Стань моим героем

Она бросает перед экраном розовую ручку так, словнозакончила пламенную речь перед публикой и ждет от зрителей бурныхаплодисментов. Но ее зритель — это я. И я в ужасе.

Ее последний пункт возмездия возвращает меня креальности. Ведь такого человека в нашей школе не существует. От этой мысли мнестановится немного спокойнее.

Я уже открываю рот, чтобы дать какую-то обратнуюсвязь. Катя, очевидно, жаждет этого, но внезапно она взвизгивает и вновьхватается за ручку.

— Бонусный пункт! — восклицает она. — Его можнобудет опустить, — поясняет подруга, махнув рукой, и торопливо водит ручкой полисту. — Было бы здорово, если бы он еще и крутился с ребятами постарше. Длябольшего авторитета. Ну что, есть мысли, кто бы это мог быть? — Она игривоприподнимает брови.

— Да, — вижу, как лицо Кати просияло. — Парень изтвоих фантазий, — улыбка подруги тут же меркнет.

— Крис, я серьезно, — хнычет она.

— Так я тоже.

Катя вновь просматривает свои записи, задумчивовращаясь в кресле. Я буквально могу услышать, как в ее голове скрипят и крутятсяшестеренки.

— Может, переписать пару пунктов? — мыслит онавслух. — Или что-нибудь вычеркнуть?

— Например, все?

Катя бросает на меня укоризненный взгляд, тяжеловздыхает и качает головой. Я замолкаю, обхватив колени, и покорно жду вердиктаэтого «злого гения». Как бы дико это не звучало, но ее план продуман идействительно бьет в больные места Марка. Даже если бы и нашелся идеальныйкандидат, я не стану мстить.

И тут меня прошибает, словно ток, осознание. Парень,идеально подходящий на эту роль — существует. Даже попадает под бонусный пункт.Я с опаской смотрю на Катю, пока та бормочет себе под нос и что-то чиркает вблокноте. Только бы она не вспомнила.

Не успеваю придумать причину, по которой нужносрочно заканчивать этот разговор, наблюдаю за озарением подруги. Она замирает,уставившись в одну точку, затем резко выпрямляется и впивается в меня взглядом.Улыбка медленно растягивается на ее лице — она догадалась.

— Нет. — вырывается у меня мгновенно.

Катя делает вид, что не слышит. Она ставит локти настол, сцепляет пальцы в замок, подпирает подбородок и хлопает ресницами,склонив голову набок.

— А как там Рома поживает?

В этот момент мне хочется провалиться сквозь землю.

Глава 5. Дикарка.

Зайдя утром в школу, сразу ощущаю десятки колючихвзглядов. Несколько девчонок у дверейтут же начинают шептаться. Кто-то скользнул по моему лицу взглядом полным жалости.Не снижая громкость музыки в наушниках, я шагаю дальше. Я знаю, что сегоднявыгляжу ужасно уставшей и поникшей, потому что почти не спала. И уверена: все принимаютмое состояние за ночные страдания по Марку.

На самом деле я почти не сомкнула глаз из-за мыслейо Роме.

Не буду врать: какая-то темная частичка меняверещала от гениального плана и идеи возмездия вместе с Катей. Было что-то вэтом дьявольски притягательное. И Рома отлично подходил для этой роли. Дажеслишком.

Рома был ходячим напоминанием для Марка о егособственной ничтожности.

Весной Марк задержался у школьного поля и вдруг просилсяпоиграть в футбол к Роме и другим парням. Я стояла в сторонке, доедаяшоколадный батончик, и ясно видела одно: он жаждал признания. Отчетливо помню,как расцвела гордость на лице Марка, когда Рома после его удачного паса крикнулна бегу: «Неплохо». Ему оставалось только завилять хвостом от внимания Акимоваи позже возненавидеть себя за это.

Все, чего он так отчаянно хотел — легкость, право нанеидеальность, искренняя дружба, смелость сказать «нет» даже Ярику — все это былоу Ромы. Он просто был собой. Жил без фальши и давления, не пытался что-то доказыватьдругим. И эта естественность, ледяное спокойствие и уверенность — были дляМарка заветной свободой.

Марк ненавидел его именно за это. Тут попадание вяблочко для совершения сладкой мести.

Втягивать Акимова в авантюру Кати мне не хотелось. Использоватьего ради мести казалось мне подлым. Поэтому я закопала в себе эту глупую затеювместе со вчерашней злостью. Переживу. Главное — продержаться этот последнийгод и не наломать дров.

Подхожу к кабинету математики, сматывая проводанаушников. Как только толкаю дверь — разговоры одноклассников смолкают, и наменя обрушиваются их оценивающие взгляды. Заметив на последней парте у окнаАнгелину, а рядом — Марка, мои пальцы леденеют. Я резко торможу у первой жесвободной парты и опускаюсь на стул. Спокойно достаю тетрадь и ручку, чувствуя,как все следят за каждым моим движением. Какая дикость.

Появление Оксаны Алексеевны переключает всеобщеевнимание, и я наконец могу выдохнуть. Слушаю ее вдохновенную речь о важностивыпускного года, которая звучит как заезженная пластинка. После чего начинаетсяурок. Я впиваюсь взглядом в учебник и сосредоточиваюсь на повторении материала.Учеба — отличный вариант избавиться от сомнительных мыслей и спастись от самойсебя. Направлю всю свою энергию в чертовы уравнения и больше не наделаюглупостей.

На уроке истории чувствую накатывающую сонливость. Всемое рвение к учебе моментально растворяется под монотонный голос нашего пожилогоучителя. Едва не падаю лицом на парту, как вибрирует мой телефон.

Катя:

Ты подумала насчет Ромы?

Я думала насчет Ромы всю ночь, но признаться в этомКате — подлить масла в ее и без того пылающий энтузиазм.

Я:

Да, это плохая идея.

Катя:

Значит, мало думала! Подумай еще!

Беззвучно усмехаюсь ее словам и блокирую экран.

Следующий урок — литература, который приноситдолгожданное облегчение и возможность сделать передышку. Я позволяю себерасслабиться. Во-первых, литература и русский язык — мои любимые предметы, и язнаю, что экзамены по ним — моя сильная сторона. Во-вторых, наша молодаяучительница — Евгения Дмитриевна.

Если часть педагогов относилась ко мне нейтрально, адругая — безуспешно пыталась скрыть отвращение, то Евгения Дмитриевнапредпочитала делать выводы самостоятельно. Иее мнение было беспристрастным. Она просто видела во мне ученицу.

Прежде всего я ценила ее за непоколебимуюсправедливость. Евгению Дмитриевну совершенно не волновало: сидит ли перед нейзвезда школы или племянник завуча. Она здраво оценивала способности каждого ивсегда давала возможность любому желающему исправить оценку в конце четверти.

Я не была образцовой ученицей и могла не сделатьнесколько домашних заданий, но на ее уроки являлась неизменно подготовленной. Вее кабинете мой голос что-то значил.

— Сегодня наш первый урок, поэтому давайте проведемего в расслабленном темпе и пообсуждаем прочитанные книги, — произносит ЕвгенияДмитриевна с мягкой, ободряющей улыбкой. Она заправляет выбившуюся из пучкатемную прядку, небрежно опирается бедром о стол и, скрестив руки на груди,обводит взглядом класс. — Кто хотел бы начать?

Оля робко тянет руку, и учительница жестом разрешаетей говорить.

— Меня больше всего впечатлила повесть «Олеся»Куприна, — произносит тихо Морозова. — Это история про барина Ивана Тимофеевичаи молодой девушки Олеси, которую считали ведьмой.

— Прекрасный выбор, —в глазах Евгении Дмитриевнойзагорается интерес. — Мне самой очень нравится эта повесть. Чем она тебязацепила?

— Своей… историей про трагичную любовь.

— Бесспорно, — кивает учительница. — Трагичнаялюбовная линия — основа этой повести. На что еще обратили внимание?

— Мне нравится главная мысль, что у каждого — свояроль, — уверенно вклинивается Ангелина. — Олеся выбрала жизнь вне общества. Аобщество должно защищать свои границы.

— Интересное мнение, Ангелина, — хмыкает задумчиво ЕвгенияДмитриевна. — Продолжим. Что бы вы еще отметили?

— Я бы сказала, что основа повести — столкновениедвух миров, — не выдерживаю я.

Класс затихает.

— Какбанально, — язвит Ангелина.

— Ангелина, — предостерегающе, но спокойнопроизносит Евгения Дмитриевна, а затем переводит взгляд на меня. — Продолжаймысль.

— Естественность против жестокости, — говорю я, разворачиваясь к Ангелине вполоборота.Наши глаза сталкиваются, и я выдерживаю ее прищуренный взгляд. — Девушка противтолпы. Общество не защищало свои границы, а просто набросилось на Олесю.

Я снова поворачиваюсь к доске, игнорируя ее, ночувствую, как у меня пересохло в горле.

— Как ты считаешь, Кристина, толпа идет против Олесииз-за суеверий? — спрашивает меня учительница.

Простой вопрос виснет в воздухе, становясь тяжелымгрузом. Я напрягаюсь всем телом, делаю глубокий вдох.

— Я бы сказала из-за страха. Они боятся того, чегоне хотят понять. Им проще обвинить ее в колдовстве и уничтожить, чем принять. Обществоне готово к тем, кто, как она не живет по их шаблону.

В классе кто-то ехидно фыркает. Следом проноситсяпрерывистый шепот. Евгения Дмитриевна поднимает бровь, глядя на остальных, апотом снова смотрит на меня.

— Интересно, — тихо говорит она. — А ИванТимофеевич? Почему не спас?

Опустив глаза на парту, я какое-то время молчу. Вголове проносится вчерашний разговор с Марком и его растерянное выражение лица.

— Он испугался, — наконец вырывается у меня. —Испугался, что его самого затравит эта же толпа. Что его удобная жизнь рухнет.Он был слаб и нерешителен.

В классе становится так тихо, что я отчетливо слышусобственное гулкое сердцебиение.

— Слабой была именно Олеся, — лениво и громкопроизносит Ярик. — Лесная дикарка против целой деревни. Тут развязка очевидна,— я слышу ухмылку в его голосе, отчего меня бросает в жгучую ярость. — Иван былздравомыслящим, а не трусливым. В жизни так и есть — либо ты со всеми, либо тывраг.

Евгения Дмитриевна хранит молчание и непроницаемосмотрит на Тихонова.

— Ну, объективно, она сама нарвалась, — он разводитруки в стороны и откидывается на спинку стула. — Нечего было лезть. Толпавсегда сильнее человека. Особенно, если речь о лесной дикарке.

Его слова звучат как плевок. Чувствую, как желудокскручивается в узел, а на лбу выступает холодный пот. Мне сейчас при всехобъявляют войну, правильно понимаю? Это уже выходит за рамки обсуждения книги.

Сжимаю руки так, что костяшки белеют. Меня разрываетна части: хочется разрыдаться здесь и сейчас и в то же время перевернуть егопарту. Держать лицо перед Катей и Марком — это одно, а делать это в одиночкуприравнивается к какой-то пытке. Учитывая, что один из них принял окончательноерешение и пошел против меня. Я оголена, как провод под напряжением, и все этовидят. Катя ошибалась. Этот год будет адским.

— Да! — Ангелина звонко восклицает, поддерживаяЯрика. — Она же просто невоспитанная дикарка, которая не знает правил! Конечно,общество должно защищать себя от таких. Иван правильно сделал, что уехал.Связываться — только себе дороже.

Эти двое, словно срываются с цепи и открыто атакуют,жаждут моей крови. Они с новым,свирепым азартом набрасываются на меня, и та крошечная частичка чего-то, чтоеще связывала меня с Марком, испаряется без следа. Это уже не просто шепот заспиной. Это демонстративная угроза.

Евгения Дмитриевна смотрит на них, и на ее лицевпервые мелькает что-то похожее на брезгливость.

— Поразительно, — произносит она. — Агрессия какединственный ответ?

— Евгения Дмитриевна, неспроста существуют система иопределенные порядки, — вновь самоуверенно говорит Тихонов. — Чтобы быть вобществе нужна гибкость. И тогда никакой агрессии не будет.

— И кому нужно такое общество? — не выдержав, я вскакиваюс места и обращаюсь к нему.

Он, судя по вспыхнувшему неприятному блеску вглазах, только этого и ждал. Чертов провокатор.

— Кристина! — голос Евгении Дмитриевны звучит резко,в нем слышится и понимание, и явное неодобрение.

Меня трясет от злости, и я не способна утихомиритьэтот сшибающих с ног шторм эмоций.

— Они кичатся своим благочестием, считают себя лучшедругих, ходят в церковь, — выпаливаю я, глядя прямо на Ярика, — и при этомпытают и издеваются над себе подобными! Это ты называешь «порядками общества»?

Все внимание одноклассников приковано к нему. Онмолчит, лишь рассматривает меня таким взглядом, будто ищет новое, еще болееуязвимое место, куда можно нанести следующий удар. Да побольней.

— Кристина, сядь. Сейчас же, — говорит ЕвгенияДмитриевна холодно и уже без тени снисхождения.

Я покорно опускаюсь на стул, но продолжаю ждатьответа от Ярика. Смотрю на него с вызовом.

Тихонов медленно, со скрипом наклоняется вперед.Кладет локти на парту, сцепляет пальцы и, не сводя с меня глаз, обращается кМарку:

— Марк, дружище, а что думаешь ты?

Тот вздрагивает, будто его хлестнули по лицу. Онбледнеет. Взгляд Марка прикован к собственным рукам. Ангелина не сдерживаетедкой ухмылки.

Дружище? Ни один друг не перекинул бы так ответственность.

— Я… — он сглатывает. — Она… Олеся была другой. Ихмиры оказались слишком разными. Он просто понял, что не может дать того мира, гдеей будет безопасно. Иногда отпустить — это и есть проявление чувств.

Какое жалкое зрелище.

Пустые, ничего не стоящие слова. «Отпустить —проявление чувств»? Своим предательством он прикрывается «проявлением чувств»? Его трусость, его самооправдание лишает менядара речи. Он даже не осмеливается посмотреть в мою сторону.

Противный, визгливый треск звонка разрывает тишину.И он звучит, как приговор к казни.

Я не слышу, что говорит Евгения Дмитриевна взавершение. Вижу, как Ярик, хлопнув Марка по плечу, выходит, бросив на меня торжествующийвзгляд. А Марк, не поднимая глаз, судорожно сгребает вещи в рюкзак, покаАнгелина что-то довольно верещит ему в лицо. Замечаю, как Оля исподтишка смотритна меня с сочувствием.

Они устроили суд.

И вынесли свой вердикт: Олеся сама виновата.

Общество выигрывает.

Поднявшись с места, я с неестественным спокойствиемскладываю вещи в рюкзак. Чувствую на себе беспокойный взгляд ЕвгенииДмитриевны. Она даже протягивает руку, будто пытаясь остановить, но я делаювид, что не замечаю. Мои ватные ноги сами несут меня прочь. Не хочуоправдываться, не хочу ничего слышать и обсуждать — я просто не выдержу.

В коридоре вижу впереди идущих Ярика во главе своейкомпании. Он что-то говорит Марку, корча жалкие гримасы и активно жестикулируя.Ангелина виснет на руке Марка с другой стороны. Оля плетется позади, отчаянностараясь протиснуться к своей подружке. Влад с сияющими глазами ловит каждое слово Тихонова и радостно поддакивает. Лешасосредоточенно глядит под ноги, словно его ничего больше не интересует.

Их неприятный хохот глухо разносится, отдаваясь ввисках. Ощущение, будто я тону в этом звуке.

Марк, словно почувствовав мое присутствие,оборачивается через плечо. И в эту секунду я его совершенно не узнаю. Его лицоискажает змеиная, самодовольная улыбка. Затем он нарочито громко, на веськоридор, бросает, глядя прямо на меня:

— Точно! Вы были правы, что она тянула меня вниз итолько портила.

— Друзья и нужны для того, чтобы вовремя открытьглаза и не позволить совершить очевидную ошибку, — подхватывает также громко Ярик,поняв, что я стою позади и все слышу.

Вот как.

Тянула его вниз. Испортила.

Эти слова не ранят. Они выжигают во мне все дотла.Все теплые воспоминания — его признания, прогулки, когда он слушал про моюсемью, его тайные мечты о музыке, наш первый, неловкий поцелуй у подъезда — всеэто рассыпается в прах в одно мгновение. Ни обиды, ни жалости. Только звенящаяпустота, а за ней — нарастающая злость.

Мой взгляд скользит дальше и натыкается на двевысокие фигуры, проходящие мимо их компании. Рома и Тимур.

Поравнявшись с ними, Ярик и его свита на секундупритихают. Авдеев ерошит свои темные, короткостриженые волосы, что-то оживленнорассказывая другу. Рома идет, слегка ссутулившись, руки в карманах серой джинсовки,накинутой поверх рубашки. Его взгляд привычно отстраненный. Я не двигаюсь сместа, застыв, словно у края обрыва. И чего-то жду. Знака? Спасения? Решимостина безумный шаг? Я не знаю.

Наши взгляды встречаются.

Если раньше мы, сталкиваясь глазами, тут же отводилиих, то сейчас оба замираем. Эти несколько секунд становятся такими долгими.

И тут он делает это. Краешек его губ приподнимается.

Моя ответная улыбка выходит кривой и вымученной,хотя внутри меня бушует пламя, готовое спалить всю эту школу дотла.

Замечаю легкое, почти невидимое замешательство влице Ромы, когда я твердым, решительным шагом направляюсь к нему. Теперь наменя смотрит и Тимур, запоздало осознав происходящее.

— Герой, в чем дело? — Акимов прищуривается, в егоголосе слышна настороженность. Он видит меня насквозь.

Героюнужно оружие.

— Привет, — оказываюсь прямо перед Ромой, ноповорачиваюсь к Тимуру. Мой голос звучит до нелепости звонко. — Извини, чтоврываюсь. У меня срочное дело к Роме.

Тимур бросает быстрый, вопросительный взгляд надруга, его брови ползут вверх. Он собирается что-то сказать, но я действуюбыстрее.

Хватаюсь за джинсовку Ромы, встаю на цыпочки ирезко, со всей силой отчаяния, притягиваю его к себе и впиваюсь в губы.

Он не успевает среагировать и застывает. В моемпоцелуе кричащая неестественность, мольба и вызов. Мне становится не по себе отосознания своей же глупости. Я действую на каком-то инстинкте. Чувствую холодныйаромат мяты на его коже. Сосредотачиваюсь на запахе, чтобы успокоиться и приглушитьугрызения совести. Я поступаю эгоистично и плохо по отношению к Роме.

В коридоре повисаетабсолютная, оглушительная тишина. Ни единого звука.

И тут я ощущаю тепло рук — его пальцы слабообхватывают мои запястья. Он останавливает этот неловкий и странный поцелуй напублике. Мягко отстраняется от меня.

Я поднимаю на него взгляд. Сердце в волнениигрохочет, а ноги словно приросли к полу.

В его прозрачных глазах орудует снежная буря. Онсмотрит с такой смесью эмоций, что я едва сдерживаю вопль.

Тимур таращится на нас с открытым ртом, а потомрадостно, разряжая напряжение, свистит. Кто-то в толпе даже подхватывает.

Мы стоим, продолжая смотреть друг на друга. И наш немойдиалог громче этой бурной реакции публики.

— Не знаю, что на тебя нашло, — Рома наклоняетсятак, что его губы почти касаются моего уха. Его голос низкий и тихий. — Но вследующий раз хотя бы предупреди.

Он отдаляется, и его лицо снова оказывается передомной. И теперь я вижу в его ледяном взгляде на секунду вспыхнувшее пламя.

— Мы договорились, герой? — говорит он мягко, нонастойчиво.

Я вздрагиваю, не в силах вымолвить ни слова. Надеревянных ногах разворачиваюсь и иду прочь под провожающие взгляды толпы.

— Эй, а что ты, собственно, сделал-то? — доноситсясзади взбудораженный голос Тимура.

— Ничего, — без какой-либо интонации отвечает Рома.

— Ничего?! Да ты издеваешься!

Вот же черт.

Глава 6. Условие.

Происходит информационный взрыв.

Едва я вырываюсь из школы и топаю на пустуюплощадку, телефон в кармане начинает сходить с ума и разрывается от бесконечногопотока уведомлений и сообщений. Я усаживаюсь на скамейку, слепо смахиваяпальцем всплывающие окна с целью добраться до диалога с Катей. Однако онаопережает меня входящим вызовом. На экране светится наша фотография с ее днярождения, где мы обе корчим забавные рожицы, распластавшись на газоне домасемейства Яшиных.

— А я только хотела написать, чтобы ты с ним хотя быпоговорила или просто подружилась! — голос подруги звенит от переполненного восторга,пока в моих висках отдает неприятная пульсация. — Но ты решила пойти ва-банк!

— Я сделала глупость, да? — выдавливаю я и морщусь.

— Шутишь? Это было гениально, Крис!

Легче мне не становится, хоть радостный ивоодушевленный тон Кати пытается смягчить ситуацию. Сейчас на меня накатываетвся тяжесть содеянного. Слабость распространяется по всему телу. Зачем я тольковтянула его в это?

В этот момент с силой распахивается школьная дверь,и на площадку выходит Марк. Он твердым шагом идет в мою сторону. Я мгновеннособираю внутри весь остаток решимости.

— Ты с ума сошла?! — он останавливается в двухшагах, и его лицо искажено паникой.

Обещаю созвониться с Катей позже и сбрасываю вызов. Краемглаза замечаю новое сообщение от неизвестного номера.

Гдеты?

Мне хватает доли секунды, чтобы узнать отправителяпо фото профиля: на фоне размытых огней ночного города, стоит темноволосыйпарень; его лицо слегка отвернуто, а руки спрятаны в карманы серой джинсовки.Сердце пропускает удар. Теперь мне будет сниться, как я хватаю его за эту самуюджинсовку, притягиваю к себе, а после трусливо сбегаю.

— Крис! — Марк почти кричит, привлекая мое внимание.

Поднимаю на него голову и блокирую экран телефона. Вглазах Марка уже привычная мне растерянность и неподдельный испуг.

— Сошла ли я с ума? — говорю я тихо, четковыговаривая каждое слово. — Определенно. В тот самый день, когда согласиласьвстречаться с тобой.

— Ты знаешь, о чем я! Зачем ты это сделала? — егоголос срывается.

Я знала, конечно, что произведу крышесносный эффект,но и представить себе не могла что настолько. Марк смотрит на меня так, будто яна его глазах совершила акт непростительного преступления, а не простопоцеловала кого-то.

— А что не так-то? — пожимаю я плечами, стараюсьсохранять безразличие. — Какая тебе разница что и зачем я сделала?

Честно говоря, я не ждала, что он кинется в погоню,точно ревнивый муж из плохого сериала. Он молча топает ногой, резким движениемпроводит пальцами по волосам и отворачивает голову — явно взбешенный и ненаходящий слов. Счет 1:0 в мою пользу. Но эта победа почему-то не приносит мнеудовлетворения. Сейчас я чувствую только раздражение и не хочу продолжать этотразговор.

— Ты… и Акимов? — говорит он куда-то в сторону, азатем качает головой, будто осознает всю глупость сказанных слов. — Кристин,серьезно?

Фраза задевает меня, но я не успеваю ответить.

К нам подходит еще один человек. И, судя повыражению его лица, вопрос Марка тоже не вызывает у него восторга.

— А что не так с Акимовым? — Рома останавливаетсярядом с Марком, ровняясь с ним плечом к плечу. В его голосе сквозит холодом.

Марк дергается и резко поворачивается к нему, будтополучив удар током. Он судорожно сглатывает и рефлекторно, почти незаметно,отступает на полшага назад.

Молчание тянется и с каждой секундой становитсяневыносимее. Темная бровь Ромы медленно выгибается. Он терпеливо требуетответа.

— Просто… — теряется Марк, рассеянно жмет плечами иподжимает губы. — Неожиданно.

Я завороженно наблюдаю за этой сценой: хищный волкзаставляет только одним своим взглядом дрожать кролика от страха. Вот этозрелище.

— Не знал, что вы… близки, — добавляет он.

Рома по-прежнему молчит. Он лишь склоняет головунабок, оценивающе оглядывая Марка сверху вниз.

— А вы уже нет, — произносит Акимов таким тоном, чтопо моей спине проходится волна мурашек. — Не оставишь нас, Макар?

Я прикрываю ладонью рот, чувствуя, как внутри всесжимается от неожиданного приступа смеха.

— Меня зовут Марк.

— Так ты уходишь или мне нужно проводить тебя?

Что-то невнятно бурча, Марк ретируется подпристальным взглядом Ромы до самого здания школы.

Я едва успеваю перевести дух и собрать мысли в кучу,как Акимов делает шаг ко мне. И теперь уже я ощущаю себя тем самым трясущимсякроликом, попавшим на глаза опасному зверю. Он неспешно присаживается на корточкипрямо передо мной. Внутри меня разливается странное тепло, смешанное с адреналином.Все его осязаемое, давящее раздражение, что висело в воздухе секунду назад,бесследно испарилось. Прищурившись от слепящего солнца, он смотрит на меня, иуголки его губ дергаются вверх.

— Ну что, твой спектакль — это какой-то единоразовыйвыпад или мне следует быть готовым ко второму акту? — его голос звучит уже безольда, но с легкой, едва уловимой усмешкой.

Оцепенев от его проницательности, я молчу. И,кажется, моя реакция развлекает Рому — его улыбка становится только шире ивыглядит по мальчишески озорной. В этот миг он совершенно не похож на тогоугрюмого Акимова, которого все видят в коридорах школы.

— Эм-м… прости, ладно? — выдавливаю я и отвожуглаза, не в силах выдержать его пристальный взгляд. Не могу заставить себяговорить дальше, хоть и отлично понимаю, что он ждет объяснений.

— Я что-то вроде рыцаря в сияющих доспехах? — егоплечи слабо вздрагивают от беззвучного смеха. — Твой защитник?

Я мотаю головой.

— Просто пройдемся пару раз по коридору, — мой голосзвучит тихо и неуверенно, — держась за руки, например. Побесим кого-нибудь.

— Вот как? Фальшивая пара, значит, да? — брови Ромыслегка приподнимаются. — Прямо как в фильмах. Так ты у нас, оказывается,мстительная натура, герой.

Я вся сжимаюсь, пытаюсь судорожно сообразить. Яабсолютно не готова к этому разговору прямо сейчас. Нужно потянуть время, преждечем все ему объяснить. Да и с чего начать — я даже не могу представить. Иназывать это «местью» — странно, я всего лишь хочу покоя.