КАК ЯГА ИСТОК ИСКАЛА. Книга первая. Ключи Гекаты

КАК ЯГА ИСТОК ИСКАЛА. Книга первая. Ключи Гекаты

ЧАСТЬ I. САМАЙН

Глава 1. Затишье

В Белолесье стояла осень. Не та, что приходит с дождями, насморком и непреодолимым желанием завернуться в одеяло и послать всех к лешему. К лешему здесь, впрочем, посылали круглый год, причём нередко лично, с гостинцами и вежливой просьбой наконец вернуть одолженную ещё весной косу.

Нет, белолесская осень была обстоятельная, золотая, с прохладными утрами, дымком над крышами и таким количеством грибов, что даже Леший начал подозревать собственный лес в попытке захватить чужую территорию. Грибы росли везде: на полянах, под заборами, в колее от телеги, а однажды утром обнаружились в сапоге Тихона, который тот неосмотрительно оставил на крыльце. Тихон долго смотрел на сапог, потом на гриб, потом снова на сапог, будто ждал, кто из них первым начнёт оправдываться.

— Это что за хрень?

— Подберёзовик, — сообщила Яга из окна.

— Вижу, что не огурец. Он в моём сапоге какого лешего делает?

— Растёт, Тиш.

— Спасибо, жена. Исчерпывающе.

Из-за Ягиного плеча высунулась заспанная Ладушка с рыжей прядкой, торчащей над ухом, оценила находку и потребовала гриб не трогать, потому что «у него там теперь дом». Тихон прикинул, что спорить с дочерью выйдет дороже, чем один день проходить в старых валенках, и молча отправился за валенками в сени.

Вообще жизнь в Белолесье текла в последнее время до того мирно, что это начинало настораживать. Уже третий месяц никто никого не похищал, не объявлял войн, не воровал бессмертия и не требовал от Яги спасти мир до обеда. Даже Горыныч три недели ничего не поджигал, если не считать собственного хвоста, который он опалил, пытаясь одновременно чихнуть, высказаться о качестве обеда и доказать правой голове, что средняя — дура. Но хвост проходил по разряду бытовых происшествий, а таких в Белолесье за происшествия не считали.

Яга наслаждалась покоем. По утрам она выходила на крыльцо с чашкой крепкого кофе, смотрела, как туман неохотно сползает с еловых макушек, слушала, как Избушка брезгливо переступает куриными ногами по заиндевевшей траве, и думала, что жизнь, пожалуй, удалась. Особенно если не вспоминать, сколько раз за последние годы эта самая жизнь пыталась её прикончить.

Тихон тем временем впал в хозяйственный азарт, который у мужчин его склада случается каждую осень, как у медведей спячка, только с обратным знаком. За неделю он починил калитку, переложил ступеньку, перекрыл сарай и теперь стоял перед забором с видом полководца, изучающего вражескую крепость.

— Тиш, а с ним-то что не так?

— Кривой.

— Он двадцать лет такой.

— Значит, двадцать лет кривой.

Спорить с Тихоном, когда тот обнаруживал хозяйственный изъян, было бесполезно, особенно если изъян существовал, пусть даже исключительно в его воображении. Яга только вздохнула:

— Избушку ровнять не вздумай. У неё ноги живые, ей так удобно.

Избушка, услышав своё имя, топнула так, что с конька слетела ворона, и демонстративно развернулась окнами к лесу.

— Вот видишь. Она против.

— Она всегда против, — отозвался Тихон, но молоток отложил и подошёл к крыльцу. — Ты куда сегодня?

— На рынок, потом к травнице. И к Свентовиту загляну.

— Это ещё зачем?

— Так. Посмотреть.

— Стоит он, — успокоил её Тихон. — Я вчера мимо шёл, поздоровался.

— И что он?

— Воспитанный. Не перебивал.

Он поцеловал жену и вернулся к забору, а Яга допила кофе, накинула тёплую шаль и отправилась по делам.

Идол Свентовита стоял на пологом холме у опушки, там, где последние белолесские огороды сдавались старому лесу. Тихон, если помните, притаранил его с самого Буяна, и история эта давно обросла такими подробностями, что сам Тихон, слушая её на чужих застольях, порой узнавал о себе много нового. За прошедшие годы четырёхликий бог обжился основательно: пустил корни, причём в самом прямом смысле, к большому смущению местных плотников, уверявших, что сухое дерево так не умеет, и смотрел теперь всеми четырьмя лицами разом на лес, на дорогу, на Белолесье и на дальние поля. В солнечный день лица казались почти благодушными, а в сумерках приобретали такое выражение, что припозднившиеся прохожие ускоряли шаг и вспоминали всё, что когда-либо брали без спроса.

Впрочем, в Белолесье к подобному привыкали быстро, особенно если древний бог никого не трогал, жертв не требовал и собственных правил проживания не устанавливал.

Однажды Тихон предложил поставить возле холма лавочку.

— Тиша, это священное место, — напомнила Яга.

— И что? У священного места ноги отвалятся, если рядом лавочка будет?

Возразить было нечего. Лавочка встала на краю поляны и в одночасье сделалась самым популярным местом Белолесья. Леший отдыхал на ней после обхода владений, Кикимора устраивала привалы с корзиной грибов и бутылкой настойки, а Русалка заявила, что вид с холма прекрасный, но без водоёма композиция выглядит незавершённой. Тихон запретил копать у Свентовита пруд. Русалка обиделась на три дня, на четвёртый забыла, на пятый явилась с лопатой, и целую неделю Тихон ходил к холму уже не здороваться, а дежурить.

Яга поднялась по травянистому склону и остановилась перед идолом. Четыре лица глядели поверх её головы, каждое в свою сторону и ни одно на неё.

— Ну, здравствуй, — сказала она. — Тихон говорит, ты у нас молчаливый.

Ветер шевельнул сухую траву. Яга обошла столб, разглядывая глубокие трещины в потемневшем дереве, каждая длиной с хорошую деревенскую сплетню.

— Слушай, ты ведь наверняка много чего знаешь. Знаешь и молчишь. — Она хмыкнула. — Да ты не переживай, у нас таких половина мужиков. Ты в приличной компании.

Свентовит промолчал с достоинством того, кого уже не раз сравнивали с мужиками. Яга постояла ещё немного и спустилась с холма, сама толком не понимая, зачем приходила, и почему-то чувствуя, что её всё-таки выслушали.

К середине октября Белолесье начало готовиться к Самайну.

Ночь эту здесь чтили. В Самайн вспоминали ушедших: ставили на подоконник свечу, чтобы предки не заплутали по дороге домой, оставляли на пороге миску каши для тех, кто всё-таки дойдёт, а у костров рассказывали про своих пращурах. Рассказывали по-доброму, хотя иной раз с такими подробностями, что предки, окажись они рядом, непременно потребовали бы ответить за слова.

Но нынешний Самайн ждали особенно. По старым преданиям, раз в триста лет выпадала ночь, когда граница между настоящим и прошлым истончалась настолько, что любой желающий мог дойти до собственного Истока. Речь шла не о том, чтобы выучить имена прапрадедов, которые в родословных обычно перечисляют до третьего колена, а потом благополучно забывают. Исток показывал, откуда начался твой Род: кем были те, чья кровь до сих пор течёт в тебе, какие дороги они выбирали и что оставили потомкам. А главное, по легенде, Исток мог ответить на вопрос, который человек не решался задать даже самому себе.

Правила у легенды были простые и строгие. В ту самую ночь, не раньше и не позже, следовало прийти к холму Свентовита, прикоснуться к идолу и попросить отвести тебя к твоему Истоку. Просить нужно было самому и только за себя: отправить вместо себя тёщу или заодно разузнать про соседский Род не выйдет. Предание обещало, что Свентовит услышит. Что именно откроется, куда приведёт дорога и вернёшься ли ты оттуда в хорошем настроении, предание благоразумно умалчивало.

Белолесье, разумеется, немедленно разделилось. Одни надеялись отыскать среди предков великих князей, другие мечтали о давно утерянном семейном кладе, третьи всерьёз рассчитывали наконец выяснить, в кого нынешняя родня такая дурная. Яга относилась ко всему этому с осторожностью. Если каждому показать всю правду о его Роде, рассуждала она, половина Белолесья перестанет разговаривать со второй половиной, а вторая тут же потребует пересмотреть наследство.

Достоверных рассказов о прошлом таком Самайне не сохранилось, зато недостоверных было хоть отбавляй, и каждый новый рассказчик непременно добавлял что-нибудь от себя. Особенно старался Леший, который уверял, что триста лет назад всё прекрасно помнит.

— И что было? — спросила его как-то Яга.

— Не скажу.

— Почему?

— Не помню.

— Ты же только что сказал, что помнишь!

— Самайн помню. А что было, нет. Триста лет прошло, между прочим. У меня за это время три дуба сгнило и два новых выросло.

Возразить и тут было нечего.

На рыночной площади тем временем торговали свечами, тыквами, яблоками, венками из сухих трав и особыми самайнскими оберегами, которые, по заверениям продавцов, защищали от всякой нечисти. Нечисть скупала их с огромным удовольствием. Кикимора взяла сразу три: один повесила на шею, второй на дверь, а третий подарила Лешему.

— Это ты от меня защищаешься? — оскорбился Леший.

— Нет, дурень. Это чтобы тебя другие не сглазили.

— А кто меня сглазит?

— С твоим характером очередь выстроится.

Леший подумал и оберег оставил.

Горыныч вызвался отвечать за самайнские костры, и ему отказали. Он обиделся всеми тремя головами, причём каждая по своей причине: правая сочла отказ несправедливым, левая потребовала письменного объяснения, а средняя предложила всё равно прийти и посмотреть, кто тут лучше неё разожжёт. В итоге Горынычу поручили жарить каштаны под присмотром Кощеевых охранников. Охранники попытались срочно уйти в отпуск, но Кощей их не отпустил, а его супруга-коза, поправив копытом треснувшие очки, добавила, что отпуск в Самайн суть дезертирство, и вопрос был закрыт.

В пятницу кумушки, как водится, собрались у Яги. Все пятничное Вече было в сборе.

Кикимора явилась первой, что само по себе было событием: обычно она опаздывала и объясняла это чрезвычайными обстоятельствами, которые при ближайшем рассмотрении оказывались либо новым рецептом настойки, либо скандалом с соседями. На сей раз она принесла корзину грибов и бутылку такого цвета, какого в природе не бывает даже у болотных огоньков.

— Это что? — спросила Яга.

— Лечебное.

— От чего?

— Пока не выяснила. На ком-то же надо выяснять!

Яга молча переставила бутылку подальше от края стола и поближе к себе, чтобы держать её в поле зрения. Следом вплыла Русалка и с порога объявила, что вода холодная. Узнав, что это называется осень, она возмутилась: осень можно было бы организовать и получше, например подогреть озеро. Горыныч всё равно без дела болтается. Царь-девица вошла так, словно только что разбила неприятеля, но осталась недовольна количеством пленных, и сразу же спросила, не видел ли кто её тренировочного меча. Оставила, мол, на крыльце, а теперь его нету.

— А под кроватью смотрела? — поинтересовалась Царевна Лебедь, изящно снимая плащ.

— Зачем мне класть меч под кровать?

— Я не говорю, что ты его туда клала. Я спрашиваю, смотрела ли.

Логика была оскорбительной, но безупречной, и Царь-девица ненадолго замолчала, что случалось с ней редко.

Яга выставила на стол пироги, соленья, жареные грибы и большую миску печёных яблок. Избушка за окном довольно присела, прислушиваясь к знакомому гомону. Пятничное Вече начиналось, и, как всегда, никто не знал, чем оно закончится.

— Ну что, девки, — начала Кикимора, когда первый голод был утолён, — к Истокам пойдёте?

— У меня исток в озере, — сообщила Русалка. — Я его каждый день вижу.

— Это у тебя водный, дура ты болотная! А речь про Род.

— Сама болотная! Я из приличного водоёма!

— Девочки, — вмешалась Лебедь, — давайте без географических оскорблений.

Царь-девица отложила пирог и заявила, что про свой Род и так всё знает: воевали. На вопрос Яги, все ли, ответила, что кто не воевал, тот ковал оружие. А на вопрос про женщин ответила коротко: «Особенно женщины».

Русалка задумчиво крутила ложку. Ей хотелось знать, от кого ей досталась такая внешность, и неплохо было бы попросить Свентовита показать только красивых предков, а остальных пролистать.

— От хорошего питания у тебя внешность, — буркнула Кикимора. — Ты у меня вчера полведра раков съела.

— Это не имеет отношения к наследственности!

— К моей имеет. Мне теперь на зиму раков не хватит. Они теперь больше на моем болоте зимовать не будут.— Кикимора отхлебнула из собственной бутылки для храбрости и мечтательно добавила: — А я бы сходила. Вдруг у меня в Роду кто-нибудь приличный был.

За столом наступила тишина. Царь-девица медленно положила вилку. Русалка уткнулась лицом в ладони. Даже Царевна Лебедь отвернулась к окну и очень внимательно разглядывала темноту.

— Чего? — насторожилась Кикимора.

— Удачи тебе, говорим, — выдавила Яга.

— Я серьёзно!

— Мы тоже, — заверила её Царь-девица. — Мы очень серьёзно надеемся.

Кикимора обиделась и налила себе ещё, исключительно в лечебных целях.

Лебедь вспомнила, что к Истоку, по преданию, нельзя идти из праздного любопытства, а только из настоящего желания узнать свой Род. Кикимора немедленно выяснила, кто будет определять, настоящее у неё желание или нет, и, услышав, что сам Свентовит, озабоченно спросила, нельзя ли ему заранее объяснить, что желание у неё настоящее, просто характер такой.

— Ты сначала до холма доберись, — рассмеялась Яга.

— Доберусь! Я хочу знать, откуда у меня талант к настойкам.

— От отсутствия чувства меры, — предположила Русалка.

— Завидуй молча!

Яга посмотрела в окно, туда, где за тёмными деревьями стоял на своём холме четырёхликий идол.

— А всё-таки почему именно Свентовит? — задумчиво спросила она. — Древних богов много.

— Может, у него специальность такая, — предположила Кикимора. — По родственникам.

— Ага, — фыркнула Русалка. — Триста лет сидит без работы, а потом за одну ночь принимает всех желающих.

— И без предварительной записи, — добавила Яга.

Все рассмеялись, кроме Царевны Лебеди.

— Знаете, что мне кажется странным? — тихо сказала она. — Во всех старых рассказах говорится о дорогах к Истокам. Во множественном числе. Но в одном предании мне попались слова о дороге, которой больше никто не ходит.

— Заросла, наверное, — пожала плечами Кикимора.

— Так Тихона отправить, — оживилась Русалка. — Он у нас специалист по расчистке. Заодно и забор кому-нибудь поправит.

Разговор тут же свернул на хозяйственные таланты мужчин, и о странной дороге забыли. Только Яга почему-то эти слова запомнила, хотя мало ли на свете дорог.

— А ты, Ягусь, пойдёшь? — спросила Лебедь.

— Не знаю. Интересно, конечно. Но мне и нынешних родственников хватает. А ну как объявятся ещё триста поколений, и все с претензиями?

— Почему с претензиями? — удивилась Русалка.

— Потому что с благодарностями обычно не являются.

— Может, тебе там наследство полагается, — предположила Кикимора.

— Ага. Родовое проклятие с правом передачи по женской линии.

Царь-девица одобрительно кивнула: она тоже предпочитала знать своих врагов лично. Лебедь напомнила, что речь всё-таки о предках, на что Царь-девица ответила, что тем более.

В сенях стукнула дверь, и вошёл Тихон, стряхивая с плеч мелкий осенний дождь.

— Чего орёте? С другого конца двора слышно.

— Родословные обсуждаем, — сказала Яга.

Тихон окинул взглядом стол, задержался на бутылке Кикиморы и подозрительно прищурился. Узнав, что это лекарство, причём неизвестно от чего, он постановил, что пить его нельзя.

— Почему сразу нельзя?!

— Потому что в прошлый раз от твоего лекарства у Лешего на ушах шерсть выросла.

— Зато ревматизм прошёл!

— У него не было ревматизма!

— Вот! Видишь, какая профилактика!

Тихон вздохнул, подошёл к жене и поцеловал её в макушку.

— Поела? А то с утра один кофе.

— Ты что, за мной следишь?

— Конечно. Кто-то же должен.

Он взял пирог и уже повернулся к двери, когда Кикимора спохватилась:

— Тихон! А ты к Истокам пойдёшь? Род свой узнать?

— Я свой Род знаю. Мне бы узнать, кто вчера из сарая топор спёр.

— Это разные вещи!

— Вот именно. Топор мне нужен, а прадед, который триста лет как помер, мне его вряд ли вернёт.

Яга прыснула в чашку.

— Тиш, а вдруг окажется, что ты потомок какого-нибудь великого князя?

Тихон посмотрел на неё с искренним недоумением.

— И что мне с этим делать?

— Гордиться.

— А дрова кто колоть будет?

— Ты совершенно неромантичный человек!

— Зато у тебя зимой тепло.

Он подмигнул, прихватил второй пирог и вышел. Некоторое время кумушки молчали.

— Вот ведь мужик, — протянула наконец Русалка. — Ему тайны мироздания предлагают, а он про топор.

— Потому что тайнами мироздания печь не растопишь, — сказала Яга.

— А ты его любишь, — улыбнулась Лебедь.

— Представь себе. Даже вместе с топором.

К вечеру дождь перестал. За окнами стемнело, в стекле отражались свечи, раскрасневшиеся лица и разорённый стол. Кикимора рассказывала, как накануне пыталась выяснить, кто ворует у неё сушёные мухоморы, и устроила засаду в собственном погребе.

— И кто оказался? — спросила Русалка.

— Я.

Выяснилось, что ночью она спустилась за настойкой, забыла, зачем пришла, увидела корзину, решила, что грибы плохо лежат, и переложила их. А утром не нашла и до рассвета просидела в погребе с ухватом, чтобы набить вору морду.

— Правильный подход, — одобрила Царь-девица. — Даже если вор ты сама. — И вдруг помрачнела. — Кстати. Я утром смотрела под кроватью. Нет там меча.

— Под какой? — уточнила Лебедь.

Царь-девица открыла рот, закрыла его и очень медленно произнесла:

— Под гостевой.

Русалка сползла под стол от хохота. Яга смеялась вместе со всеми и вдруг осеклась.

За спиной Русалки, там, где всю жизнь висели полки с посудой, на мгновение возникло совсем другое. Узкая улица, высокие каменные дома, мокрая мостовая, по которой с грохотом катилась незнакомая повозка, чужие голоса и женщина в длинном тёмном платье, торопливо перебегающая дорогу. Яга видела всё это так ясно, что почувствовала запах: сырой камень, дым и почему-то жареные каштаны. Но самым странным была даже не улица. В её конце, между двумя домами, темнел проход, без ворот и без двери, просто узкая щель, уходящая куда-то вглубь. Что за ней, разглядеть было нельзя, и всё же Яга знала совершенно отчётливо: туда можно пройти. Нужно только сделать шаг. А следом пришло другое ощущение, от которого по спине пробежал холодок. Будто кто-то с той стороны держит этот проход. Держит спокойно, без замков и засовов, просто не даёт ему открыться, как держат дверь, за которой лучше никого не будить.

Яга невольно подалась вперёд, и всё исчезло. Стена вернулась на место, чашки мирно поблёскивали на полках, а Русалка, выбравшаяся из-под стола, продолжала хохотать, не подозревая, что секунду назад у неё за спиной лежала целая чужая улица.

— Ягусь, ты чего? — спросила Лебедь. — Побледнела вся.

— Показалось.

— Что показалось? — тут же оживилась Кикимора.

— Ерунда. Бытовая. У меня её полный дом.

Яга взяла чашку и отпила. Чай давно остыл. Она осторожно покосилась на стену ещё раз: полки, чашки, обыкновенная, совершенно нормальная стена, которую Тихон в позапрошлом году даже собирался выровнять. «Вот ещё глупости», — сердито подумала Яга, и строить выводы на секундном видении не стала. Только слова Лебеди вспомнились сами собой: дорога, которой больше никто не ходит. Пожалуй, сегодня следовало лечь пораньше.

Когда подруги разошлись, Яга долго убирала со стола. Тихон принёс охапку дров и остановился в дверях.

— Ты чего такая тихая? Обычно после ваших посиделок у меня ещё полчаса в ушах звенит.

— Устала.

Он посмотрел внимательнее.

— Голова болит? Может, поешь?

— Тиш, я полвечера ела.

— Ну и что. Вдруг опять проголодалась.

Яга улыбнулась. Тихон подошёл, обнял её за плечи, и она чуть было не рассказала ему всё: про улицу, про каменные дома, про то, как привычный мир на мгновение отодвинулся, словно занавеска. Но представила, как это прозвучит вслух, и передумала.

— Всё нормально. Про Самайн думаю.

— Опять Истоки? — Тихон хмыкнул. — Ну, захочешь, сходим. Посмотрим, что там Свентовит устроит. А начнёт чудить, разберёмся.

— Ты и с древними богами разбираться собрался?

— А что? Я его с Буяна приволок, поставил как положено. Пусть теперь ведёт себя прилично.

— Тихон, ты невозможный человек.

— Зато твой.

Он поцеловал её в висок и ушёл закрывать сарай. Яга осталась у окна. Ночь легла на Белолесье, над лесом висела большая бледная луна, а вдалеке, за чёрными кронами, едва угадывалась макушка холма Свентовита. Всё было привычным, тихим и настоящим. Яга провела ладонью по оконной раме, и на одно короткое мгновение ей почудилось, что под пальцами не дерево, а холодный мокрый камень. Она отдёрнула руку. Обычная рама: тёплая, чуть шершавая, с маленькой трещинкой у угла.

— Ну вот ещё, — пробормотала Яга. — Только этого мне не хватало.

Избушка за окном тихонько переступила с ноги на ногу, словно соглашаясь. Яга задёрнула занавеску. Впервые за долгое время ей не хотелось знать, что будет завтра.

Глава вторая. Наваждение

Утро началось с того, что Тихон нашёл топор. Тот лежал в сарае под аккуратной охапкой берёзовых поленьев, лежал вызывающе спокойно, будто последние три дня не заставлял хозяина переворачивать всё хозяйство вверх дном, подозревать соседей и всерьёз подумывать о том, чтобы расспросить Лешего. Последнее Тихон считал крайней мерой: Леший, может, и знал, куда делся топор, но разговор с ним неизбежно растянулся бы на полдня и закончился бы просьбой починить изгородь, разогнать кабанов или рассудить очередную лесную тяжбу о том, чей это был жёлудь.

Тихон вытащил топор, повертел его в руках и с выражением глубокого личного разочарования произнёс:

— Вот зараза.

Яга, проходившая мимо сарая с корзиной для яблок, остановилась в дверях.

— Кто?

— Топор.

— Что он натворил?

— Нашёлся.

— И ты недоволен? Три дня искал, а теперь ругаешься. Никакой благодарности судьбе.

За годы совместной жизни Тихон научился различать на лице жены несколько разновидностей сарказма. Нынешняя означала, что Яга всё прекрасно понимает, но упускать случай поиздеваться над мужем не собирается.

— Я тут три раза искал, — сообщил он.

— Под поленьями?

— В сарае.

— Ну вот. А Царь-девица свой меч до сих пор ищет. Под гостевой кроватью уже посмотрела, теперь, говорит, на очереди все остальные.

— Яга, ты за яблоками шла или мужа воспитывать?

— Одно другому не мешает.

— Тогда воспитывай по дороге. Мне дрова колоть.

Он подхватил несколько поленьев и пошёл к колоде, а Яга проводила его взглядом и улыбнулась. Тихон двигался привычно, уверенно, без лишней суеты, и всё, что требовало крепких рук, терпения и здравого смысла, рядом с ним как-то само собой становилось проще. Даже к древним богам он подходил с той же меркой: стоит ровно, не заваливается, значит, порядок. Наверное, поэтому рядом с ним Яге всегда было так спокойно. И наверное, поэтому вчера вечером она ничего ему не сказала. Тихон, конечно, выслушал бы, он всегда выслушивал. Но потом непременно начал бы действовать, а что делать с улицей, которая появляется и исчезает посреди горницы, Яга пока не представляла и сама.

Она поправила корзину на локте и решила считать вчерашнее переутомлением. В конце концов, ведьмы тоже люди. Почти. Имеют право уставать и временами сомневаться в собственном рассудке, особенно после целого вечера в обществе Кикиморы. Яга потянулась к яблоку на нижней ветке яблоньки и вдруг почувствовала, как земля чуть качнулась под ногами, словно палуба. Она постояла, прислушиваясь к себе, но головокружение прошло так же быстро, как накатило.

— Что за.., — пробормотала она.

Избушка, дремавшая у крыльца, заинтересованно повернулась к ней всем корпусом. На крыше тем временем устроилась ворона и деловито выдёргивала из-под стрехи сухой мох, явно для собственного строительства.

— Эй, пернатая! — прикрикнула Яга. — Совесть есть?

Ворона уставилась на неё так, будто впервые слышала о существовании подобного органа. Избушка возмущённо встряхнулась, ворона съехала по скату, отчаянно забила крыльями и скрылась за деревьями, осыпая двор сердитыми замечаниями. Яга рассмеялась, похлопала Избушку по тёплому бревенчатому боку и пошла в дом. Осеннее солнце пробивалось сквозь редеющую листву, пахло свежими дровами и вчерашними пирогами, мир стоял на своём месте, и Яга намеревалась проследить, чтобы он там и оставался.

У мира, как вскоре выяснилось, были свои планы.