и задумался.

«Глубина 2». Что это? Я слышал про «точки глубины» от Мурзика. Но он никогда не упоминал уровни. Раньше была просто «глубина». А теперь — «Глубина 2». Как в игре. Или в подземелье. Откуда он знает про второй уровень? И вообще, про уровни. Вы еще Данте вспомните. И круги ада подключите к международным понятиям уровней и глубины.

«Эмоционально заряженные люди». Это кто? Клава? Она эмоционально заряжена? Ещё бы. Семь лет плача — это вам не хухры-мухры. У нее эмоциональный заряд, как на электростанции.

«Радиус 50 метров». Это как он измерил? У него что, лазерная рулетка? Или он сам сидит где-то в кустах и с линейкой бегает? Из-ме-ря-ет!

«Особенно ночью. Особенно в полнолуние». Сегодня полнолуние? Я посмотрел в окно. Луна была полная. Серебристая. Красивая. Но при чём тут полнолуние? Раньше Мурзик про это не говорил. Гроза—да, молнии –да, конечно. Мы это проходили. Но про полнолуние он никогда ничего не говорил!

И главное — «Шик, это касается тебя. НЕ ХОДИ К СОСЕДКЕ.»

Почему это касается меня? Почему именно мне нельзя ходить к соседке? Что я, маленький? Что я, не могу сам решать, куда ходить? Я — Львиноголовый Императорский Кролик. Я сам решаю. Слышишь, Мурзик? Сам.

Фыркнул. И еще раз.

Даже и не собирался ходить к соседке. Я не благотворительный фонд вместе с Красным Крестом. И не «Спасение утопающих». Я — кролик. Сижу в клетке, бегаю в колесе. Ем корм из красивой мисочки. Я — породистый грызун. И очень этим горжусь.

Но сообщение мне категорически не понравилось. Было в нем что-то мутное. Как будто нас немножечко обманывали. И таким образом рассказывали не все. Вот совсем не все! Странно все это. Слишком конкретно. Мурзик знал что-то, чего не знал никто. А он таки видел будущее. Или подсматривал за тем, кто его, будущее, видел. Что тоже предполагала некоторые сомнения в его деятельности.

Жорик наконец заметил сообщение.

— Ого, — обрадовался он. — Мурзик пишет. Дружище!

— Что он пишет? — Маруся вошла в кухню. Волосы растрёпаны. В руке — зубная щётка. Типичное утро Маруси.

— Смотри. — Жорик показал ей телефон.

Маруся прочитала. Нахмурилась. Зубную щётку отложила.

— «Глубина 2»? — сказала она. — Что это значит?

— Не знаю, — пожал плечами Жорик. — Мурзик не объясняет.

— Он всегда что-то скрывает. — Маруся села за стол. — Он всегда знает больше, чем говорит. Неприятный тип.

— Да ладно тебе. Ну, он же пятнадцать лет в этом деле, — возразил Жорик. — Он же кот в теле человека. Он же...

— Именно, — перебила его Маруся. — Он кот. Коты хитрые. А этот — особенно. Пятнадцать лет в чужом теле — это не шутки. К тому же мне категорически не нравится, что он постоянно путается в показаниях. То в бабку он перевоплощался, она умерла. То сейчас что-то о программисте бормочет. То вдруг нарисовалась какая-то его жена – кошка, которая ему помогала. Я не люблю, когда крутят. Накладывает отпечаток.