КАК ЯГА ИСТОК ИСКАЛА. Книга первая. Ключи Гекаты

Кладовую за кухней Тихон когда-то расширил, справедливо рассудив, что запасы в доме растут быстрее, чем место для них. Яга тогда возражала, что продовольственный склад им ни к чему, а уже следующей осенью заставила все новые полки вареньем, сушёными грибами, мёдом и травами. Была здесь и отдельная полка, которую гостям без нужды не показывали: пузырьки с редкими настоями, мешочки с кореньями и три бутылки Кикимориного изготовления с надписью крупными буквами «НЕ ТРОГАТЬ». Надпись сделала Яга. Кикимора считала её оскорбительной. Яга считала её мерой общественной безопасности.

Яга поставила корзину на стол и решила сделать к завтраку творог с мёдом. Тихон любил его с орехами, а орехи стояли в глиняной миске на верхней полке кладовой. Она открыла дверь, шагнула внутрь и замерла.

Перед ней лежало море.

Не картинка и не отблеск на стене, а настоящее серое море, уходящее к низкому свинцовому горизонту. Тяжёлые волны с глухим грохотом разбивались о чёрные скалы, между камнями кипела белая пена, над водой с пронзительными криками кружили крупные птицы. В лицо ударил холодный ветер с запахом соли, мокрых водорослей и ещё чего-то терпкого, незнакомого. Вместо половиц под ногой оказался скользкий камень, и Яге пришлось резко откинуться назад, чтобы не упасть. Ветер рванул подол, на щеке осела мелкая солёная морось. Далеко впереди темнела полоса берега, на высоком уступе виднелись какие-то строения, а между скал петляла узкая тропа.

Потом всё исчезло, и Яга ударилась плечом о дверной косяк.

Перед ней стояли полки. На верхней дожидались своего часа солёные огурцы, на средней поблёскивало варенье, внизу шеренгой выстроились Кикиморины бутылки. Яга осторожно коснулась ближайшей полки: знакомое дерево, чуть шершавое, с зазубриной на краю, которую Тихон всё собирался зашлифовать. Она закрыла дверь, сосчитала до пяти и открыла снова. Кладовая. Повторила ещё дважды, чувствуя, как недоумение сменяется раздражением.

— Очень смешно, — сказала она в пустоту. — Обхохочешься.

Пустота промолчала.

Яга взяла мёд и орехи, вернулась на кухню и машинально провела ладонью по щеке. Кожа была влажной. Она растёрла влагу между пальцами и коснулась губ.

Соль!

Яга медленно опустилась на стул. Вчерашнюю улицу ещё можно было списать на морок, на усталость, на Кикиморину настойку, которой она, впрочем, не пила. Но морок не оставляет на лице морской воды. Можно было, конечно, убедить себя, что она вспотела от испуга, только камень под ногой она тоже чувствовала, и ветер, и этот запах.

Она посмотрела на дверь кладовой с выражением хозяйки, обнаружившей, что собственный дом взялся колдовать без её разрешения.

— Ну уж нет, — сказала Яга. — Только попробуй.

С улицы доносился размеренный стук топора. Тихон колол дрова, не подозревая, что в нескольких шагах от него жена только что побывала на неизвестном морском берегу, не выходя из кухни. Яга представила, как зовёт его: «Тиш, у нас в кладовой море». Он придёт. Моря, разумеется, не будет. Тогда он спросит, хорошо ли она спала, не болит ли голова и когда она последний раз нормально ела, а если странности продолжатся, начнёт искать, кто поможет. И первой, чего доброго, позовёт Кикимору.

При мысли о том, что Кикимора получит официальное право лечить её собственными настойками, Яга почувствовала себя значительно лучше. По крайней мере, желание сохранить рассудок стало совершенно искренним. Она решительно поднялась, приготовила завтрак и решила пока молчать. Не потому, что боялась Тихона. Просто сначала следовало разобраться самой, а уж потом пугать мужа.

К полудню сидеть дома и прислушиваться к каждому скрипу стало невыносимо. Тихон ушёл в кузницу, Избушка дремала во дворе, и в доме стояла такая тишина, что даже потрескивание поленьев в печи казалось подозрительным. Яга несколько раз прошла мимо кладовой, нарочно не глядя на дверь, потом всё-таки заглянула, убедилась, что банки на месте, и рассердилась на себя окончательно. Она была Ягой, а не впечатлительной барышней, впервые увидевшей колдовство. Законы природы в Белолесье соблюдались весьма приблизительно, особенно когда за дело брались Кощей, Горыныч или пятничное Вече. Но у всех прежних чудес хотя бы была причина: кто-то колдовал, кто-то проклинал, кто-то просто не дочитал инструкцию к волшебному предмету. А нынешнее происходило само по себе, и Яга не имела к нему никакого отношения.

По крайней мере, ей так казалось.

Она накинула тёплый плащ и отправилась на рынок: за творогом, посмотреть ткани и заодно заглянуть к травнице за мелиссой, которая, по мнению Яги, в ближайшее время могла очень пригодиться.

Белолесье встретило её привычным гамом. Торговали яблоками, орехами, мёдом и последними осенними овощами. В очереди у пекарни две соседки выясняли судьбу курицы, которая перестала нестись после того, как хозяйка пригрозила ей супом: одна утверждала, что птица обиделась, другая — что курица просто наглая и давно напрашивается на серьёзный разговор. Старик продавал деревянные ложки, расхваливая их так, словно каждую вырезал лично из Мирового древа. А на прилавке с самайнскими оберегами появились новинки, расписанные древними знаками без малейшей заботы о смысле. Один, судя по надписи, защищал от злых духов, а на деле представлял собой довольно грубое пожелание хорошего урожая репы.

— Покупайте, матушка! — оживился торговец. — Сильнейшая защита! От порчи, сглаза и всякой нечисти!

— А от глупости помогает?

— От какой именно?

— От любой.

Торговец задумался.

— Не пробовали.

— Жаль. Был бы самый ходовой товар.

Она пошла дальше, оставив его размышлять над неожиданно перспективным направлением торговли.

У лавки тканей Яга задержалась. На перекладинах висели бархат, шёлк и плотное сукно, и особенно ей приглянулся тёмно-зелёный отрез с тонким золотым узором. Она уже прикидывала фасон и потянулась потрогать ткань, когда между двумя рулонами вдруг открылась каменная лестница.

Ступени были старые, стёртые посередине, влажные, с тёмным мхом по краям. На стенах дрожали отблески огня, снизу доносились приглушённые голоса. По лестнице поднимался мужчина в длинной тёмной одежде, перехваченной поясом, с маленьким фонарём в руке. Свет ложился на его лицо неровными золотыми пятнами, оставляя глаза в глубокой тени. Яга стояла, боясь моргнуть. Мужчина поднялся ещё на две ступени, остановился и посмотрел прямо на неё. Не в её сторону и не сквозь неё, а именно на неё, и в лице его отразилось точно такое же изумление, какое, вероятно, было сейчас у самой Яги. Он обернулся, будто хотел кого-то позвать, снова поднял глаза и что-то сказал. Слов Яга не расслышала. Она шагнула вперёд, и мужчина резко выставил ладонь, словно хотел её остановить.

Лестница исчезла. Перед Ягой снова висел тёмно-зелёный бархат.

— Вам показать? — раздалось рядом.

Яга вздрогнула так, что чуть не снесла локтем перекладину.

— Что?

— Ткань, — терпеливо повторила продавщица. — Вы на неё так смотрите. Хороший бархат, привозной. Вам пойдёт.

— А там у вас что? За тканями?

Продавщица оглянулась.

— Стена. А что должно быть?

— Да так. Показалось.

— Бледная вы какая-то. Может, водички?

Яга отказалась и поспешно отошла, чувствуя, как сердце колотится где-то у самого горла. У колодца она остановилась, оперлась о прохладный сруб и попыталась собрать мысли. Странностей было уже три: улица за спиной Русалки, море в кладовой и лестница за тканями. И последняя отличалась от первых двух самым неприятным образом: человек на ступенях её увидел. Хотел предупредить? Позвать? Или, наоборот, не пустить? Выходило, что дверь, которая время от времени открывалась перед ней, открывалась в обе стороны.

Она прислушалась к себе, к привычному току колдовской силы. Магия отзывалась как всегда, ровно и послушно, без малейшего намёка на то, что с ней творится что-то неладное.

— Замечательно, — пробормотала Яга. — Теперь у меня и магия дурочкой прикидывается.

Мимо проходила старушка с корзиной картошки. Услышав последние слова, она сочувственно покачала головой.

— Ох, матушка, нынче все прикидываются. У меня зять третий год больным притворяется, лишь бы крышу не чинить.

— И что, помогает? — невольно улыбнулась Яга.

— Ему-то помогает. А мне дождь на голову капает.

Старушка ушла, продолжая ворчать на зятя, а Яга решительно повернула к дому. Ткани подождут, творог тоже. А с собственной головой следовало разобраться прежде, чем та начнёт показывать ей целые города вместо кухонных шкафов.

Тихон сидел на крыльце и чинил кожаный ремень. Подняв глаза на жену, он сразу отложил работу.

— Ягусь, что случилось? У тебя лицо, будто ты кого-то убить собралась, только ещё не решила кого.

— А обычно какое?

— Обычно красивое. И сердитое. Но сердитое по делу.

Яга хотела возмутиться, а вместо этого рассмеялась. Тихон улыбнулся в ответ, но тревога из его глаз не ушла. Он протянул руку, усадил её рядом и обнял, ни о чём не спрашивая. От него пахло кожей, древесной стружкой и холодным осенним воздухом, и Яга почувствовала, как понемногу отпускает напряжение, державшее её с самого утра. Отговориться усталостью было бы проще всего, но она слишком хорошо знала мужа: если он видел, что с ней неладно, разговорами о погоде его было не отвлечь.

— Тиш, у тебя бывало так, что смотришь на одно, а видишь совсем другое?

Он подумал.

— Бывало.

— Правда? — с надеждой повернулась к нему Яга.

— Конечно. Вчера на сарай смотрел, а видел, что крыша опять течёт.

Яга закрыла глаза.

— Я серьёзно.

— И я серьёзно. Только ты, похоже, не про крышу.

Она помолчала, пытаясь найти слова, которые не прозвучали бы совершенно безумно. Подходящих не нашлось.

— Сегодня утром я открыла кладовую. А там море.

Тихон медленно повернул голову к двери.

— В нашей кладовой?

— Нет, в Кощеевой! Конечно, в нашей!

На его лице не было ни насмешки, ни недоверия, только сосредоточенность человека, которому сообщили о непонятной хозяйственной неприятности.

— И где оно сейчас?

— Исчезло. Само.

— А банки?

Яга несколько секунд смотрела на мужа, пытаясь понять, шутит он или действительно волнуется за запасы.

— На месте, Тиш.

— Ну, уже хорошо.

— Тихон, у меня в кладовой море появляется, а ты о банках думаешь!

— А о чём мне думать? Море ушло, банки остались. Значит, ущерба пока нет. — Он поднялся и протянул ей руку. — Пойдём смотреть.

— Его уже нет!

— Тогда кладовую посмотрим. Может, следы остались.

Следы. Яга осеклась, вспомнив соль на губах.

Тихон обследовал кладовую основательно, как всё, за что брался: оглядел полки, простучал стены, заглянул за мешок с мукой, присел и провёл ладонью по половицам.

— Ты туда заходила?

— Только шагнула. Под ногой был камень, мокрый, скользкий. Я чуть не упала.

Он нахмурился, выпрямился и посмотрел на неё так, что пришлось рассказать и остальное: про улицу за спиной Русалки и про лестницу за тканями.

— И этот мужик, кажется, меня тоже увидел, — закончила Яга, и прозвучало это куда тревожнее, чем ей хотелось.

Тихон потёр подбородок и открыл было рот, но Яга его опередила:

— Голова не болит, не тошнит, спала хорошо, ела. Дальше.

Тихон закрыл рот, подумал и честно признался:

— Тогда я не знаю, что спрашивать.

— Вот и я не знаю, Тиш.

Он притянул её к себе.

— Разберёмся.

— А если не разберёмся?

— Значит, будем разбираться дальше.

— Очень убедительно, — улыбнулась она ему в плечо.

— Зато план есть.

Они постояли посреди кухни, обнявшись. За окном шуршали листья, в печи потрескивали дрова, а кладовая с самым невинным видом притворялась кладовой. Потом Тихон отстранился.

— Только давай договоримся. Увидишь опять что-нибудь, одна туда не лезь.

— Ты мне запрещаешь?

— Прошу. Если за дверью вместо кладовой море, я бы туда без верёвки не ходил.

— Тихон, ты и в неведомое измерение с верёвкой полезешь?

— А как иначе? Вдруг обратно вытаскивать придётся.

Яга рассмеялась и снова обняла его, и впервые за весь день ей показалось, что всё, может быть, не так уж страшно. Пока рядом был Тихон со своей верёвкой, даже неизвестные моря выглядели несколько менее опасными.

К вечеру решили пока никому не рассказывать. Точнее, решила Яга, а Тихон после долгого обсуждения согласился, хотя несколько раз предлагал позвать кого-нибудь сведущего.

— Кого? — спрашивала Яга.

— Лешего.

— Он Самайн трёхсотлетней давности помнит, а что тогда было, забыл. Очень полезный специалист.

— Тогда Кикимору.

Яга посмотрела на мужа так, что он немедленно поднял руки.

— Понял. Кикимору не зовём.

— Ни при каких обстоятельствах.

— Даже если сама придёт?

— Особенно если сама придёт.

Тихон усмехнулся, но тут же снова посерьёзнел.

— Ягусь, ты только не молчи, если хуже станет.

Она кивнула и вдруг поняла, что он по-настоящему испугался. Не моря в кладовой и не лестниц, которых он не мог ни представить, ни потрогать руками, а за неё. Яга провела ладонью по его щеке.

— Со мной всё хорошо, Тиш.

— Вот пусть так и будет.

Он поцеловал её пальцы и вернулся к недочиненному ремню. Вечер прошёл тихо. Новых видений не было.

Перед сном Яга всё-таки подошла к кладовой, открыла дверь и постояла, глядя на полки. Ничего. Она уже закрывала дверь, когда уловила едва заметный запах: сырой камень, морская соль и что-то ещё, чего она никак не могла назвать. Запах исчез почти сразу, оставив неприятное чувство, будто кто-то только что прошёл совсем рядом.

Яга медленно прикрыла дверь и вспомнила человека на лестнице, его изумлённое лицо и выставленную ладонь. Вспомнила тёмную щель между домами. И слова Лебеди о дороге, которой больше никто не ходит. Связь между всем этим была настолько сомнительной, что она тут же на себя рассердилась. Мало ли на свете лестниц. И уж тем более мало ли морей.

Тихон уже лежал в постели, подложив руку под голову.

— Море не приходило?

— Нет.

— Ну и хорошо. А то я уже думал, куда лодку ставить.

Яга фыркнула, забралась под одеяло и прижалась к мужу. Тихон поцеловал её в волосы и вскоре уснул, а она ещё долго лежала с открытыми глазами, слушая ночной дом: как поскрипывает во дворе Избушка, как ветер перебирает ветви яблоньки у крыльца, как вдалеке кричит ночная птица. Всё было знакомым и надёжным. И всё же теперь Яга знала, что привычный мир может отодвинуться в любую секунду, уступив место чему-то совсем чужому.

До Самайна оставалось совсем немного. А старые дороги, похоже, не собирались ждать, пока она решит, хочет ли знать, куда они ведут.

Глава третья. Знахарки

На следующее утро Тихон проснулся раньше жены, что само по себе было делом обычным. Необычно было то, что он не встал, хотя за окном светало, а в сарае дожидалась работа. Он лежал, опершись на локоть, и разглядывал Ягу так сосредоточенно, будто надеялся высмотреть у неё на лице неведомую хворь и немедленно вылечить её каким-нибудь понятным способом, желательно молотком.

Яга проснулась от этого взгляда. Почувствовала, как кто-то осторожно убирает прядь с её щеки, и, не открывая глаз, улыбнулась.

— Тиш, если собираешься целовать, целуй. А если опять нашёл что-нибудь кривое, подожди хотя бы до завтрака.

— Я температуру проверяю.

Яга открыла один глаз.

— Глазами?

— Пока глазами.

Он приложил ладонь к её лбу, потом к щеке, нахмурился и повторил всё сначала, словно за три мгновения температура могла существенно измениться. Яга поймала его руку и поцеловала широкую ладонь.

— Тишенька, я выспалась, ничего не болит, и если ты не перестанешь искать у меня горячку, я решу, что тебе просто лень вставать.

— Мне хочется, чтобы ты была здорова, — сказал он без улыбки.

Яга окончательно проснулась. За ночь его тревога никуда не делась, она видела это по упрямой складке между бровями и чувствовала себя немного виноватой. С её видениями Тихон ничего не мог поделать, а бездействие было для него едва ли не самым тяжёлым испытанием на свете.

— Ладно, — смягчился он. — Но сегодня ты дома посидишь. Отдохнёшь от всего.

Яга села в постели, придерживая одеяло.

— Тихон, я ведьма. Я за свою жизнь столько пережила, что от одного перечисления у тебя дрова в сарае поседеют. А ты меня из-за какого-то моря в кладовой под домашний арест сажаешь!

— Не арест, а отдых. При аресте кормят хуже.

Яга запустила в него подушкой. Тихон поймал её одной рукой, другой притянул жену к себе и поцеловал так основательно, что спор о домашнем аресте пришлось отложить на неопределённый срок.

Когда они наконец выбрались из постели, Яга почти убедила себя, что день будет самым обычным. Тихон растопил печь, она занялась завтраком, а по дороге к лесу прошёл Леший с видом существа, лично отвечающего за наступление осени и крайне недовольного качеством исполнения. Тихон проводил его взглядом.

— Может, всё-таки у него спросить?

— Мы же договорились никому не рассказывать.

— Договорились, — согласился Тихон, но смотрел он уже не на Лешего, а на дверь кладовой, с тем выражением, с каким обычно оценивал сомнительную конструкцию, прежде чем решить, чем её подпереть.

— Тиш, — насторожилась Яга, — что ты задумал?

— Ничего.

— Я знаю твоё «ничего». После него обычно оказывается, что ты уже купил доски, выкопал яму или договорился с Горынычем.

Тихон смутился ровно настолько, насколько способен смутиться человек, свято уверенный в своей правоте.

— Я верёвку приготовил. Крепкую. Длинную. Если опять что-нибудь откроется, чтобы было за что держаться.

Перед глазами у Яги немедленно возникла картина: она стоит посреди незнакомой каменной улицы, привязанная за пояс к сараю, а Тихон с другого конца верёвки кричит, чтобы далеко не отходила. Она уже собралась рассмеяться и не смогла, потому что он сказал это очень просто. Для Тихона не было разницы между гнилой гатью через болото и проходом в чужой мир: если жена может туда провалиться, значит, нужно, чтобы было за что её вытащить.

Яга обняла мужа и прижалась щекой к его груди.

— Мой ты хороший. Только давай пока без верёвки. А то соседи увидят и решат, что мы семейную жизнь разнообразим.

Тихон кашлянул, явно живо представив эти разговоры, и наконец рассмеялся.

— Ладно. Но лежать она будет поближе.

К полудню выяснилось, что тайна в Белолесье живёт примерно столько же, сколько свежий пирог на пятничном Вече.

Кикимора явилась без приглашения, но с таким видом, будто её не только ждали, но и нарочно оставили калитку открытой. Из её корзины торчали пучки трав, выглядывало горлышко глиняной бутылки и тянуло таким запахом, что Избушка ещё на подходе приподнялась на куриных ногах и попятилась.

— Ягусь! Я тебе кой-чего принесла!

— Если это опять настойка от всего, можешь не доставать. У меня прошлогодняя стоит нетронутая.

— Прошлогодняя уже не годится, — оскорбилась Кикимора. — Я рецепт усовершенствовала.

— В какую сторону?

— В лечебную, конечно! — Она уселась за стол, оглядела хозяйку и вдруг спросила с неожиданной серьёзностью: — А ты чего такая? Мне торговка тканями всё рассказала. Говорит, стояла ты, бархат разглядывала, потом побелела как полотно и всё допытывалась, что у неё за тканями.

Яга мысленно выругалась. Белолесью не требовалось ни ясновидения, ни тайной сети осведомителей: стоило один раз странно повести себя на рынке, и к обеду об этом знали все, включая тех, кто с утра вообще не выходил из дому.

— Показалось мне кое-что. Лестница. За тканями.

Кикимора медленно поставила чашку.

— Ягусь, а ты вчера часом мою настойку не пробовала?

— Нет!

— Я просто уточняю. От неё иногда бывают зрительные явления. Но обычно приятные. Лешему вот однажды показалось, что он молодой, так он потом три дня на свидания бегал.

— С кем? — невольно заинтересовалась Яга.

— Со всеми, кто соглашался. Потом выяснилось, что половину времени он ухаживал за собственной тенью. Но настроение у него было замечательное.

Отступать Кикимора не собиралась: она учуяла тайну, а тайна для неё пахла слаще любой настойки. Через четверть часа расспросов, которым позавидовал бы любой дознаватель, Яга сдалась и рассказала про море в кладовой. Кикимора даже перестала жевать пирог.

— Настоящее море? С волнами?

— С волнами, ветром и чайками.

— А рыба была?

— Какая разница?!

— Большая. У меня селёдка кончилась.

Не дожидаясь разрешения, Кикимора распахнула дверь кладовой, постояла, втянула носом воздух и объявила, что здесь действительно пахнет чем-то подозрительным.

— Морем? — с надеждой спросила Яга.

— Моей настойкой.

— Так она здесь и стоит!

— Вот! Может, от неё испарения пошли. — Кикимора задумчиво понюхала пробку одной из бутылок с надписью «НЕ ТРОГАТЬ», и лицо её просветлело. — Я знаю, что тебе нужно. Голову прочистить.

— Кикимора, я тебя предупреждаю…

— Да не в том смысле! Пропарить. Полынь, можжевельник, болотная мята, корень дягиля и ещё кое-что.

— Что «кое-что»?

Кикимора отвела глаза.

— Секрет состава.

Но она уже шла к своей корзине.

Тихон вернулся в самый неподходящий момент. Ещё с крыльца он почуял запах, напоминавший горелую траву, болотную тину и старые сапоги, забытые у печи на неделю, а из приоткрытой двери выползал густой сизый пар. Он бросил инструменты и вошёл.

Яга сидела посреди кухни, сердито скрестив руки. Перед ней на столе дымилась большая глиняная миска, а Кикимора, вооружившись полотенцем, пыталась накрыть им голову хозяйки.

— Да сиди ты смирно! — пыхтела Кикимора. — Все дурные видения как рукой снимет!

— Я тебе сейчас сама кое-что сниму! — отбивалась Яга. — И руки, и желание заниматься медициной!

— Тихон! — просияла Кикимора. — Как хорошо, что пришёл. Подержи жену, она от видений лечиться не хочет.

Яга закрыла глаза. Тайна продержалась полдня.

Тихон подошёл к миске и заглянул внутрь. В мутной жиже плавали веточки, листья и маленький корешок с подозрительно человеческими очертаниями.

— Это что?

— Мандрагора.

— Она живая?

— Была.

Тихон молча отодвинул миску подальше от жены и сказал, что лечить пока не будут, потому что Яга и так прекрасно себя чувствует, а после такого лекарства придётся проветривать не только дом, но и полдеревни. Кикимора оскорбилась так глубоко, что с минуту не могла подобрать слов, потом заявила, что неблагодарность есть главный враг народной медицины, и принялась демонстративно собирать травы.

Яга облегчённо выдохнула, но рано: в дверь постучали.

Русалка явилась в тёплом плаще, из-под которого поблёскивало вечно влажное платье, и со свёртком речных трав в руках.

— Ягусь, я слышала, тебе плохо!

Яга медленно повернулась к Кикиморе. Та с достоинством вздёрнула подбородок.

— Я никому не говорила. Я только встретила Русалку по дороге и упомянула, что иду лечить Ягу. Это не считается. Подробностей я не рассказывала.

— Кикимора говорит, у тебя видения, — подтвердила Русалка, обнимая подругу и заглядывая ей в лицо. — Это всё от сухого воздуха. Я давно говорила, что тебе надо больше времени проводить у воды. Вода уносит всё лишнее, очищает мысли…

— Ещё скажи, что её надо в озеро окунуть, — фыркнула Кикимора.

Русалка посмотрела на неё с искренним удивлением.

— Конечно, надо. Минут на сорок, с головой. А ты что предлагаешь?

— Пропарить!

— Да она у тебя от пара сварится!

— А у тебя посинеет!

Тихон наблюдал за спором и всё отчётливее понимал, что события развиваются в крайне нежелательном направлении: выражение лица жены становилось всё опаснее.

— Девки, может, сначала у самой Яги спросим, чего она хочет?

Яга медленно поставила чашку.

— Я хочу, чтобы вы перестали меня лечить.

Кикимора и Русалка переглянулись.

— Видишь? — шёпотом сказала Кикимора. — Раздражительность.

— Конечно, — так же шёпотом согласилась Русалка. — Внутреннее перенапряжение.

Тихон отвернулся к окну, пряча улыбку.

— Если вы сейчас не прекратите, — очень спокойно произнесла Яга, — я вам обеим такое внутреннее равновесие устрою, что неделю будете друг друга из болота вытаскивать.

Кикимора осторожно придвинула к себе корзину. Русалка задумчиво посмотрела в окно. Обе решили, что с лечением можно повременить, но уходить ни одна не собиралась: теперь всем хотелось знать, что же Яга видела.

К вечеру в доме собралось всё пятничное Вече. Царь-девицу привела Русалка, которая сбегала за свежими речными травами и по дороге рассказала о загадочном недуге всем, кто не успел увернуться. Царевну Лебедь Кикимора перехватила у пекарни и сообщила, что Яга отказывается от помощи, хотя случай чрезвычайно интересный с медицинской точки зрения.