Последний лоскут тишины

Мила поднялась с дивана, подошла к двери.

— Если хочешь, можем с тобой поболтать об этой огромной машине «Взрыв тишины» утром перед концертом, — сказал Никита ей вслед. — Посидим спокойно за чашечкой кофе. Я готов помочь обойти запреты.

Мила пожала плечами и выдавила из себя:

— Отличная идея.

Ни да, ни нет.

Она снова вышла в просторный, тёмный коридор и зашагала, чтобы заглушить нарастающий ворох вопросов в голове. В поисках Виктора, в поисках хоть какого-то смысла.

Из-за матовой стеклянной двери донёсся звук — глухой выдох, будто там кого-то ударили в живот, и воздух вышел против воли. Её собственное дыхание перехватило.

Она приоткрыла дверь, не скрипнув, и мир сузился до узкой щели.

В полумраке, в луже жёлтого света, Виктор лежал лицом вниз на кушетке. Белое полотенце на бёдрах. Его кожа лоснилась, отражая свет масляными бликами на напряжённых валиках мышц вдоль позвоночника.

Молодая девушка с безразличным, сосредоточенным лицом жрицы взяла из жаровни камень — вулканически-чёрный, гладкий. От него исходила видимая дрожь горячего воздуха. Она без колебаний положила его прямо на впадину, на поясницу Виктора, туда, где позвоночник уходил под полотенце.

Мила почувствовала, как у неё свело живот — не от туго затянутого поясного шнура, а от чего-то внутри.

Девушка надавила всем весом камня и своего тела — с губ Виктора сорвался стон. Длинный, низкий, вытянутый из самых тёмных, запертых уголков тела.

Музыка была еле слышна. Она переплеталась со звуком скольжения масла под камнем, прерывистым, тяжёлым дыханием Виктора и тихим, влажным звуками работы женских рук. Камень скользил вдоль его позвоночника, останавливался на лопатке, вымешивая мышцу, потом медленно сползал в сторону, к подмышечной впадине.

Его тело не сопротивлялось. Оно поддавалось, прогибалось, отзывалось. Каждый новый стон, каждый вздох становился диалогом между болью и мастерством, между давлением и ослаблением. Она видела, как дрожат его кончики пальцев на ногах. Как напрягаются икроножные мышцы, а потом сдаются. Он был обнажён до голого нерва, и этот нерв пел для Милы. Только для неё. Потому что девушка-терапевт, ничего не слышала. Она просто делала свою работу.

Когда массажистка собрала камни обратно в жаровню, кожа на его спине была густо-розовой, в некоторых местах почти пурпурной. Девушка накрыла его свежим пушистым полотенцем и вышла.

Мила отпрянула от двери, но было поздно. Их взгляды встретились. Мила, с лицом, пылающим от стыда и возбуждения, которое она не смела назвать, и массажистка с каменным, профессиональным видом. Та медленно прижала указательный палец к своим губам и скрылась в другой комнате, оставив Милу одну в коридоре, перед закрытой дверью. За ней лежал он — разобранный на атомы. Виктор был раздет дважды: сначала — её вопросами, теперь — её взглядом. И ни в том, ни в другом случае он не давал согласия. Но позволил.

Мила постояла в коридоре с минуту, не сводя немигающего взгляда с ручки двери. Откинула выбившуюся прядь с лица и вошла к Виктору.

— Можно? — шёпотом спросила она.

Он повернулся на бок, придерживая полотенце на бёдрах и кивнул.

— А что это за массаж такой? — Мила прикрыла за собой дверь.

— Ты же видела, — тихо сказал Виктор, не сводя с неё глаз. В полутьме они казались тёмными, почти чёрными.

— Видела, — Мила прикусила губу.

— Температура камней расслабляет каждую мышцу. Самую глубокую, недоступную для обычного массажа.

— Но они же горячие. Камни?

— Да.

— Больно, наверное?

— Да.

— И… тебе это нравится?

— Это… да.

Мила дёрнула плечами. Виктор дрогнул уголками губ.

— На самом деле всё не так страшно, как кажется. Пока сама не попробуешь, не поймешь, что это такое.

— Я… Я не люблю боль. Даже гипотетическую.

Виктор промолчал.

— А ты… — Мила запнулась. Она не решалась задать вопрос о его отношениях с Ниной, о том, что именно он искал в боли, которую она причиняла ему. — Ты чувствуешь себя лучше, после такого… массажа?

— Да.

— Для тебя это ритуал? Перед заключительным концертом? — Щеки Милы вспыхнули, а в голове снова пронеслись слова, произнесённые Ниной на записи: «Тайный ритуал для нас двоих».

— Ритуал? Интересное слово ты подобрала. Нет, это просто массаж. — Виктор снова лёг на живот. Его полотенце скользнуло вниз, обнажая впадины у копчика.

Мила попятилась назад и, ничего не сказав, ринулась в коридор.

Она вернулась в раздевалку, скинула халат и вышла из спа-зоны.

Быстро поднялась в свой номер, достала маникюрные ножнички и разрезала тугой узел на шнуре. Она вздохнула полной грудью, расслабилась, рухнула на кровать.

Несколько минут она тяжело дышала, смотря в потолок. Но мозг снова принялся за работу.

Она пыталась сопоставить то, что уже знает из текстов песен с тем, что она услышала и увидела за эти дни. Виктор, Нина, третий альбом — переломный, развилка, куда пойдет звук группы. Смерть Нины и возврат к «настоящему звучанию», но в этом «настоящем звуке» Виктор стал тонуть.

Мила обхватила подушку руками, прижала её к животу и перевернулась на бок.

Для Никиты — влияние Нины на Виктора было лишь ходом в бизнесе, для Виктора — чем-то гораздо большим. Он сам её «сломал», разрушил. И теперь Виктор тонет, терпит своё положение куклы до истечения контракта.

Мила прижала колени к груди, вдавив край подушки в шею.

«Но почему? Почему он сам это сделал? Что стало триггером? Почему она сломалась? Почему Нина “ушла в ту ночь”?»

Она встала, подошла к окну. Где-то вдалеке горели огни пустого стадиона, где завтра взорвётся тишина и заполнится его криком, а после — пустота.

Глава 10

Утро перед концертом. Воздух в ресторане отеля был наэлектризован усталостью, немой паникой и железной решимостью. Команда «невидимок» — звуковики, световики, ассистенты — сидели сгорбленные над тарелками, они наполняли себя не едой, а последними каплями тишины перед грохотом. «Последний рывок», как сказал Виктор.

Мила прошла мимо их столов, ловя обрывки разговоров о проводах, частотах, батареях для радиомикрофонов. Её собственная голова была чиста и пуста, как вымытый до скрипа стакан. Ночные вопросы о том, что послужило триггером разрыва отношений и смерти Нины не находили ответа.

Она подсела к Леле и Феде и принялась вяло ковырять вилкой яичницу, которая казалась ей пластиковой.

— ...и будут висеть на его заднице, как наполненный подгузник, — доносилось до неё. Леля кивнула Миле, не прерывая тирады. Федя ел овсянку. Мир продолжал вертеться вокруг штанов Марка, словно ничего важнее в этот миг не существовало.

— Готовитесь? — вклинилась Мила. Её собственный голос прозвучал глухо и чуждо.

— Да какой там. Шоу на тридцать тысяч, а Марк штаны менять не хочет...

Мила кивала, сканируя зал. Никиты не было. Виктора — тем более. Константин сидел в дальнем углу с планшетом и с кем-то в очередной раз говорил по телефону.

— ...И напишешь ли вообще? — вопрос Лели заставил её вздрогнуть.

Леля смотрела на неё с неподдельным любопытством. Она не знала, что Мила тащит на себе груз вчерашних откровений.

— Мои наброски про команду... одобрили, — выдавила Мила, возвращаясь к безопасной, профессиональной роли. — Так что если у вас есть закулисные фото...

Леля тут же уткнулась в телефон. Фотографии внутренней «кухни» — это было просто, понятно. Не имело отношения к Нине, к сломанному взгляду Виктора в гримёрке. Мила смотрела, как Леля листает галерею, и чувствовала, как пропасть между её знанием и этой нормальностью становится всё шире и страшнее.

Женя влетела в зал ресторана, её глаза метнулись по столикам, нашли Милу. Она рванула к ней, поправляя на ходу свитер.

— Ты что тут делаешь? Тебя ждут наверху! Ты не видела сообщение?

Мила судорожно схватилась за телефон. В ворохе ночных писем с правками и согласованиями пропустила короткую, деловую строку от Жени: «Завтрак с группой. 9:00. Ресторан на крыше. Обязательно.»

— Не тупи, — выдохнула Женя, уже хватая её за локоть. — Всё расписано по минутам. Бегом!

Мила подскочила, бросила взгляд на Лелю с Федей — те смотрели с удивлением — и позволила Жене потащить себя к лифтам.

Контраст ударил по нервам, как медиатор по натянутой струне.

Ресторан на крыше дышал наигранной лёгкостью. Солнечный свет, панорамные окна, запах свежей выпечки. Марк и Никита ржали, их смех был звонким, как стекло. Алексей, сидящий чуть в стороне, улыбался — устало, но искренне. Видимо, ночь в больнице прошла хорошо.

— О, Мила! Опаздываешь, — голос Никиты разлился мёдом, перекрывая смех Марка. Он быстро встал с места, ловко подвинул для Милы стул напротив себя и дождался, пока она опустится на сидение. Миле польстили манеры Никиты, неожиданные для рок-гитариста.

Виктор, до этого смотревший в окно на далёкий стадион, медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по ней. В нём не было вчерашней вспышки боли или сегодняшней «лёгкости». Была глухая стена. Он чуть двинул подбородком — едва заметный жест, который мог быть и приветствием, и отмашкой. И так же медленно вернул глаза к окну, к своему стадиону.

Мила расправила салфетку на коленях. Она ощущала себя нарушителем ритма, гайкой, вброшенной в этот отлаженный механизм предстартового спокойствия. Никита, улыбаясь, уже наливал ей кофе. Улыбка была широкой, а у глаз появились лучики морщин.

— Ну что, отдохнула после вчерашних… процедур? — спросил он, намеренно сделав паузу перед последним словом. Его палец постукивал по ручке чашки.

— Да… — буркнула она, искоса взглянув на Виктора. Эхом в ушах раздался его приглушённый стон от прикосновения горячих камней. Её собственное тело отозвалось призрачным теплом.

Никита не отвёл взгляда.

— Делала массаж или сидела в бане? — он подвинул к ней сахарницу и взял в руки молочник.

— Я… — она запнулась, чувствуя на себе тяжёлый, боковой взгляд Виктора. Он не повернул головы, но слушал. Вся его поза была напряжённым ожиданием её ответа.

И тут вступил Марк, перебивая затянувшуюся паузу:

— Блин, а почему мне никогда не предлагают спа? Я тоже хочу расслабиться!

Никита, не отводя глаз от Милы, ответил на автомате, его голос стал деловым, менеджерским:

— Ты в дополнительном соглашении указал, что тебе это не нужно. Твои слова: «Я что, девка что ли?»

— Если б я тогда знал, что спа — это по-нашему банька и массаж, в жизни бы не отказался!

— В следующий раз умнее будешь, — хмыкнул Алексей, и в этом смешке было облегчение от того, что кто-то нарушил этот странный, липкий контакт Никиты, Милы и молчащего Виктора.

— Кстати, Мила, ты ведь в курсе, что у нас контракт подходит к концу? — Никита откинулся на спинку, улыбка стала ещё шире, открытее, как будто он делился самым крутым секретом.

Вопрос повис в воздухе, лёгкий, как пёрышко. Но для Милы он прозвучал как щелчок затвора — Никита знал, что Миле известна эта новость, но почему он это так преподнёс? Её пальцы непроизвольно сжались вокруг чашки.

Марк вытянулся в лице, шутливый настрой мгновенно испарился:

— Надеюсь, это не появится в твоей статье?

Мила быстро мотнула головой: «Нет». Слово «статья» теперь казалось ей каким-то детским понятием по сравнению с тем, о чём она на самом деле будет писать.

— Фух, — выдохнул Марк, снова откусывая тост, но взгляд его уже был настороженным.

— А почему тебя это волнует? — спросила Мила, делая вид, что пьёт кофе, лишь коснувшись губами края чашки.

— Это очень… деликатный момент, — вклинился Алексей, его обычно спокойный голос приобрёл оттенок озабоченности. — Пресса может раздуть из этого настоящую бучу. Представь заголовки: «Последний альбом группы!» И всё в таком духе.

— Но разве это не может сыграть вам на руку? — Мила попыталась улыбнуться, вернувшись в роль аналитика. — Сколько групп колесит по миру с «заключительным» туром? Ажиотаж, билеты…

— И портят себе этим репутацию, — отрезал Марк. В его голосе прозвучала неожиданная твёрдость. — Не хотелось бы в свои двадцать восемь быть как эти старые пердуны, последний хит которых помнит моя бабка.

Никита рассмеялся на весь ресторан — громко, нарочито расслабленно:

— Не переживай! Нам предложат что-то получше. Шутка ли — десять лет стабильно собирать стадионы.

— Но мы-то не молодеем. — Алексей размял шею рукой и заразительно зевнул. — Сколько они альбомов впишут?

— Думаю, всё можно обсудить, да, Вить? — Никита перевёл взгляд с Милы на Виктора, и обратно.

— Обсудить можно, — голос Виктора зазвучал с хрипотцой, он отпил воды. Глоток был слишком громким в тишине. — Только услышат ли?

Его слова были тихими, но резанули по живому. Марк замер. Алексей перестал жевать.

— Мне кажется, или ты уже торгуешься? — Никита наклонил голову, его улыбка не дрогнула, но в глазах что-то ёкнуло. Он поправил вилку на столе.

— Я просто хочу... — Виктор замолчал, его взгляд, тяжёлый и тёмный, скользнул по Миле. — ...чтобы в честь десятилетия группы... хоть кто-то написал о нас правду.

— А она нужна? — Марк поморщился.

— Думаю, да... — Виктор сложил руки на груди, ладонь сжала плечо так, что выступили костяшки пальцев. Он тяжело выдохнул, словно признавался в бессилии.

— Всё равно «правды» никто не напишет, ведь так, Мила? — Никита вернул стрелки на неё. Его вопрос прозвучал лёгким, почти дружеским подколом. Он подвинул ей корзину с фруктами.

Мила почувствовала, как горят щёки. Она закусила губу, чтобы не выпалить что-нибудь лишнее.

— Редактура от Жени с Костей... совсем минимальна, — выдавила она.

— Удивительно, — Никита вскинул брови с преувеличенным интересом. — Неужели твоя самодеятельность, Витя, их немного привела в чувство? То, что ты допустил Милу к себе, говорил с ней наедине… сколько уже раз?

Виктор безразлично пожал плечами. Разговор был исчерпан. Его взгляд снова прилип к окну, к силуэту стадиона, как будто он был единственным его собеседником.

— Ладно, мы слишком рано стали переживать о новом контракте, вам не кажется? — Марк собирал кусочком тоста остатки томатного соуса, пытаясь вернуть лёгкость. — Год пишем следующий альбом, потом ещё год тура, пара летних фестивалей… Успеем сговориться не раз.

— То, что сделал Витя, называется стратегией, Марк. — Никита подмигнул Миле.

— Шматегией. Моё дело — по нотам попадать, а контрактом пусть юристы занимаются.

— Тоже верно. — Никита откинул салфетку на стол. — Ну что, последний прогон?

Алексей взглянул на свои пальцы, лежащие на столе. Они слегка подрагивали.

— Блин, началось. Трясусь опять.

— Тебе бы тоже не помешало спа, — констатировал Никита, отодвигаясь на стуле.

— Да какой там… — Алексей покачал головой, лицо его было серым от усталости. — Я не в ресурсе. Сил вставать нет.

Марк, Алексей и Никита потянулись к выходу, их фигуры растворялись в свете фойе. Виктор не двинулся. Даже не повернул головы.

Тишина легла на плечи. Мила почувствовала, как у неё сжалось горло.

— А ты… не едешь? — спросила она.

— Нет, — отрезал Виктор, всё так же глядя в окно. Голос был флегматичным, но в нём не было усталости Алексея. Была экономия сил. — Связки надо беречь. Только фониатор и распевка.

Женя уже ждала ребят у двери, она бросила взгляд на Милу: «Едешь?»

Мила мотнула головой: «Нет.»

И осталась. Снова. В залитом утренним светом ресторане наедине с Виктором.

Она взглянула на часы: 09:45. До концерта — десять часов.

— А что будешь делать один всё это время? — спросила она, будто боясь спугнуть эту хрупкую передышку.

— Посплю. Почитаю. Не знаю. — Он пожал плечами. — Время пролетит. Закрою глаза, а через секунду уже буду в гримёрке.

— А ты… волнуешься? — Она не удержалась. Журналистка в ней ещё не умерла, но вопрос был уже не профессиональным интересом.

Виктор хмыкнул — коротко, сухо.

— Уже нет. Просто хочу, чтобы всё прошло идеально.

— А раньше переживал?

— Конечно. Но… — он на секунду замолчал, и его взгляд, всё ещё прикованный к стадиону, затуманился. — …у меня был ритуал. И тогда всё становилось на свои места.

«Тайный ритуал для нас двоих…» — строчка снова вспыхнула у неё в голове сама собой. Отзвук той самой песни.

Он почувствовав её смятение, медленно повернул голову и впервые за всё утро посмотрел на неё прямо. Его глаза были усталыми, но пронзительно ясными.

— Ты же понимаешь, о чём я. Ты слушала мои песни, — сказал он тихо, без упрёка.

Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Боялась, что голос выдаст её смешанное чувство — и вину за это вторжение в его прошлое, и жгучую потребность узнать, что это был за ритуал.

— В двух версиях.

— И какая тебе больше понравилась? — спросил он. Это был безучастный интерес, как будто он спрашивал её о погоде.

Мила пожала плечами, чувствуя себя неловко.

— Они… разные. С Ниной… наверное, более личная. Интимная.

Он потёр глаза.

— Мы писали её вдвоём. Поздно ночью. На студии никого не было. Это была её идея — сделать эту демку. — Он произнёс слово «демка» с какой-то горькой нежностью. — Она же и выложила её в сеть, когда я всё свёл.

— То есть… ты не хотел её выпускать?

— Нет… — он отвёл взгляд, и его профиль снова стал закрытым, каменным. — Не знаю…

Пауза тянулась, наполняясь гулом кондиционера и далёким городским шумом.

— Вы вместе записали только одну песню? — её голос прозвучал шёпотом, как в церкви.

— Да.

Он снова замолчал.

— Через месяц она пропала. А после… — он сделал паузу, губы его плотно сжались, будто он физически заставлял себя говорить. — После её нашли.

Тишина, наступившая после этих слов, была уже совсем иной. В ней звенела одна мысль: «Пропала. Нашли.» Отчёт. Короткий, без подробностей, от которого в жилах стыла кровь.

Мила не знала, что сказать. Любое слово казалось кощунством. Она сидела, чувствуя, как холод растекается от желудка по всему телу. Её взгляд прилип к его руке, лежащей на столе. Его пальцы сжались в тугой, белый от напряжения кулак.

— Я… я не хотела тебя расстраивать перед концертом, — выдавила она, голос звучал сипло. — Извини за моё любопытство.

— Всё в порядке, — он махнул рукой. Дежурная улыбка скользнула по его губам и тут же исчезла. — Не бойся задавать вопросы. Сам я… вряд ли смогу всё рассказать. Язык не поворачивается.

Вопрос сам рвался из её горла, подпитываемый журналистским инстинктом, её постыдным, грязным любопытством к чужой боли.

— А… как она умерла? — прошептала она, и тут же возненавидела себя за этот шёпот, за эту потребность знать.

Виктор не вздрогнул. Не изменился в лице. Он вдохнул медленно, глубоко, как будто готовясь к погружению в холодную воду.

— Её задушили, — сказал он ровно, без интонации. — На её шее… нашли глубокую борозду. От чего-то тонкого. Лески или… струны. Её не смог скрыть даже огонь.

Слово «струны» он произнёс чётко, почти отчеканил. И тут же поднял на неё взгляд.

— Поэтому на тебя и пало подозрение, — протараторила Мила логический вывод. Её собственная, первоначальная теория оживала перед ней в ужасающих подробностях.— Ты музыкант. И у вас были… особенные отношения.

Виктор беззвучно усмехнулся.

— Или потому, — сказал он, и его голос стал тихим, почти ласковым, отчего стало ещё страшнее, — что первым всегда подозревают любовника?

Вопрос висел в воздухе. Он не требовал ответа. Он был зеркалом, которое Виктор подставил ей. «Вот, смотри. Вот какую роль ты мне сразу отвела. Так все и думают.» В его вопросе не было оправдания. Не было «я не виноват».

— Но в итоге… ты же невиновен?

— Считаешь?

— Будь иначе, ты сидел бы в тюрьме, а не готовился к концерту, — сказала она, пытаясь опереться на хлипкую логику закона.

— Значит, так. — он произнёс это без веры.

— Расследование… закрыли?

— Я не знаю. Мы не были… — он замялся, подбирая слово. — Официально, я не был частью её семьи. Мне ничего не сообщают.

— И ты… не пытался узнать?

— Пытался? — он горько усмехнулся. — Как, Мила? Как ты себе это представляешь? Позвонить её матери? Написать: «Здравствуйте, это Виктор, помните, мы с вашей дочерью… Нет, не так… Просто интересуюсь, как продвигается расследование её убийства, в котором меня подозревали?»

Его голос был полон сарказма, но он тут же взял себя в руки, увидев её лицо.

— Я понимаю, — сказал он тише, но жёстче. — Я выдернул тебя из твоей жизни, и ты не знаешь правил моего мира. Я не могу звонить, писать, появляться где хочу. Звонок родственникам Нины — это конец моей карьеры и новый виток кошмара для них. Понимаешь?

Перед Милой развернулась картина: он заключён не в тюрьме, а в золотой клетке собственной славы, которая отрезает его от самых простых человеческих действий — позвонить, спросить, узнать правду о том, что случилось с женщиной, которую он, кажется, всё ещё не мог отпустить.

— Мне показалось, или тебе уже давно всё равно на твою карьеру? На музыку?

— Возможно.

— Здесь либо да, либо нет.

— Я не один. За мной... Со мной работает целый штат людей. От Никиты, Марка и Лёши до Алины и всех остальных, кто делает меня «Виктором Лютым». Я не человек. Я — бренд. И бренд не может плакать. Бренд не может звонить матери мёртвой девушки. Бренд должен петь, даже если внутри — пустота. Могу ли я быть свободным в своих желаниях или действиях?

— Пожалуй, нет. Но моё появление здесь, твоя искренность и желание быть услышанным противоречит твоей заботе о тех, кто работает с тобой.

Он не ответил. Посмотрел на свои руки, разжал кулаки на столе.

Константин вошёл в ресторан, его лицо исказилось, когда Мила обернулась на двери.

— Виктор, почему ты не в номере? Фониатор приедет через пятнадцать минут.

— Иду, — тихо отозвался он. — Приходи в гримёрку вместе с Алиной перед концертом, я попрошу пропустить тебя с ней.

— У меня есть бейдж. — Мила дёрнула ленту на груди.

— Этого недостаточно за час до выхода на сцену, тебя не пропустят. — Он встал, поправил собравшуюся скатерть на столе и быстро вышел из ресторана вместе с Константином.

Мила побродила по отелю, ощущая себя призраком в опустевшем лабиринте. Основная команда растворилась на стадионе. Остались лишь прикреплённые к ядру, те, кто был завязан на Викторе и Константине — Алина, пара менеджеров, тени охраны.

— Ты не поехала на прогон? — голос Алины прорезал тишину лобби. Она стояла, вертя в пальцах пачку сигарет.

— Решила остаться, пока у Виктора было время.

Алина кивнула, ставя галочку в невидимом чек-листе.

— Пойдём, — бросила она, уже направляясь к застеклённой курилке.

Дым впился в лёгкие Милы едкой тяжестью. Она закашлялась, смахивая слезу.

Алина села в кресло, медленно, с наслаждением раскурила сигарету, следя за Милой сквозь дымную завесу.

— Зачем ты копаешь историю Нины? — вопрос вылетел без предисловий. Белый клуб дыма завис у неё на губах, как пелена.

— То, что произошло пять лет назад изменило Виктора. Я хочу понять — что и насколько, — ответила Мила, стараясь говорить так же ровно.

— Ну узнаешь. И дальше что? — Алина прищурилась. — Напишешь желтуху про извращенца, который придушил свою девчонку?

— Нет.

— Кого ты обманываешь? — Алина усмехнулась.

— Никого. Я обещала ему рассказать правду.

Алина отвела взгляд к стеклянным стенам, проверяя, не подслушивают ли. Её лицо стало строгим, профессиональным.

— Я тебе вот что скажу. То, что он задумал — вывалить всё это через тебя… Это провал. Тебя сотрут в порошок. Лейбл, Костян, пиарщики. Ты никому не нужна, кроме Вика, и то здесь и сейчас. До первого его каприза.

— А тебе какая разница, что со мной будет? — выпалила Мила, чувствуя цинизм Алины.

Алина пожала плечами, и в этом жесте была незащищённость, которую она тут же спрятала.

— Не знаю. — Она затянулась, выпуская дым колечком. — С одной стороны, Вик задыхается. С другой… почему сейчас? Почему ты?

— Я просто задала правильный вопрос на пресс-конференции.

Алина замерла с сигаретой на полпути ко рту. Она оглядела Милу с ног до головы. Потом громко, неожиданно прыснула. Её смех был резким и грубым.

— Вопрос она задала! — прокомментировала Алина свой же смех, давя окурок в пепельнице. — Наивняк, конечно. Но это… даже хорошо.

Мила оскорбилась. Она раскручивала коррупционные схемы, о которых Алина и не слышала. Один провал не делал её плохим журналистом — он научил её осторожности.

— Если бы я хотела желтуху, я бы уже продала запись из СПА таблоидам за гонорар, превышающий твою годовую зарплату, — сблефовала Мила. Алина постучала зажигалкой по костяшкам пальцев. — Ты говорила, что можешь рассказать о Нине и Викторе, об их отношениях, — потребовала Мила, переходя в атаку. Голос её окреп, пробиваясь сквозь дым и унижение. — Я готова слушать. Но если ты считаешь меня дурой, которая сгодится только на «желтуху», то мы зря тратим время.