Стань моим героем

Не сомневаюсь.

– И в-пятых! Это самое главное, Кристиныч! Приготовься! – Катя чуть ли не подпрыгивает на стуле, вцепляясь пальцами в блокнот. – Его совершенно не должны волновать сплетни о тебе. Ему должно быть плевать с высокой колокольни на мнение Ярика и всей его свиты. Это будет бесить Марка еще сильнее! Это же потрясающе, ну скажи!

Она бросает перед экраном розовую ручку так, словно закончила пламенную речь перед публикой и ждет от зрителей бурных аплодисментов. Но ее зритель – это я. И я в ужасе.

Ее последний пункт возмездия возвращает меня к реальности. Ведь такого человека в нашей школе не существует. От этой мысли мне становится немного спокойнее.

Я уже открываю рот, чтобы дать какую-то обратную связь. Катя, очевидно, жаждет этого, но внезапно она взвизгивает и вновь хватается за ручку.

– Бонусный пункт! – восклицает она. – Его можно будет опустить, – поясняет подруга, махнув рукой, и торопливо водит ручкой по листу. – Было бы здорово, если бы он еще и крутился с ребятами постарше. Для большего авторитета. Ну что, есть мысли, кто бы это мог быть? – Она игриво приподнимает брови.

– Да, – вижу, как лицо Кати просияло. – Парень из твоих фантазий, – улыбка подруги тут же меркнет.

– Крис, я серьезно, – хнычет она.

– Так я тоже.

Катя вновь просматривает свои записи, задумчиво вращаясь в кресле. Я буквально могу услышать, как в ее голове скрипят и крутятся шестеренки.

– Может, переписать пару пунктов? – мыслит она вслух. – Или что-нибудь вычеркнуть?

– Например, все?

Катя бросает на меня укоризненный взгляд, тяжело вздыхает и качает головой. Я замолкаю, обхватив колени, и покорно жду вердикта этого «злого гения». Как бы дико это не звучало, но ее план продуман и действительно бьет в больные места Марка. Даже если бы и нашелся идеальный кандидат, я не стану мстить.

И тут меня прошибает, словно ток, осознание. Парень, идеально подходящий на эту роль – существует. Даже попадает под бонусный пункт. Я с опаской смотрю на Катю, пока та бормочет себе под нос и что-то чиркает в блокноте. Только бы она не вспомнила.

Не успеваю придумать причину, по которой нужно срочно заканчивать этот разговор, наблюдаю за озарением подруги. Она замирает, уставившись в одну точку, затем резко выпрямляется и впивается в меня взглядом. Улыбка медленно растягивается на ее лице – она догадалась.

– Нет. – вырывается у меня мгновенно.

Катя делает вид, что не слышит. Она ставит локти на стол, сцепляет пальцы в замок, подпирает подбородок и хлопает ресницами, склонив голову набок.

– А как там Рома поживает?

В этот момент мне хочется провалиться сквозь землю.

Глава 5. Дикарка.

Зайдя утром в школу, сразу ощущаю десятки колючих взглядов. Несколько девчонок у дверей тут же начинают шептаться. Кто-то скользнул по моему лицу взглядом полным жалости. Не снижая громкость музыки в наушниках, я шагаю дальше. Я знаю, что сегодня выгляжу ужасно уставшей и поникшей, потому что почти не спала. И уверена: все принимают мое состояние за ночные страдания по Марку.

На самом деле я почти не сомкнула глаз из-за мыслей о Роме.

Не буду врать: какая-то темная частичка меня верещала от гениального плана и идеи возмездия вместе с Катей. Было что-то в этом дьявольски притягательное. И Рома отлично подходил для этой роли. Даже слишком.

Рома был ходячим напоминанием для Марка о его собственной ничтожности.

Весной Марк задержался у школьного поля и вдруг просился поиграть в футбол к Роме и другим парням. Я стояла в сторонке, доедая шоколадный батончик, и ясно видела одно: он жаждал признания. Отчетливо помню, как расцвела гордость на лице Марка, когда Рома после его удачного паса крикнул на бегу: «Неплохо». Ему оставалось только завилять хвостом от внимания Акимова и позже возненавидеть себя за это.

Все, чего он так отчаянно хотел – легкость, право на неидеальность, искренняя дружба, смелость сказать «нет» даже Ярику – все это было у Ромы. Он просто был собой. Жил без фальши и давления, не пытался что-то доказывать другим. И эта естественность, ледяное спокойствие и уверенность – были для Марка заветной свободой.

Марк ненавидел его именно за это. Тут попадание в яблочко для совершения сладкой мести.

Втягивать Акимова в авантюру Кати мне не хотелось. Использовать его ради мести казалось мне подлым. Поэтому я закопала в себе эту глупую затею вместе со вчерашней злостью. Переживу. Главное – продержаться этот последний год и не наломать дров.

Подхожу к кабинету математики, сматывая провода наушников. Как только толкаю дверь – разговоры одноклассников смолкают, и на меня обрушиваются их оценивающие взгляды. Заметив на последней парте у окна Ангелину, а рядом – Марка, мои пальцы леденеют. Я резко торможу у первой же свободной парты и опускаюсь на стул. Спокойно достаю тетрадь и ручку, чувствуя, как все следят за каждым моим движением. Какая дикость.

Появление Оксаны Алексеевны переключает всеобщее внимание, и я наконец могу выдохнуть. Слушаю ее вдохновенную речь о важности выпускного года, которая звучит как заезженная пластинка. После чего начинается урок. Я впиваюсь взглядом в учебник и сосредоточиваюсь на повторении материала. Учеба – отличный вариант избавиться от сомнительных мыслей и спастись от самой себя. Направлю всю свою энергию в чертовы уравнения и больше не наделаю глупостей.

На уроке истории чувствую накатывающую сонливость. Все мое рвение к учебе моментально растворяется под монотонный голос нашего пожилого учителя. Едва не падаю лицом на парту, как вибрирует мой телефон.

Катя:

Ты подумала насчет Ромы?

Я думала насчет Ромы всю ночь, но признаться в этом Кате – подлить масла в ее и без того пылающий энтузиазм.

Я:

Да, это плохая идея.

Катя:

Значит, мало думала! Подумай еще!

Беззвучно усмехаюсь ее словам и блокирую экран.

Следующий урок – литература, который приносит долгожданное облегчение и возможность сделать передышку. Я позволяю себе расслабиться. Во-первых, литература и русский язык – мои любимые предметы, и я знаю, что экзамены по ним – моя сильная сторона. Во-вторых, наша молодая учительница – Евгения Дмитриевна.

Если часть педагогов относилась ко мне нейтрально, а другая – безуспешно пыталась скрыть отвращение, то Евгения Дмитриевна предпочитала делать выводы самостоятельно. И ее мнение было беспристрастным. Она просто видела во мне ученицу.

Прежде всего я ценила ее за непоколебимую справедливость. Евгению Дмитриевну совершенно не волновало: сидит ли перед ней звезда школы или племянник завуча. Она здраво оценивала способности каждого и всегда давала возможность любому желающему исправить оценку в конце четверти.

Я не была образцовой ученицей и могла не сделать несколько домашних заданий, но на ее уроки являлась неизменно подготовленной. В ее кабинете мой голос что-то значил.

– Сегодня наш первый урок, поэтому давайте проведем его в расслабленном темпе и пообсуждаем прочитанные книги, – произносит Евгения Дмитриевна с мягкой, ободряющей улыбкой. Она заправляет выбившуюся из пучка темную прядку, небрежно опирается бедром о стол и, скрестив руки на груди, обводит взглядом класс. – Кто хотел бы начать?

Оля робко тянет руку, и учительница жестом разрешает ей говорить.

– Меня больше всего впечатлила повесть «Олеся» Куприна, – произносит тихо Морозова. – Это история про барина Ивана Тимофеевича и молодой девушки Олеси, которую считали ведьмой.

– Прекрасный выбор, —в глазах Евгении Дмитриевной загорается интерес. – Мне самой очень нравится эта повесть. Чем она тебя зацепила?

– Своей… историей про трагичную любовь.

– Бесспорно, – кивает учительница. – Трагичная любовная линия – основа этой повести. На что еще обратили внимание?

– Мне нравится главная мысль, что у каждого – своя роль, – уверенно вклинивается Ангелина. – Олеся выбрала жизнь вне общества. А общество должно защищать свои границы.

– Интересное мнение, Ангелина, – хмыкает задумчиво Евгения Дмитриевна. – Продолжим. Что бы вы еще отметили?

– Я бы сказала, что основа повести – столкновение двух миров, – не выдерживаю я.

Класс затихает.

– Как банально, – язвит Ангелина.

– Ангелина, – предостерегающе, но спокойно произносит Евгения Дмитриевна, а затем переводит взгляд на меня. – Продолжай мысль.

– Естественность против жестокости, – говорю я, разворачиваясь к Ангелине вполоборота. Наши глаза сталкиваются, и я выдерживаю ее прищуренный взгляд. – Девушка против толпы. Общество не защищало свои границы, а просто набросилось на Олесю.

Я снова поворачиваюсь к доске, игнорируя ее, но чувствую, как у меня пересохло в горле.

– Как ты считаешь, Кристина, толпа идет против Олеси из-за суеверий? – спрашивает меня учительница.

Простой вопрос виснет в воздухе, становясь тяжелым грузом. Я напрягаюсь всем телом, делаю глубокий вдох.

– Я бы сказала из-за страха. Они боятся того, чего не хотят понять. Им проще обвинить ее в колдовстве и уничтожить, чем принять. Общество не готово к тем, кто, как она не живет по их шаблону.

В классе кто-то ехидно фыркает. Следом проносится прерывистый шепот. Евгения Дмитриевна поднимает бровь, глядя на остальных, а потом снова смотрит на меня.

– Интересно, – тихо говорит она. – А Иван Тимофеевич? Почему не спас?

Опустив глаза на парту, я какое-то время молчу. В голове проносится вчерашний разговор с Марком и его растерянное выражение лица.

– Он испугался, – наконец вырывается у меня. – Испугался, что его самого затравит эта же толпа. Что его удобная жизнь рухнет. Он был слаб и нерешителен.

В классе становится так тихо, что я отчетливо слышу собственное гулкое сердцебиение.

– Слабой была именно Олеся, – лениво и громко произносит Ярик. – Лесная дикарка против целой деревни. Тут развязка очевидна, – я слышу ухмылку в его голосе, отчего меня бросает в жгучую ярость. – Иван был здравомыслящим, а не трусливым. В жизни так и есть – либо ты со всеми, либо ты враг.

Евгения Дмитриевна хранит молчание и непроницаемо смотрит на Тихонова.

– Ну, объективно, она сама нарвалась, – он разводит руки в стороны и откидывается на спинку стула. – Нечего было лезть. Толпа всегда сильнее человека. Особенно, если речь о лесной дикарке.

Его слова звучат как плевок. Чувствую, как желудок скручивается в узел, а на лбу выступает холодный пот. Мне сейчас при всех объявляют войну, правильно понимаю? Это уже выходит за рамки обсуждения книги.

Сжимаю руки так, что костяшки белеют. Меня разрывает на части: хочется разрыдаться здесь и сейчас и в то же время перевернуть его парту. Держать лицо перед Катей и Марком – это одно, а делать это в одиночку приравнивается к какой-то пытке. Учитывая, что один из них принял окончательное решение и пошел против меня. Я оголена, как провод под напряжением, и все это видят. Катя ошибалась. Этот год будет адским.

– Да! – Ангелина звонко восклицает, поддерживая Ярика. – Она же просто невоспитанная дикарка, которая не знает правил! Конечно, общество должно защищать себя от таких. Иван правильно сделал, что уехал. Связываться – только себе дороже.

Эти двое, словно срываются с цепи и открыто атакуют, жаждут моей крови. Они с новым, свирепым азартом набрасываются на меня, и та крошечная частичка чего-то, что еще связывала меня с Марком, испаряется без следа. Это уже не просто шепот за спиной. Это демонстративная угроза.

Евгения Дмитриевна смотрит на них, и на ее лице впервые мелькает что-то похожее на брезгливость.

– Поразительно, – произносит она. – Агрессия как единственный ответ?

– Евгения Дмитриевна, неспроста существуют система и определенные порядки, – вновь самоуверенно говорит Тихонов. – Чтобы быть в обществе нужна гибкость. И тогда никакой агрессии не будет.

– И кому нужно такое общество? – не выдержав, я вскакиваю с места и обращаюсь к нему.

Он, судя по вспыхнувшему неприятному блеску в глазах, только этого и ждал. Чертов провокатор.

– Кристина! – голос Евгении Дмитриевны звучит резко, в нем слышится и понимание, и явное неодобрение.

Меня трясет от злости, и я не способна утихомирить этот сшибающих с ног шторм эмоций.

– Они кичатся своим благочестием, считают себя лучше других, ходят в церковь, – выпаливаю я, глядя прямо на Ярика, – и при этом пытают и издеваются над себе подобными! Это ты называешь «порядками общества»?

Все внимание одноклассников приковано к нему. Он молчит, лишь рассматривает меня таким взглядом, будто ищет новое, еще более уязвимое место, куда можно нанести следующий удар. Да побольней.

– Кристина, сядь. Сейчас же, – говорит Евгения Дмитриевна холодно и уже без тени снисхождения.

Я покорно опускаюсь на стул, но продолжаю ждать ответа от Ярика. Смотрю на него с вызовом.

Тихонов медленно, со скрипом наклоняется вперед. Кладет локти на парту, сцепляет пальцы и, не сводя с меня глаз, обращается к Марку:

– Марк, дружище, а что думаешь ты?

Тот вздрагивает, будто его хлестнули по лицу. Он бледнеет. Взгляд Марка прикован к собственным рукам. Ангелина не сдерживает едкой ухмылки.

Дружище? Ни один друг не перекинул бы так ответственность.

– Я… – он сглатывает. – Она… Олеся была другой. Их миры оказались слишком разными. Он просто понял, что не может дать того мира, где ей будет безопасно. Иногда отпустить – это и есть проявление чувств.

Какое жалкое зрелище.

Пустые, ничего не стоящие слова. «Отпустить – проявление чувств»? Своим предательством он прикрывается «проявлением чувств»? Его трусость, его самооправдание лишает меня дара речи. Он даже не осмеливается посмотреть в мою сторону.

Противный, визгливый треск звонка разрывает тишину. И он звучит, как приговор к казни.

Я не слышу, что говорит Евгения Дмитриевна в завершение. Вижу, как Ярик, хлопнув Марка по плечу, выходит, бросив на меня торжествующий взгляд. А Марк, не поднимая глаз, судорожно сгребает вещи в рюкзак, пока Ангелина что-то довольно верещит ему в лицо. Замечаю, как Оля исподтишка смотрит на меня с сочувствием.

Они устроили суд.

И вынесли свой вердикт: Олеся сама виновата.

Общество выигрывает.

Поднявшись с места, я с неестественным спокойствием складываю вещи в рюкзак. Чувствую на себе беспокойный взгляд Евгении Дмитриевны. Она даже протягивает руку, будто пытаясь остановить, но я делаю вид, что не замечаю. Мои ватные ноги сами несут меня прочь. Не хочу оправдываться, не хочу ничего слышать и обсуждать – я просто не выдержу.

В коридоре вижу впереди идущих Ярика во главе своей компании. Он что-то говорит Марку, корча жалкие гримасы и активно жестикулируя. Ангелина виснет на руке Марка с другой стороны. Оля плетется позади, отчаянно стараясь протиснуться к своей подружке. Влад с сияющими глазами ловит каждое слово Тихонова и радостно поддакивает. Леша сосредоточенно глядит под ноги, словно его ничего больше не интересует.

Их неприятный хохот глухо разносится, отдаваясь в висках. Ощущение, будто я тону в этом звуке.

Марк, словно почувствовав мое присутствие, оборачивается через плечо. И в эту секунду я его совершенно не узнаю. Его лицо искажает змеиная, самодовольная улыбка. Затем он нарочито громко, на весь коридор, бросает, глядя прямо на меня:

– Точно! Вы были правы, что она тянула меня вниз и только портила.

– Друзья и нужны для того, чтобы вовремя открыть глаза и не позволить совершить очевидную ошибку, – подхватывает также громко Ярик, поняв, что я стою позади и все слышу.

Вот как.

Тянула его вниз. Испортила.

Эти слова не ранят. Они выжигают во мне все дотла. Все теплые воспоминания – его признания, прогулки, когда он слушал про мою семью, его тайные мечты о музыке, наш первый, неловкий поцелуй у подъезда – все это рассыпается в прах в одно мгновение. Ни обиды, ни жалости. Только звенящая пустота, а за ней – нарастающая злость.

Мой взгляд скользит дальше и натыкается на две высокие фигуры, проходящие мимо их компании. Рома и Тимур.

Поравнявшись с ними, Ярик и его свита на секунду притихают. Авдеев ерошит свои темные, короткостриженые волосы, что-то оживленно рассказывая другу. Рома идет, слегка ссутулившись, руки в карманах серой джинсовки, накинутой поверх рубашки. Его взгляд привычно отстраненный. Я не двигаюсь с места, застыв, словно у края обрыва. И чего-то жду. Знака? Спасения? Решимости на безумный шаг? Я не знаю.

Наши взгляды встречаются.

Если раньше мы, сталкиваясь глазами, тут же отводили их, то сейчас оба замираем. Эти несколько секунд становятся такими долгими.

И тут он делает это. Краешек его губ приподнимается.

Моя ответная улыбка выходит кривой и вымученной, хотя внутри меня бушует пламя, готовое спалить всю эту школу дотла.

Замечаю легкое, почти невидимое замешательство в лице Ромы, когда я твердым, решительным шагом направляюсь к нему. Теперь на меня смотрит и Тимур, запоздало осознав происходящее.

– Герой, в чем дело? – Акимов прищуривается, в его голосе слышна настороженность. Он видит меня насквозь.

Герою нужно оружие.

– Привет, – оказываюсь прямо перед Ромой, но поворачиваюсь к Тимуру. Мой голос звучит до нелепости звонко. – Извини, что врываюсь. У меня срочное дело к Роме.

Тимур бросает быстрый, вопросительный взгляд на друга, его брови ползут вверх. Он собирается что-то сказать, но я действую быстрее.

Хватаюсь за джинсовку Ромы, встаю на цыпочки и резко, со всей силой отчаяния, притягиваю его к себе и впиваюсь в губы.

Он не успевает среагировать и застывает. В моем поцелуе кричащая неестественность, мольба и вызов. Мне становится не по себе от осознания своей же глупости. Я действую на каком-то инстинкте. Чувствую холодный аромат мяты на его коже. Сосредотачиваюсь на запахе, чтобы успокоиться и приглушить угрызения совести. Я поступаю эгоистично и плохо по отношению к Роме.

В коридоре повисает абсолютная, оглушительная тишина. Ни единого звука.

И тут я ощущаю тепло рук – его пальцы слабо обхватывают мои запястья. Он останавливает этот неловкий и странный поцелуй на публике. Мягко отстраняется от меня.

Я поднимаю на него взгляд. Сердце в волнении грохочет, а ноги словно приросли к полу.

В его прозрачных глазах орудует снежная буря. Он смотрит с такой смесью эмоций, что я едва сдерживаю вопль.

Тимур таращится на нас с открытым ртом, а потом радостно, разряжая напряжение, свистит. Кто-то в толпе даже подхватывает.

Мы стоим, продолжая смотреть друг на друга. И наш немой диалог громче этой бурной реакции публики.

– Не знаю, что на тебя нашло, – Рома наклоняется так, что его губы почти касаются моего уха. Его голос низкий и тихий. – Но в следующий раз хотя бы предупреди.

Он отдаляется, и его лицо снова оказывается передо мной. И теперь я вижу в его ледяном взгляде на секунду вспыхнувшее пламя.

– Мы договорились, герой? – говорит он мягко, но настойчиво.

Я вздрагиваю, не в силах вымолвить ни слова. На деревянных ногах разворачиваюсь и иду прочь под провожающие взгляды толпы.

– Эй, а что ты, собственно, сделал-то? – доносится сзади взбудораженный голос Тимура.

– Ничего, – без какой-либо интонации отвечает Рома.

– Ничего?! Да ты издеваешься!

Вот же черт.