Кролики - это серьезно. Поиски Василия. На глубине.

Маленькое. Пушистое. С хвостом. Белка-летяга. Она сидела на перилах. Смотрела внимательно. А чуть дальше — на карнизе соседнего дома — сидел кот. Без шерсти. Складчатый. Морщинистый. Сфинкс. Он тоже смотрел. Молча и холодно.

Жорик стоял на кухне. С пакетом корма и открытым холодильником. Со странным чужим кроликом, который не грыз провода и не прыгал. Который мурлыкал и опасно смотрел на него.

И Жорик сделал то, что должен сделать каждый мужчина, который столкнулся на своей родной кухне с неизведанным. Он закричал:

-- Ма-аруся! Шик заболел!

Первой проснулась Арина.

Она всегда просыпалась первой. Потому что Арина была Ариной.

Она встала. Надела тапки. Одинаковые. И пошла будить Алину.

Алина спала лицом в подушку. Одна нога — на полу. Одеяло — на люстре. Каким-то образом. Алина умела спать так, что утром комната выглядела как после землетрясения. Шик однажды сказал — мысленно, конечно, — если бы Алина была кроликом, она бы жила в клетке с опилками, разбросанными по всему полу. И ничуть бы не смущалась.

— Алина, — сказала Арина. — Вставай.

— Мм, — согласилась Алина.

— Там папа на кухне. С Шиком что-то странное.

Алина открыла один глаз.

— Странное? — переспросила она. — Это как?

— Как будто Шик сидит на табуретке. И смотрит в стену.

Алина села. Второй глаз тоже открылся. Потому что «Шик на табуретке» — это было странно. Даже для этого дома. Даже для кролика, который три месяца назад поменялся телами с папой.

Они выбежали на кухню. И застали картину, которую Арина потом описала в дневнике как «Утро. Странное. Очень».

Жорик стоял посреди кухни. С пакетом корма. С открытым холодильником. С лицом человека, который только что увидел то, чего не должен был видеть. Шик сидел на табуретке. Спиной к ним. Смотрел в стену. Не двигался.

— Пап? — спросила Арина. — Все живы?

Жорик обернулся. Медленно. Как будто боялся, если он повернётся слишком быстро — что-то сломается.

— Арин, — расстроенно спросил он. — Алин. Вы тоже это видите?

— Что именно? — переспросила Алина. — Что Шик сидит на табуретке?

— Да, — подтвердил Жорик. — И это ещё не всё.

Арина подошла ближе. Посмотрела на Шика.

— Пап, — сказала Арина. Медленно. Как врач. Как Маруся. — Это не Шик.

Жорик моргнул.

— Что?

— Это не Шик, — повторила Арина. — Смотри, как он держит голову. Шик держит голову выше. Всегда. Как будто он лучше всех. А этот...Как будто у него болит шея. Или спина. Или всё сразу.

Алина подошла. Села на корточки. Смотрела на Шика снизу вверх. Изучала. Она смотрела детективы. И пыталась применять их методы в жизни.

— И уши, — сказала она. — Шик держит уши гордо. Вверх. А этот... уши в стороны. Как будто прислушивается к кому-то. Но не к нам.

Шик медленно повернул голову. Алина отшатнулась.

— Мам! — закричала она. — Мам, иди сюда!

Через секунду Маруся была на кухне.

— Что случилось? Кто тут заболел? — резко спросила она. — Жор, ты чего с пакетом стоишь? Почему открыт холодильник. И что у вас тут происходит?!

— Марусь, — проскулил Жорик. — Тут это. Шик. Он... он не Шик.

Маруся посмотрела на Шика. Шик посмотрел на Марусю. Молча. Как будто верил, что она поймёт. Она ведь врач и умная. Знает, что делать.

Маруся со стуком поставила чашку на стол.

— Так, — распорядилась она. — Спокойно.

Подошла к Шику. Как к пациенту. Присела. Посмотрела в глаза. Потом взяла его лапу. Осторожно. Проверила пульс. Пульс был. Хороший. Ровный. Кроличий.

— Рефлексы, — велела она. — Арина, дай морковку.

Арина принесла морковку. Из холодильника. Свежую. Хрустящую. Которую Шик обожал. И готов был за нее продать душу. Ну, может, не душу. Но точно — место в клетке.

Маруся положила морковку перед Шиком. Шик посмотрел на неё и отодвинулся.

— Он не ест, — удивилась Алина. — Шик бы съел её за секунду.

— Может, он не голоден, — сказал Жорик. С надеждой. Слабой.

— Пап, — Арина покачала головой. — Шик всегда голоден. Он кролик. А кролики всегда голодны. Это их работа.

Шик со вздохом встал. Каждое движение было подвигом, будто тело не слушалось. Он пошёл.

Но не к морковке или корму. А к раковине. Потому что кран капал. Остановился. Посмотрел на кран. Потом — на свои лапы. Кроличьи. Маленькие. Без пальцев. Которыми нельзя закрыть кран.

Он посмотрел на Марусю. Маруся посмотрела на него.

Белка-летяга перелетела с перил на карниз. Бесшумно. А сфинкс моргнул. Один раз. Как будто говорил: «Да. Я вижу».

Первой догадалась Алина. Она всегда догадывалась первой. Потому что смотрела детективы и думала не как все. А как Шик. То есть — нестандартно. Она посмотрела на Шика. На то, как он стоит у раковины. Как смотрит на кран и молчит. И воскликнула:

— Тётя Клава?!

Все замерли. Даже холодильник, кажется, перестал гудеть. Хотя, может, он просто устал.

Шик медленно повернул голову. И кивнул. Один раз.

Арина ахнула. Алина победно посмотрела на Жорика.

— Я знала, — подтвердила она. —Шик бы не отодвинулся от морковки. Шик бы вообще никогда. Никогда! Не отодвинулся от морковки!

— Алина, — прошептала Маруся. Как врач, который пытается сохранить спокойствие. — Ты уверена?

— Мам, — крикнула Алина. — Ты сама видела. Он не ест морковку и не грызёт провода. Он не прыгает. Он сидит, как человек. Как тётя Клава. Которая всегда сидит у окна. И всех ненавидит.

— Она не всех ненавидит, — сказала Арина. Тихо. — Она просто... устала.

Шик посмотрел на Арину. С благодарностью.

Жорик сел.

— Так, — произнес Жорик, который только что понял, что его жизнь — это не жизнь. Это сериал. Долгий и мучительный. И, кажется, безконечный. — Так. Давайте ещё раз. Шик — это Клава. Клава — это Шик. Кролик — это соседка. Соседка — это кролик. Я правильно понял?

— Правильно, — подсказала Алина. — Только наоборот.

— Что наоборот?

— Всё наоборот, — объяснила Алина очень понятно. — Шик — это не Клава. Клава — это Шик. То есть тело Шика — это Клава. А тело Клавы — это Шик. Понял?

— Нет, — взвыл Жорик. — Давайте позовем Мурзика. Слона. Черта лысого, кого угодно. Этого дрянного Императора, только пусть все это пожалуйста прекратится! Или я сойду с ума. Раз и на всегда.

— Я поняла, — сообщила Маруся. — Это обмен. Опять. Только теперь — с Клавой.

Жорик посмотрел на неё. Глазами человека, который только что понял, что его жена — гений. Или что он — идиот. Или и то, и другое. Вместе.

— Мы только разобрались с одним обменом! — заорал он. — Мы только вернулись! Мы только начали жить нормально! Я только перестал разбрасывать носки! Ну, почти перестал! А теперь — это! Шик — Клава! Клава — Шик! Что я скажу людям?! Марусе? Что я скажу КЛАВЕ?!

— Жор, — Напомнила Маруся. — Я здесь. И всё слышу.

— Ой, — икнул Жорик. — Точно. Извини.

— А Клаве мы ничего не скажем, — продолжила Маруся. — Потому что Клава — это Шик. А Шик — это кролик. А кролики не разговаривают.

— Но этот — мурлычет, — пожаловался Жорик.

— Это не мурлыканье, — сказала Арина. — Это что-то другое. Я записала в дневник. Будем разбираться.

— Что ты записала?

— «Шик издаёт звук. Похож на мурлыканье. Но не мурлыканье. Как будто пытается вспомнить. Где-то глубоко внутри него живёт кто-то, кто умеет мурлыкать. Но это не он. Это кто-то другой».

Жорик посмотрел на неё.

— Арин, — простонал он. — Ты страшная. Я тебя боюсь.

— Спасибо, — гордо кивнула Арина. — Я знаю.

Маруся встала.

Она сделала это так, как делала всё. Чётко. Собранно. Без паники. Потому что паника — это для Жорика. А Маруся — это Маруся. Она врач. Мать и жена. Она — единственный человек в этой семье, который умеет думать. Даже когда всё летит в тартарары. Когда кролик — это соседка. А соседка — это кролик. И все об этом знают. Кроме, может быть, самой соседки. Которая сейчас сидит на шестом этаже. В теле кролика. И, наверное, пытается не съесть всё, что видит. Потому что кролики едят всё. Даже провода, носки и документы. Особенно документы.

— Спокойно, — велела Маруся. — У нас есть опыт. Три месяца назад мы это уже проходили. Значит, справимся и сейчас. План такой. Обеспечить уход за телом Клавы. То есть — за Шиком. То есть — за тем, кто сейчас в теле Клавы. То есть — за мной. Ой, нет. За ней. За ним. За этим телом.

— Мам, ты запуталась, — вкрадчиво напомнила Алина.

— Я знаю, — отрезала Маруся. — Поэтому и говорю: кролик с характером Клавы — это уже диагноз. Еще, срочно связаться с Мурзиком. Он знает про обмены больше, чем мы. Может, у него есть идеи. Или знакомые. Или что-нибудь ещё. Что угодно.

— Мурзик, — взвыл Жорик. — Кот. Который притворяется программистом. Живёт с двадцатью кошками. Извращенец! И говорит «мяу», а потом «извините». Этого Мурзика ты имела ввиду?

— Этого, — согласилась Маруся. — Все равно другого нет. Ну нет.

— Я его боюсь, — Жорик был близок к провалу. И к тому, чтобы рвать на себе волосы.

— Все боятся, — пожала плечами Маруся. — Но он полезный. Так что — звоним. Или пишем. Или что там у вас, в чате, делается. Администратор то ты. Вот и действуй. На свое усмотрение.

Шик — то есть Клава — то есть кролик. То есть тело Клавы, то есть вообще непонятно кто — сидел на табуретке. Смотрел на них. Молча. И в этом взгляде было что-то такое, от чего всем стало не по себе. Одновременно.

Потому что в его взгляде была надежда.

А надежда — это страшно.

Особенно, когда ты не знаешь, что с ней делать.

Семейный совет проходил на кухне.

Точнее, на полу кухни. Потому что Жорик так и не встал. А остальные, глядя на него, тоже как-то постепенно опустились. Маруся села на табуретку. Арина — на подоконник. Алина — прямо на пол, рядом с отцом. И только Шик остался сидеть на своей табуретке. Как председатель или судья. Как существо, которое знает что-то, чего не знают остальные. И молчит. Не может говорить. Потому что тело не то.

— Итак, — сказала Маруся. — План. Пункт первый: уход.

— Это за мной, — обреченно проговорил Жорик.

— Это за Шиком, — поправила Маруся. — Точнее, за Клавой в теле Шика. Которая сейчас сидит перед нами. И которая, судя по всему, голодная. Но не ест морковку.

— Может, она гречку хочет? — предположила Алина.

Все посмотрели на Шика. Шик посмотрел на всех. Как будто говоря: «Ну и семейка. Кролика гречкой кормить. Дожили».

— Она не хочет гречку, — замотала головой Арина. — Она хочет, чтобы кран не капал. Я видела. Она смотрела на кран. И на лапы. Поняла, что не может его закрыть.

Все посмотрели на кран. Кран капал. Жорик встал. Подошёл и закрыл кран. Шик посмотрел на Жорика. И в этом взгляде было что-то такое, от чего Жорик вдруг почувствовал себя героем. Ну, почти. На секунду. Может, на две.

— Ладно, — констатировала Маруся. — Пункт второй: присмотреть за Клавой в теле Шика. Потому что кролик с характером Клавы — это диагноз. Кто пойдёт?

— Я, — с гордостью кивнул Жорик.

Все посмотрели на него с большим чувством.

— А что? — удивился он. — Я же носил ей кефир. Дважды. Трижды. Я знаю, как её зовут. И что она любит сушки. Но не любит, когда кефир трёхпроцентный.

— Жор, — спросила Маруся. — Ты уверен? Тебя не нужно будет потом реанимировать? Скажи сразу. Я в принципе, могу.

— Нет, — сказал Жорик. — Не уверен. Но кто-то должен. А вы все нужны здесь. Арина — дневник. Алина — идеи. Ты — медицина. А я — тот, кто носит кефир.

— Хорошо, — решила Маруся. — Ты идёшь. Но — осторожно. Не пугай её. Не делай резких движений. И пожалуйста, Жор. Пожалуйста. Не называй её «Клава Васильевна» так, как ты это обычно делаешь.

— А как я это обычно делаю?

— Как будто ты извиняешься за то, что ты — это ты.

Жорик вздохнул. Потому что это была правда. Он всегда извинялся. За то, что он — это он.

— Ладно, — кивнул он. — Не буду.

— И ещё, — предупредила Маруся. — Ты должен быть готов к тому, что Клава или Шик... в общем, что кролик с ней. То есть — в теле Шика. Который сейчас на шестом этаже. И скорее всего, не понимает, что происходит. Это может плохо кончиться.

— Для проводов, — уточнила Алина.

— Для всех, — отрезала Маруся.

Шик встал и пошел к двери. Оглянулся. «Идите, — говорил этот взгляд. — Спасите меня. Или её. Или нас. Или кого-нибудь. Просто делайте уже что-нибудь». Маруся взяла переноску, постелила туда пушистое полотенце и посадила кролика внутрь. Зачем уж мучить пожилую женщину! Теперь Шик или Клава, кто-то один из них, сидел в переноске и улыбался.

Жорик встал, отряхнул штаны. Взял ключи. Нашёл их сразу, что само по себе было чудом. Открыл чат. Набрал: «Мурзик, у нас проблема». Не стал задерживаться. Боялся, что ответ мог придти слишком быстро. И направился к лифту. Там и остановился.

Потому что на лестничной площадке, прямо у лифта, сидела белка-летяга. Маленькая. Пушистая. С хвостом. Она смотрела на него. Внимательно. Как будто ждала.

Жорик понял, что это конец. Потому что белка-летяга -- это уже слишком даже для их беспокойного семейства. Поэтому он просто спросил ее прямо, без всяких дополнительных манипуляций:

— Ты чего тут?

Белка не ответила. Она просто перелетела. С пола на перила. С перил на стену. Со стены на потолок. И исчезла. Где-то между этажами, как между мирами. Где-то там, где белки летают. А коты без шерсти сидят на карнизах и смотрят. И знают больше, чем говорят.

Жорик осмысленно покачал головой.

— Пермь, — грустно сделал он вывод. — Город, где белки летают. Коты лысые. А кролики — это соседки.

Нажал кнопку лифта. Лифт приехал. Открылся. Внутри пахло чем-то знакомым. Валерьянкой. И тоской. Жорик вздохнул. И вошёл.

Потому что где-то там, на шестом этаже, его ждал дружище Шик. В теле вредной соседки Клавы. Где-то на шестом этаже Клава в теле кролика сидела в переноске и улыбалась. А Жорик спускался в лифте, чтобы принести кефир. Двухпроцентный. Без ошибок. В этом доме теперь всё было наоборот.

Потому что кролики – это серьезно.

Неправда ли?

Глава 9. КЕФИР ДЛЯ ШИКА

Я всегда считал, что самое унизительное, что может случиться с Императорским кроликом, — это оказаться в теле странного человека. Оказалось, нет. Самое унизительное — сидеть в этом теле и ждать, пока твой друг принесёт тебе кефир. Двухпроцентный. И желательно без ошибок.

Внизу, на кухне, они устроили семейный совет. Я наблюдал за ними через окно, из Клавиной квартиры. Со своей табуретки.

Жорик сидел на полу. Маруся — напротив. Арина устроилась на подоконнике, Алина тоже спустилась на пол. Выглядело всё это так, будто меня собирались не спасать, а хоронить.

— Итак, — сказала Маруся. — Нам нужно решить, что делать дальше.

Я поднял бровь.

Если бы я мог говорить, я бы сказал: «Наконец-то». Но говорить я не мог. Поэтому просто посмотрел на них.

— Она хочет, чтобы мы помогли.

Вот тут я чуть не обиделся. «Она» — это Клава.

Я — это я. Если уж мы теперь живём в одном теле, хотелось бы хотя бы иногда соблюдать формальности. Арина вдруг посмотрела на кран.

— Он опять капает.

Все посмотрели на кран. Кран капнул. Я тоже посмотрел.

Жорик сразу встал и закрыл его. Вот за это я его и люблю. Он не задаёт лишних вопросов. Просто видит проблему и идёт её решать. Правда, иногда он сначала создаёт проблему, а потом идёт её решать. Но это уже его стиль.

— Жор, — решила Маруся, — ты пойдёшь к Клаве.

Жорик кивнул.

— Что ей взять?

Я сразу понял, что вопрос адресован не мне.

— Кефир, — предложила Арина.

Я внутренне оживился.

— Какой?

— Два процента.

Вот теперь они начали говорить серьёзно. Я посмотрел на Жорика. И я мысленно передал ему всё, что хотел сказать: «Только попробуй принести три процента».

Он, кажется, понял. И ушёл. С ощущением, что в его жизни появился человек, которому придётся объяснять, для чего бывшему кролику нужен именно двухпроцентный кефир.

Через какое-то время я услышал лифт. Потом шаги. И три стука в дверь.

Арина когда-то научила Жорика:

— Три раза — нормально. Пять — нервничаешь. Семь — уже вызываешь помощь.

Жорик постучал три раза. Я открыл дверь.

— Опоздал.

— На семь минут.

— Я знаю.

— Лифт.

— Конечно.

Он протянул пакет. Я заглянул внутрь. Два процента.

Я ничего не сказал. Просто отступил в сторону. Жорик вошёл.

— Ну что? — спросил он.

Я указал на кухню. Там стояла банка огурцов. Жорик посмотрел на меня.

— Нет.

Я посмотрел на него.

— Серьёзно?

Я кивнул.

— Ты хочешь, чтобы я открыл банку?

Я снова кивнул.

— А сам?

Я посмотрел на свои руки.

Потом на банку. Потом снова на Жорика.

— Понял.

Он взял банку. Крышка открылась мгновенно.

Я отвернулся. Потому что открывать банки — это унизительно. Особенно когда ты Императорский кролик, который три месяца назад мог перегрызть что угодно.

— Спасибо, — буркнул я.

— Пожалуйста, — усмехнулся Жорик. — В следующий раз хочешь, чтобы я ещё и почистил?

— Не искушай судьбу, — ответил я.

Он поставил банку на стол. Я взял огурец.

— Сушки есть?

Жорик достал пакет.

— Конечно.

Вот за это я его и люблю.

Сушка оказалась твёрдой. Я посмотрел на Жорика.

— Всё нормально?

Я кивнул.

— Просто проверяю характер.

Он усмехнулся. Я тоже. И вот тогда впервые за последние сутки мне стало почти спокойно.

Почти. За окном что-то блеснуло. Жорик подошёл к окну.

— Шик...

Я повернул голову. На соседнем балконе сидела белка. В фольгированном жилете.

Я сразу её узнал.

— Она опять здесь.

Жорик посмотрел на меня.

— Ты её уже видел?

Я кивнул. Ещё вчера. Потом утром. Затем у подъезда.

Она следила за мной. Или за Клавой. Или за тем, что произошло с нами.

В нашем доме последнее время было трудно определить, кто именно за кем следит.

Белка достала из-за пазухи фотографию. На ней была Клава. Я почувствовал, как у меня внутри всё похолодело. Жорик тоже перестал улыбаться.

— Это уже не смешно.

Я был с ним не согласен. Потому что в нашей ситуации это было единственное, что оставалось смешного. Белка прижала фотографию к стеклу.

На обратной стороне было написано: «Завтра. Восемь. Старый двор»

Белка спрятала фотографию и исчезла. Жорик посмотрел на меня.

— И что теперь?

Я взял сушку. Подумал.

— Завтра идём.

— Куда?

Я показал на окно.

— За белкой?

Я кивнул. Жорик вздохнул.

— Конечно.

Он убрал записку в карман. Потом посмотрел на меня.

— Знаешь, Шик, если бы мне три месяца назад сказали, что я буду разговаривать с кроликом в теле соседки и получать задания от белки...

Я ждал продолжения.

— Я бы поверил, — признался он. — После знакомства с тобой я вообще ничему не удивляюсь.

Я посмотрел на него. Иногда Жорик говорит правильные вещи. Редко. Но метко.

Я взял ещё один огурец. И подумал, что, может быть, всё действительно закончится хорошо. Хотя бы потому, что у меня есть Жорик, который приносит правильный кефир. А это, доложу я вам, уже достижение.

Осталось только разобраться с белкой, раздающей задания. С Клавой, которая теперь в моём теле. С Мурзиком, наверняка что-то скрывающим. Ну и с моими коленями, которые опять хрустят. В общем, план был.

И он был ужасен.

Глава 10. ОТРЯД БЫСТРОГО РЕАГИРОВАНИЯ

Утром я проснулся от того, что кто-то громко говорил на кухне. Не просто говорил. Объяснял. По тону я сразу понял: это был Жорик. Вот уж он мог объяснить даже то, чего никто не спрашивал. Особенно то, чего никто не спрашивал.

Я лежал на диване в своей собственной квартире, в чужом теле и с очень неприятным ощущением в спине. Это ощущение появилось вчера вечером и за ночь никуда не делось. Я сначала подумал, что это подушка. Потом понял, что подушка тут вообще ни при чём.

Так начиналась моя новая человеческая жизнь. Раньше я боялся пылесоса, теперь — простого подъёма с дивана.

— Я её видел, — говорил Жорик на кухне. — Совершенно точно.

— Белку? В жилете? — спросила Маруся.

— Именно.

Я сел. Медленно. Осторожненько. Если раньше я садился одним движением, то теперь каждое движение требовало отдельного согласования с коленями. Колени согласовывать ничего не хотели. Особенно сегодня.

Я дошёл до кухни. Жорик стоял у стола и пил кофе. Арина что-то записывала в блокнот. Алина сидела в телефоне. Маруся смотрела на всех таким взглядом, каким обычно смотрела на пациентов, если они пришли на приём уже после того. Как сделали всё наоборот.

— Доброе утро, — приветствовала она.

Я кивнул.

— Но не скажу этого про колени, — уточнил без улыбки.

Жорик повернулся.

— Ты чего так ходишь?

— Как человек своего возраста.

— Очень смешно.

— Спасибо.

Я сел.

— А белка? — спросил я.

Арина сразу подняла голову.

— Я знала, что ты спросишь.

— Это хорошо или плохо?

— Пока не уверена.

Она открыла блокнот.

— Вчера в семь пятьдесят восемь белка появилась во дворе. Пунктуальная.

Жорик сел напротив.

— Там ещё записка была.

— Я помню.

— Ты сам её читал?

— Нет. Ты мне пересказал.

Он полез в карман, достал сложенный листок и положил на стол. Я посмотрел. Старый двор. Восемь. Сегодня. Вот это мне не нравилось. Слово «сегодня». Потому что обычно, когда в нашей семье кто-то говорил «сегодня», это означало, что совершенно точно не получится спокойно пообедать.

— Ты пойдёшь? — спросила Маруся.

— Конечно.

— В таком состоянии?

Я посмотрел на свои колени.

— В каком ещё? Есть другие предложения?

Алина подняла телефон.

— Я уже посмотрела адрес. Старый двор за рынком. Там раньше были гаражи. Сейчас часть снесли.

— Очень уютно.

— Есть ещё один момент.

— Какой?

Она развернула телефон ко мне. На экране была фотография. Белка. В том самом жилете. Только теперь я увидел на жилете маленький знак. Круг. А внутри него — что-то вроде буквы «С».

Я прищурился.

— Где ты это взяла?

— Из объявления, — сказала Алина. — Нашла вчера вечером. «Пропала белка-летяга. Ценный кадр. Особая примета: носит фольгированный жилет. Просьба не ловить. Она сама».

Я перечитал. Потом ещё раз.

— Она сама вернётся, — предположил я.

— Да, — ответила Алина.

— Очень удобно.

Маруся забрала телефон.

— А кто хозяин?

Алина помолчала.

— Вот тут странно. В объявлении нет имени.

— А номер? — спросил Жорик.

— Старый. Очень старый.

На кухне стало тихо. Даже я перестал шутить. Слишком много совпадений для одного утра.

— Ладно, — решился я. — Идём.

— Все? — спросил Жорик.

— Нет. Ты.

— Почему я?

— Потому что вчера именно ты пошёл за кефиром и вернулся с белкой.

— Я не хотел возвращаться с белкой.

— Но очень постарался.

Жорик вздохнул.

— А если она опять будет в фольге?

— Будет.

— Откуда ты знаешь?

Я встал. Колени возмутились. Я сделал вид, что ничего не произошло.

— Потому что у неё есть тайна.

— А Шик сегодня особенно вежливый, — улыбнулась Арина.

— Я просто волнуюсь. Из-за того, что она знает обо мне больше, чем я сам.

И это мне совсем не нравилось.

В восемь утра мы вышли из дома. Жорик шёл рядом и всю дорогу молчал. Для него это уже было тревожным признаком. А старый двор находился всего в десяти минутах. Но почему-то казалось, что мы идём туда гораздо дольше. Наверное, потому что иногда десять минут — это просто десять минут. А иногда — путь к ответу, который ты совсем не уверен, что хочешь услышать.

Старый двор оказался ровно таким, каким я его и представлял. То есть совершенно неподходящим для чего-либо хорошего. За гаражами рос бурьян. Асфальт был в трещинах. Под лавкой лежал одинокий детский самокат, который пережил три поколения.

— Мы точно туда идём? — спросил Жорик.

Я посмотрел на двор.

— Там написано: «Старый двор».

— И что?

— А это старый двор.

— Очень убедительно.

И мы пошли дальше. Я старался идти не слишком быстро. Во-первых, потому что теперь быстро ходить было сложно. Во-вторых, потому что в моём новом теле появилось удивительное свойство. Всё начинало болеть именно тогда, когда я спешил. Я уже понял, что человеческое тело — это такой организм, который постоянно требует обслуживания. Смазывать суставы. Проверять давление. Следить за глазами. Не забывать таблетки. И, судя по всему, не пытаться открыть банки. Кстати, банку я всё ещё считал личным оскорблением.