Последний лоскут тишины

Мила взяла в руки телефон, написала в заметке лишь имя «Виктор», но пальцы замерли, оставляя запотевший след на холодном стекле. Мысль не формулировалась. Существовало только ощущение: вибрация в грудине, сухость во рту и бешено стучащее сердце под рёбрами.

Она не могла отвести взгляд от экранов — движения Виктора были гипнотизирующими, заряжающими, они сковывали сознание.

Пот струился по его телу, оставляя тёмные следы на измятой ткани футболки. Она чувствовала, как её собственное тело отзывается на его сценическую мощь, на его тотальную самоотдачу.

Когда напряжение достигло апогея, Виктор, весь блестящий от пота, сорвал с себя футболку. Стадион взорвался. Широкие плечи, напряжённая спина. Мила видела её расслабленной под горячими камнями — теперь каждое движение отзывалось у неё в груди. На гигантских экранах, обрамляющих сцену, проступили детали: рельеф его мышц, вздымающаяся грудная клетка, каждая вена на руках, подсвеченная прожекторами.

Зрительницы заходились в неистовых криках, их голоса сливались в единый, необузданный хор, где животная похоть смешивалась с восхищением, с поклонением.

Это было зрелище чистой, первобытной силы, эстетика мужского тела, открытое приглашение к фантазиям. Мила почувствовала, как сбилось её дыхание. Её тело медленно двигалось в такт музыке, растворяясь в ней. Она взглянула на заметку на экране — палец сам соскользнул по клавиатуре и имя Виктора исчезло. Остался белый светящийся экран. Она занесла руки над головой, ощутила горячий воздух кончиками пальцев — плотный, живой, как его дыхание.

Сцену залил красный свет. Виктор запел о контроле, о подчинении в игре страсти. Взгляд скользил по залу, бёдра двигались в медленном, гипнотическом ритме. Мила почувствовала, как низ живота подхватил этот пульс. Она сглотнула — во рту пересохло. Он улыбался, дразня, заигрывая с тысячами глаз, но особенно — с теми, кто был готов сгореть от его внимания.

Это была та самая улыбка, что мелькала уголком рта в гримёрке и тут же исчезала. Теперь она была желанным товаром. Ямочка на щеке, манящий жест в зал — всё это было частью тщательно выстроенного спектакля, который завораживал своей откровенностью и чувственностью. Он играл с ними, как кот с мышью, но в этой игре не было злобы, только неистовое, магнетическое влечение, которое он, казалось, испытывал ко всем сразу.

Слова текли, обволакивали, возбуждали. Они рисовали картины, от которых кровь бежала быстрее по венам. Мила чувствовала, как сама становится частью этой огромной, жаждущей толпы, как её тело откликается на эти откровенные, прямые, пронизанные желанием импульсы. Это было больше, чем концерт. Это был ритуал — коллективное погружение в первобытные страсти, где Виктор был верховным жрецом.

Гитара Никиты вгрызлась в толпу рычащим, рвущим риффом, который перебил чувственный бит на самом пике. Свет из красного стал мертвенно-белым. Тяжёлые, низкие аккорды сотрясали землю.

Виктор сменил маску. Его взгляд стал глубже, проникновеннее, но в нём появилось что-то новое — отчаяние. Движения стали более резкими, лишёнными прежней плавности, словно он боролся с тенями, которые сам же и создал. Песни о любовных утехах, о тёмных желаниях, уступили место куда более резкой, горькой правде.

(сейчас играет: Взрыв тишины - Идиот)

«И я был идеальным!Но ненастоящим.Я верил, что такЗавоюю любовь.Вы сами создалиЖуткого монстра.Но пора признатьЭто я!Я сам виноват!»

Зал подхватил слова песни, но Миле показалось, что только она одна среди этой многотысячной толпы понимает это признание, эту исповедь.

Его голос надломился, стал хриплым, но от этого ещё более честным. На гигантских экранах, обрамляющих сцену, — его лицо. Глаза, увеличенные в сотни раз, смотрели в зал, и в них была только тихая, вселенская пустота. Та самая, в которую он смотрел, когда говорил в ресторане «Я — продукт». Он обнажал душу, прямо на сцене, выставляя свои страхи и сомнения на потеху публике. Но Мила, к своему ужасу, видела не монстра, а только сломанного мальчика из песни «Туман», который так и не вырос.

Она почувствовала глубокую, болезненную симпатию. Не к звезде, а к человеку, оказавшемуся в ловушке собственной славы, ищущему выход, пусть даже через такую горькую, исповедальную песню. Он был реален в этот момент, более реален, чем когда-либо за этот концерт. Его сексуальность, его желание — всё это было частью игры, но эта песня была вырвана из самой глубины его существа.

И словно этого было мало, Виктор запел следующую песню:

(сейчас играет: Взрыв тишины - На краю)

«Я очень многоТерял и не находил,Последний огонёкПогас в моей груди»

Зал запел стройным хором, когда он убрал микрофон от лица:

«На краю,Стою я на краю.Мне не больно,Мне всё равно.На краю,Стою я на краю.Мне не больно,Я готов»

Она смотрела на экраны — и видела, как пот стекает по его скулам, как дрожат руки, вцепившиеся в микрофон. В каждом движении, в каждом выдохе читалась усталость — он отдал всё, что мог, все свои силы, всю свою страсть, всю свою боль. Его тело, такое совершенное в своей физической мощи, теперь казалось хрупким, истощённым. Он дрогнул, когда последний аккорд затих, растворяясь в взрывном крике поклонников.

Эта песня — реквием. Реквием по той жизни, которую он прожил, по той роли, которую сыграл. Реквием по самому себе, звезде, чей свет угасает. Не конец тура. Не триумф. А прощание. Он пел не для публики, а для себя, подводя итог, сжигая мосты.

Толпа не унималась, ревела: «Вик-тор! Вик-тор!».

Сцена погасла на несколько мгновений. Фанаты рванули вперёд, ближе к Виктору, словно они хотели разорвать его на мелкие куски, оставив себе памятный сувенир.

И вдруг луч, одинокий, яркий, снова выхватил его на сцене. Он приложил ко лбу ладонь, пытаясь загородиться от яркого света. Мила видела на его лице улыбку — широкий, победный оскал жреца, окидывающего стадо. На секунду Миле показалось, что её обманули, обыграли в напёрстки. Ком подступил к горлу, во рту, на кончике языка, появилась кислинка.

Он снова поднёс микрофон к губам, его тяжёлый выдох отозвался в колонках.

— Ещё? Вы хотите ещё?

Толпа взревела, ещё сильнее прижалась к сцене. Зазвучали аккорды финальной песни. Виктор сиял от восторга. От того пустого человека не осталось и следа. Толпа запела вместе с Виктором, слившись в едином порыве:

(сейчас играет: Взрыв тишины - Взрыв тишины)

«Взрыв тишины!Наши голоса — одна стена!Взрыв тишины!Больше нет «я»... есть только МЫ!»

В груди у Милы сплёлся тугой, болезненный клубок — восторг, ярость, предательство — всё сразу, не различить. Это было не просто восхищение или страсть, это было сопереживание. Виктор прошёл полный круг: от триумфального тура, от обожания толпы, от демонстрации своей физической силы и сексуальности — до признания собственной нереальности, а затем снова — воскрешения в роли мессии, вводящего толпу в экстаз единства.

Сколько масок он сменил? И видела ли она его настоящим хотя бы раз? Может, когда его руки дрогнули, а взгляд стал пустым? Когда вместе с маской обольстителя он снял с себя кожу, а затем скрыл окровавленный череп, прибив к нему маску «единения с толпой»?

Она потянулась вперёд и прокричала: «Есть только мы!»

И в этот миг, сквозь рёв толпы, ей показалось, что его взгляд, острый, как лезвие, на долю секунды выцепил именно её в море лиц. И в нём не было ни благодарности, ни восторга. Было лишь молчаливое, беспощадное: «И ты тоже.»

Глава 12

АКТ II

Точка в конце статьи была поставлена ровно в три утра воскресенья. Письмо в редакцию, текст, фотографии. Дальше оставалось только ждать правки.

Мила рухнула на диван и окинула гостиную взглядом. Комната казалась ей чужой. Цветок на окне успел увянуть и сбрасывал лепестки один за другим на пыльный подоконник. Часы размеренно тикали над головой. Глаза резал мигающий свет полуживой лампочки в люстре.

И тишина… Осязаемая, обволакивающая, как тонкий, но прохладный шёлк.

Несколько часов назад она стояла посреди ревущей толпы, ощущая под ногами дрожь ритма, утопая в океане света, звука и тысяч сердец, бьющихся в унисон с песнями группы «Взрыв тишины». Этот водоворот, этот вихрь энергии, который несли в себе Виктор и вся группа на сцене, сейчас казался нереальным, миражом. Мила, уже не как профессионал, не как журналист, а как простой человек погрузилась в него с головой. Она видела, слышала, ощущала всем телом — восхищение, адреналин, почти пьянящую сопричастность. А теперь — вот она, одна, лежит на диване и бесцельно смотрит в потолок. Её дом теперь был похож на ловушку. Слишком тихую. Слишком пустую. Слишком одинокую. После гула стадиона, после тысяч голосов, после него — эти стены давили.

«Восторженная», — подумала она, вспоминая, с какой тщательностью подбирала каждое слово, чтобы это сияние, этот неукротимый дух группы, эта харизма Виктора, наконец, нашли отражение в тексте. Задача была выполнена. Строго по техническому заданию.

Но остался договор. Ещё одна статья. Та, что требовала совершенно иной правды. Той, что не кричит со сцены, не сверкает под софитами, а прячется в полутонах, в недосказанности, во взглядах. Статья о Викторе. О настоящем Викторе, а не о фасаде рок-идола. И вот тут-то и начинались сложности.

Она пыталась думать о статье, о Нине, о фактах. Но мозг, перегруженный впечатлениями, выдавал только обрывки: ослепительные всполохи света, удар баса в грудь, его взгляд: «И ты тоже», вкус крови во рту. Она подняла руку, коснулась пальцем губы — порез от струны Виктора всё ещё саднил.

Она проверила телефон. Сообщение от Димы: «Ну как тебе “Взрыв тишины”? Вся лента в видео с концерта. Я так жалею, что туда не попал. Кажется, это было круто!»

Мила проверила свой аккаунт. Алгоритм тут же подсунул ей запись стрима с концерта. Размытая, запотевшая картинка, возгласы толпы, музыка, которая давила динамики.

Следующее видео: знакомая парковка для персонала. Камера дрожала, девушка за кадром всхлипывала от счастья. Виктор вышел из служебных дверей — причёсанный, спокойный, в черном пальто поверх простой футболки. В одной руке бутылка пива (или виски? с такого ракурса не разобрать), в зубах — сигарета. Он не позировал. Просто шёл — усталый, разгорячённый, слегка покачиваясь. Но когда увидел толпу, остановился.

И Мила замерла.

Она никогда не видела его курящим. Ни разу за все три дня — ни одной сигареты. А тут — он спокойно затягивался, прикрывал глаза на долю секунды и расслабленно выдыхал струйку дыма.

«Контроль лейбла перед концертом? Даже такие привычки? Или это способ сбросить напряжение?» — мозг Милы продолжал изучать Виктора.

Девчачий писк из динамика:

— Ви-и-ик! Сюда-а-а!

Виктор сделал несколько шагов навстречу, щурился от вспышек, но улыбался. Искренне. Широко. Остановился у ограждения, и толпа взорвалась.

Кто-то протянул плакат — он расписался. Подмигнул.

Медленно перевёл взгляд по лицам. И Мила вдруг поняла: он знает, как смотрит. Знает, что этот взгляд делает с ними. Он был хищником, который вышел на охоту.

Девушка, протянувшая плакат, замерла под этим взглядом. Он промурлыкал: «Спасибо, что пришли». И на его щеке появилась ямочка.

Мила смотрела на экран и чувствовала, как внутри всё холодеет.

Она видела этот взгляд на сцене, но на неё он так никогда не смотрел. Ни разу.

А эти девушки… они сейчас горели под его взором.

Он махнул рукой и пошёл к машине. А видео всё сыпались. Новые и новые. С одним и тем же взглядом. И всё тем же «спасибо, что пришли».

Мила отложила телефон.

«Вот оно как, — прошептала она в темноту. — На них он смотрит так, что плавится экран. А на меня…»

Она не договорила. Потому что не знала, чего в этом больше — обиды или облегчения.

Мила с усилием поднялась и бесцельно зашагала на кухню. Коснулась прохладного стекла окна. За ним — город, равнодушный, спящий, не подозревающий о том, что в нескольких кварталах отсюда отгремел концерт, изменивший, пусть и на пару часов, жизни тысяч людей. А она? Её жизнь застряла между двумя мирами: миром глянцевых отчётов о концертах и миром, где живёт та самая, неудобная правда. Мысли неумолимо возвращались к нему. К Виктору и его просьбе рассказать эту «правду».

Она вернулась в гостиную, села за ноутбук. Открыла папку «Концерт». Нажала на первый попавшийся ролик, снятый на телефон. Звук был ужасен, картинка тряслась. Но этого было достаточно. На экране мелькало его лицо, которое несколько часов назад проецировали на гигантские табло. Она выкрутила громкость на максимум — дешёвые динамики ноутбука захрипели, наполняя комнату искажённым рёвом толпы и приглушёнными аккордами.

Под свистящий звук, Мила достала блокнот, открыла его и на чистой странице написала: «Настоящий Виктор — это...»

И замерла. Ручка зависла над бумагой. В голове проносились образы: сломленный в гримёрке, рычащий на сцене, пустой в финале и властный на анкоре. Какой из них настоящий? Или настоящий — тот, кто может быть всеми сразу? Она с силой надавила на ручку, оставив на бумаге жирную, бесформенную кляксу. Затем стала обводить её снова и снова, пока чернила не просочились на следующую страницу.

Телефон на столе завибрировал. Мила схватила его в руки.

Сообщение. От Никиты:

«Почему не осталась на афтепати?»

Быстрый ответ:

«Работа. Статья.»

Через секунду:

«Обязательно прочту, от ребят привет!»

Мила отбросила телефон, не написав ничего в ответ. А чего она ждала? Сообщение от Виктора? Его благодарности за то, что она смогла его успокоить перед выходом на сцену? Понял ли он вообще, что его слова «Вытри кровь с лица» совсем не то, что она ожидала услышать… Нормальные люди не отвечают так на искреннюю заботу. Но можно ли назвать Виктора нормальным? Нет, совсем нет. Мила покачала головой, увязнув в собственных мыслях.

Она снова взглянула на кляксу. Статья о Викторе должна быть не просто разоблачением, а глубоким, возможно, даже трогательным портретом. Но как облечь вот это её ощущение — его усталость под улыбкой, его тоску в глазах, когда он думал, что его не видят — в текст, который не превратит Виктора снова в товар? Ей нужно было придумать угол, найти сюжет, который бы зацепил не только фанатов, но и широкую публику. Может, история о том, как тяжело быть настоящим в мире фальши?

«Но чтобы рассказать его историю… нужно найти её. Найти Нину в нём», — мелькнуло у неё в голове. И это было не метафорой.

Она открыла сохранённые статьи и фотографии Нины и Виктора. Тяжёлый взгляд её тёмных глаз, слишком крепкое объятие. Рука в руке. Мила видела те верёвки, которыми Нина удерживала Виктора в их извращённой игре. И его глаза. Мила приблизила изображение — красные от вспышек или от удушья. Он считал себя живым с ней и умер, когда её не стало. Но на самом деле, она как удав, медленно ломала кости своей добычи. Связь — очевидная, физическая, навязчивая, пахнущая мятой.

В ноздрях она чётко ощутила этот аромат, и желудок свело. Погасив позывы, Мила открыла новый черновик на ноутбуке. Для себя. Для него. Вверху страницы она написала одно слово:

«СИМБИОЗ».

А ниже, почти не думая, вывела первое, что пришло в голову:

«Нина не любила его. Она инкапсулировала его. Сделала своей личной любовной катастрофой. А он принял эту катастрофу за судьбу. За вознесение. И когда она ушла, от него осталась только зияющая пустота в форме человека. И эта пустота теперь поёт на сцене. А зрители аплодируют той дыре, что она в нём оставила.»

Мила перечитала написанное. Красиво. Поэтично. Жалостливо. Но где здесь Виктор? Потерянный мальчик, который…

Она закрыла файл и открыла поисковик. Вбила запрос: «Удушение струной. Криминалистика».

Экран выплюнул десятки ссылок на жуткие фото и сухие отчёты. Характерные борозды на шее. Сила натяжения. Время, необходимое для смерти: 3-4 минуты.

Мила посмотрела на свои руки, которые гладили его пальцы. Пальцы музыканта. Сильные, жилистые, способные зажимать баррэ часами. Натянуть струну так, что она разрежет кожу на шее.

В гримёрке она видела его слабость. Но что, если эта слабость — лишь откат после силы? Той самой силы, которая нужна, чтобы убить?

Сердце Милы пропустило удар. Она не спасительница. Она — журналист.

Алина сказала: «Он ревновал её к каждому столбу».

Алина сказала: «Как ни в чём не бывало».

— Я должна знать точно, — прошептала она в тишину комнаты. — Не «почему он страдает», а «что именно он сделал».

Если он убил её, чтобы освободиться…

Она захлопнула ноутбук, отрезая себя от романтических иллюзий. Завтра она пойдёт в редакцию. И она будет копать. Не под Нину, а под «Виктора Лютого».

Успех. Именно это слово витало в каждом углу, в каждом взгляде, в каждом приветствии, когда Мила села за свой стол в редакции «Конструктива». Статья о группе «Взрыв тишины» выстрелила. Она появилась не только в еженедельнике, чьи страницы всегда были её профессиональным полигоном, но и в новом направлении — диджитал-издании, где цитируемость теперь билась на зависть всем. Мила была на коне.

За окном, сквозь призму пыльных стёкол, расстилался обычный городской пейзаж, но для Милы он сегодня сиял. Она чувствовала себя властелином слов, повелительницей нарративов, тем, кто создаёт реальность из строк и смыслов. Но за этим сиянием, в глубине сознания, предчувствием, холодным ознобом, таилось другое. Сложное. Неприятное. Неизбежное. Статья о Викторе.

Звонок от главного редактора, Александра Петровича: «Мила, подойди, пожалуйста, ко мне. Есть серьёзный разговор.»

Мила вошла в кабинет. Лицо Александра Петровича казалось уставшим, меж бровей залегла глубокая морщина. Перед ним на столе аккуратно лежал новый номер «Конструктива», её статья на развороте.

— Мила, — начал он, потирая виски, — твоя статья про группу. Отлично. Хорошая работа. Но у меня к тебе есть один вопрос. Мне звонил менеджер «Взрыва тишины», Константин Дмитриевич. У нас с ним был интересный разговор — оказывается, моя журналистка на испытательном сроке собирается написать материал про Виктора Лютого…

— Я могу объяснить, — перебила начальника Мила.

— Давай. — Александр Петрович поправил очки на переносице и скрестил руки на груди.

— Дело в том… — Мила пыталась подбирать слова. — Я согласилась на статью о Викторе, чтобы понять…

— Ты согласилась? Не спросив у меня?

— Позвольте… Я работаю над материалом самостоятельно…

— А дальше? Кому ты её хочешь продать? «Конструктиву»?

— Нет. Никому. Выложу в интернет или, может быть, запишу видео.

Александр Петрович хмыкнул.

— Дело в том, что когда я готовилась к пресс-конференции, я нашла в жизни Виктора один очень интересный эпизод.

— И?

— Пожалуйста, просто выслушайте меня.

— Слушаю, — начальник снял с носа очки, откинул их на стол и устроился глубже в своё кожаное кресло.

Мила закрыла дверь в кабинет, присела на край стула. Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Она не могла отступить. Она решила выложить все карты на стол, пусть даже это означало конфликт с человеком, которого она уважала. Она говорила долго, перескакивая с темы на тему, но сохраняя одну единственную мысль:

— Александр Петрович, Виктор — измученный человек, в пограничном состоянии. Я почти уверена, что пять лет назад он убил свою девушку, — закончила она свой рассказ о трёх днях, проведённых внутри машины под названием «Взрыв тишины».

Главный редактор смотрел на неё, и в его глазах читалось недоверие.

— Мила, достаточно скоропалительные выводы. Одни твои ощущения. Ты опять стремишься совершить огромную ошибку. Доказательства? Хоть что-то? — его голос был тихим, уставшим.

— Доказательств нет, — выдохнула Мила. — Никаких. Только слова его стилистки, о том, что Константин Дмитриевич вмешался в ход следствия. Ничего, что можно было бы дать в печать и сказать: вот это — факт.

Она смотрела на него, пытаясь передать всю глубину того, что чувствовала всем своим существом, каждой клеточкой. Как хищник чувствует свою жертву — иррациональное, но неоспоримое чувство.

— Я это чувствую, — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Я знаю. Видела его глаза. Его руки. Его напряжение. Это не человек, который скорбит. Это человек, который скрыл свою самую страшную тайну. Он убил её, Александр Петрович. Почти наверняка. И чтобы добраться до этой правды, добраться до него, я пообещала, что выпущу статью о нём.

Редактор отвернулся, посмотрел в окно. Его плечи опустились. Казалось, за эти несколько минут он состарился на десять лет.

— Мила, в нашей профессии нельзя строить обвинения, основываясь на чувствах. Нам нужны факты. Конкретные, уловимые, проверяемые факты. Я не могу, как твой редактор и твой наставник, позволить тебе выпустить такой материал. Это будет чистая спекуляция. Оговор.

Он снова повернулся к ней, его голос приобрёл деловой, отстранённый тон.

— Я не могу рисковать изданием, репутацией, всеми нашими людьми из-за того, что ты «чувствуешь». Принеси мне доказательства, восстанови свою связь с прокуратурой. И мы подумаем, стоит ли игра свеч. И мой тебе совет: не скатывайся в интернет-расследования, это путь в никуда.

Мила почувствовала, как её сердце сжимается от разочарования и бессилия. Она боролась, верила, хотела докопаться до истины, но упёрлась в стену. Стену прагматизма, страха и отсутствия улик.

— Но… — попыталась возразить она.

— Никаких «но», Мила, — перебил он, поднимая руку. — «Конструктиву» это сейчас не нужно. Ты хочешь копать дальше? Хорошо. Копай. Но это будет твоя личная инициатива, в твоё свободное время. На твоих условиях. Сейчас же, у тебя новое задание — презентация новой выставки художника Даванковского. А этим… этим твоим «чувством» займись, когда у тебя будет свободная минута или, когда ты найдёшь хоть крохи доказательств.

Он встал, давая понять, что разговор окончен. Выходя из кабинета, она чувствовала, как тяжесть неподтверждённого знания давит на неё с удвоенной силой. Мир, который ещё полчаса назад казался ей открытым, теперь предстал лабиринтом, где каждый шаг требовал не интуиции, а улик.

Мила рухнула за свой стол, проверила сообщения на телефоне.

«Подруга! Видела тебя на фото с Виком у стадиона! Ты его хотя бы потрогала?!» — короткое голосовое от восторженной Иры заставило Милу улыбнуться.

«Потрогала». Как просто. Да, она его «потрогала» и теперь не могла забыть его холодные, дрожащие пальцы. И уже не сможет забыть, как это — быть единственной, кто видел его настоящим, в тот момент, когда он лежал на полу в гримёрке.

«Восстановить связи с прокуратурой. Хорошо.» — возник голос разума, утопающий в тяжёлых чувствах. Она быстро, не думая, набрала номер своего бывшего жениха. Не успела она прочистить горло, как на другом конце раздался знакомый, почти забытый голос:

— Милочка, дорогая, только о тебе вспоминал. Поздравь меня с повышением. Я теперь прокурор округа.

«Мудак» — хотела сказать Мила, но улыбнувшись в трубку произнесла:

— Поздравляю, Ваня. Может встретимся, обмоем это дело?

— А почему бы и нет, если ты настаиваешь? Выбирай ресторан, а я время. Сегодня в восемь?

— Хорошо. Давай в... наше место. Давно там не была.

— Отлично. Встретимся вечером. А пока, долг зовёт, мы тут немного празднуем уже.

«Всё такой же напыщенный индюк.»

— Хорошо, до вечера.

Она повесила трубку, услышав очередной тост в честь своего бывшего. Подняла взгляд и увидела перед собой охапку белых роз.

— Милана Королёва? — раздался голос из-за роз.

— Да.

— Это Вам, распишитесь, пожалуйста. — Из-за букета появилась рука с маленьким планшетом и стилусом.

— Спасибо, а от кого это? — Мила быстро черканула свою подпись по экрану.

Курьер, взгромоздив огромный букет в руки Милы, ответил:

— Там есть записка, всего хорошего.

Мила быстро открыла конверт.

«Спасибо за отличную статью. И за моё ёмкое описание — “ангелоподобный”.

В пятницу открытие выставки Даванковского. Буду рад видеть тебя там. Составь мне компанию, если не боишься сплетен.

Никита.»

Она поднесла записку к носу, как делала раньше с любовными посланиями. Никакого запаха, кроме типографской краски и лёгкого аромата роз. Никакой интимности. Чистый, деловой флирт.

Она положила записку в карман. На вечер у неё была назначена одна игра — с прокурором, а на пятницу — уже совсем другая.

Глава 13

— Я им сразу говорил, что лучше написать «чистосердечное», но они не послушали. А мне… а мне что? Хозяин-барин. — Ваня пожал плечами, одним махом допил шот клюквенной настойки и похлопал себя пальцами по плечу. — Звёздочку на погоны!

Он проследил взглядом за своими пальцами и тут же посмотрел на Милу раскрасневшимся лицом, в поисках одобрения.

Мила отпила коктейль и поморщилась от его крепости.