Последний лоскут тишины

— Видишь, как всё хорошо обернулось, — притворно улыбнулась она, пытаясь перекричать живую музыку со сцены. Попсовые хиты резали уши своими незамысловатыми рифмами и простой комбинацией нот, пародируя ту сложность и боль, которую она нашла в музыке Виктора.

Бар при ресторане гудел. Официантки с красными лицами носились между столиков, задевая стул Милы бёдрами. Она каждый раз втягивала голову в плечи, боясь, что в этот раз молодая девушка с огромным подносом в руках точно споткнётся о ножку её стула и прольёт чужой заказ Миле на брюки.

— Слушай, долго мы ещё тут в предбаннике будем сидеть? Ты точно заказала столик? — Ваня нервно обернулся по сторонам и повёл плечами.

— Точно. Мы просто рано встретились.

— Пойдём. Надоело ждать, да и шоты закончились, — он с громким скрипом отодвинулся на стуле. — Давай быстренько допивай.

— Но…

— Давай-давай, оп, одним глотком. Молодец. — Ваня тянул Милу за рукав блузки, не обращая внимания на то, что она почти давится остатками коктейля вперемешку со льдом. — Так, где у них хостесс, сейчас корочку покажу, посадят за самый лучший стол.

— Вань, не надо, — выдохнула она, но её голос потонул в общем гуле. Он уже нёсся к стойке, размахивая удостоверением, как магическим талисманом. Мила поднялась и пошла следом, чувствуя, что её собственное достоинство медленно тает, как лёд на дне пустого стакана.

Её щёки горели, когда их усадили за самый большой стол в ресторане рядом с панорамными окнами. Ваня, не спрашивая Милу, заказал ужин и дорогое вино, которое ей никогда не нравилось своей терпкостью, и быстро посмотрел на огромные золотые часы на запястье.

— Вот, теперь другое дело, — он откинулся на спинку кресла и постучал кулаком по столу. — Как у тебя-то дела? Всё пишешь в этой своей газетёнке?

— В журнале.

— Закапываешь ты свой талант, Мила. Если бы ты после универа пошла в пресс-службу администрации, уже бы рулила предвыборной компанией какой-нибудь партии.

— Мне нравится писать, а не «рулить».

— Да, кому ты рассказываешь. Вот, смотри, — Ваня достал телефон и небрежно листал фотографии на экране. — Вот, видишь кто это? Мэр! Меня поздравляет, грамоту дали. А рядом видишь? — он увеличил фото пальцами, акцентируя внимание на миловидной блондинке с выдающимися формами и пухлыми красными губами. Мила наклонилась, делая вид, что разглядывает. Её глаза скользнули по улыбающемуся лицу мэра, по грамоте, по жирному следу от пальца Вани на экране. — Вот. Это Настенька. Его пресс-секретарь. Не, что ты хмыкаешь? Посмотри, что у неё на шее! Знаешь сколько стоит? Нет? У-у-у.

Мила притворно улыбнулась:

— Да, красиво. Работа у неё по-интереснее моей… если судить со стороны.

— А я о чём? Хочешь помогу? — Ваня быстро выключил телефон и положил его экраном вниз. Милу передернуло от этого жеста — именно так он прятал сообщения от любовницы.

— Устроить меня на работу в мэрию?

— Да, какую мэрию? — хмыкнул он. — О чём ты? В прокуратуру. У нас сейчас как раз освободилась должность, Катенька в отпуск по уходу за ребёнком ушла. Замещение, но явно лучше, чем твоя газетёнка.

— Наверное лучше, — пожала плечами Мила, пытаясь унять ярость. — Не то, что у меня, — она вернула себе деловой настрой и перешла в атаку, в ушах вновь зазвучало напутствие Александра Петровича: «Восстанови связи в прокуратуре». — Перевели меня, Ваня, в отдел «Светские новости», пишу теперь про рок-звезд и выставки.

— А я о чём! Рок-звёзды... Бездари.

— Буквально в субботу была на концерте. «Взрыв тишины»…

— О, их я знаю. — Ваня нестройно напел первые строчки песни «Туман». Мила терпела. — Я когда пришёл в прокуратуру, все судачили в курилке о деле их вокалиста. Я и ознакомился, так сказать, чтобы быстро влиться в коллектив, — он посмеялся над собственной остротой. — Ну и рожа была на фотке этого… как его… Додик какой-то, а ты смотри, стадионы собирает.

Глаза Милы загорелись, но внутри всё напряглось. Она подняла бокал с вином, поднесла к губам, чтобы Ваня не видел её напряженных скул и произнесла тост:

— За тебя и твои успехи! Всего пять лет, а уже прокурор!

Ваня махом осушил свой бокал и приступил к еде.

— Ну, а как иначе?

— А начинал с «додиков». — Мила подвинулась в кресле. — Я кстати с ним, с вокалистом, лично знакома.

Ваня рассмеялся, хрюкнув.

— И как он тебе?

— Не знаю… — Мила намеренно затянула паузу. — Слышала, что его обвиняли в убийстве его девушки, но глядя на него совсем и не скажешь… Но редактор просит копать.

— О, сплетни? Скатилась ты, Милка.

Мила притворно понурила голову.

— Не хочется в желтуху ударяться. Не верю я, что этот «рокер», — она сделала в воздухе кавычки пальцами, продолжая принижать Виктора в глазах Вани, — мог кого-то убить. Что там в материалах было? Дело-то давнее…

— Да кто помнит-то? — Ваня ковырялся зубочисткой в зубах. — Но если ты меня хорошо попросишь, — его взгляд скользнул по груди Милы. — Я могу поднять трубку, и это дело будет на моём новеньком столе через пять минут.

Мила стушевалась.

— Да, ладно. — Ваня цокнул языком, продолжая что-то выискивать во рту. — Не напрягайся ты так. Знаю, поезд ушёл. Что прямо так надо? — Он провёл пальцем под воротом рубашки.

— Я просто пытаюсь быть журналистом даже в отделе сплетен. — Руки Милы теребили салфетку. — Поэтому, хочу одним глазком посмотреть, хотя бы для себя понять, мог этот «додик» убить или нет.

Ваня откинулся на спинку кресла, вытер салфеткой губы. Посмотрел на неё тяжёлым, оценивающим взглядом прокурора, который вдруг вспомнил, кто он. Пьяная развязность на секунду схлынула.

— Для себя понять… — повторил он медленно, растягивая слова. — А редактору твоему покажешь?

— Нет, просто для объективности. — Мила сказала это твёрдо, глядя ему прямо в глаза. — Это будет между нами. Честное слово. Ты же знаешь, я своё слово держу.

Молчание повисло между ними, нарушаемое только ненавязчивым блюзом из колонок.

— Ладно. — Ваня вдруг махнул рукой, прогоняя сомнения. — По старой памяти могу дать тебе взглянуть одним глазком. Для «объективности». — Ваня презрительно хмыкнул. — Завтра, ближе к обеду, подъезжай. Только, смотри… — он наклонился через стол, и от него пахнуло алкоголем и дорогим одеколоном. — Никаких копий. Никаких фоток на телефон. Ясно? — Он не договорил, только щёлкнул пальцами перед её лицом.

— Спасибо тебе, — сказала Мила, чувствуя, как холодная волна пробежала по спине. — Ты всегда был очень добр. — выдавила из себя она, борясь с желанием плюнуть этому индюку в лицо.

— Ну вот и славно! — Ваня снова преобразился, его лицо расплылось в довольной улыбке. Он налил себе ещё вина. — А теперь давай не о работе. Расскажи, как ты там, одна, справляешься? Не скучаешь? — Он поставил бутылку на стол и бордовая капля скатилась по зёленому стеклу на белую скатерть. — Я иногда вспоминаю, как мы встретились. Ты вся зарёванная сидела у меня в кабинете, но такая красивая… Слышала? Этот депутат, что хотел тебя… ну… это… — Он отвел взгляд. Мила нахмурилась и сильнее скрестила ноги. — Недавно на взятке попался. Да… Я вот в работу ударился. Видишь, как повернулось? Вместо свадебных хлопот получил себе кабинет.

— Скучаю? Иногда… — притворно, с придыханием, ответила Мила. — Но хотя бы у одного из нас жизнь попёрла, да? — она механически улыбнулась и подняла бокал. Теперь ей оставалось только продолжать этот невыносимый ужин, пока Ваня не решит, что получил от неё достаточно восхищения за свою щедрость.

На следующий день, в обед, Мила была в кабинете Вани. Портрет президента смотрел на неё, когда новый прокурор округа вызванивал своих подчинённых.

— Да, дело Лютаева В.В.. Вот сделаешь и пойдёшь на обед! — рявкнул Ваня в трубку.

— Я тебя сильно напрягаю? — Мила придвинулась к краю совещательного стола.

— Нет. Рабочий момент. Новичков надо муштровать, а как иначе?

Мила кивнула и обернулась на дверь. Молодой парень в потной рубашке вбежал в кабинет Вани и аккуратно положил дело Лютаева В.В. на новенький стол из красного дерева.

— Что-то ещё, Иван Аркадьевич?

— Не, свободен, — Ваня уже листал папку. — Но телефон чтоб на видном месте был, чтоб я тебя не вызванивал!

Парень испарился из кабинета, прошептав «извините» вперемешку со «спасибо».

— О, ну, я ж говорю, «додик»! — рассмеялся Ваня и кинул Миле через стол фотографию Виктора. На белой бумаге лицо, лишённое грима и софитов. Бледное, с лёгкой щетиной, прикрывавшей и шрам на скуле, и ямочку на щеке. Глаза, с красными лопнувшими капиллярами, смотрели куда-то мимо объектива, пусто и безразлично.

Она провела пальцами по фотографии, по его лицу на снимке, как тогда в гримёрке, провела по его руке.

— Смотри-ка, — Ваня, не обращая внимания на её молчание, листал дело. — Оперативники тогда постарались. Вот, протокол осмотра места… вот, показания свидетелей… а, вот самое интересное! — он с торжеством выдернул листок и протянул Миле. — Заключение судмедэкспертизы.

Мила медленно взяла листок. Её глаза скользнули по сухим, ужасающим строчкам, выхватывая главное:

«…Труп гр. Щебиной Н.А. обнаружен … в лесном массиве… частично обгоревшем состоянии.»

«Лицо обезображено воздействием открытого пламени, идентификация личности по чертам лица невозможна (проведена ДНК-экспертиза, см. Приложение)»

«Смерть гр. Щебиной Н.А. наступила в результате механической асфиксии (удушения)… Судя по характеру повреждений подъязычной кости и ширине странгуляционной борозды (на сохранившемся участке кожи задней поверхности шеи), орудием травмы являлся тонкий, жёсткий предмет цилиндрической формы, диаметром не более 0,5–1 мм (предположительно: струна, леска, проволока).»

«Смерть наступила в период от 2 до 4 месяцев до момента исследования трупа... Точное время наступления смерти установить не представляется возможным ввиду значительных термических повреждений и воздействия факторов внешней среды.»

— Фотки из леса я тебе показывать не буду, — Ваня перевернул изображения тыльной стороной, но Мила успела увидеть тело Нины на просвет. Чёрный комок на пробивающейся сквозь снег траве.

Мила медленно подняла на него глаза:

— Показания свидетелей? — спросила она ровным, лишённым интонации голосом.

— Там всё просто. Никто ничего не видел, не слышал. Все в один голос: «Она пропала, мы думали, сбежала». Сделали детализацию звонков. Последний раз гражданка Щебина звонила в день исчезновения на корпоративный номер музыкального лейбла.

— Кому?

— Это технический номер, для временных сотрудников.

— То есть она могла звонить Виктору.

— Виктору? — ухмыльнулся Ваня. — Гражданин Лютаев, в своих показаниях говорит, что… — он прочистил горло и стал изображать манерную «звезду», — Нина вышла из моего номера живой и здоровой примерно в одиннадцать часов вечера. При себе у неё был мобильный телефон и сумочка.

Ваня посмотрел на реакцию Милы, оценила ли она его «спектакль». Мила подыграла, хмыкнула. Ваня продолжил:

— Ага, вышла. Свидетели говорят, что такой ор стоял, что весь отель на ногах был. Но по камерам, да, она действительно в 23-00 бежала по коридору к лифту. Одна.

— А она вышла из отеля?

— Нет.

— То есть, её задушили в здании?

— Возможно. Над выходом из отеля камера не работала.

— А из лифта куда она направилась?

— Ты чем слушаешь? Шла по коридору, а не ехала на лифте.

— Значит, она выбежала из номера и побежала к лифту, потом вышла на лестницу?

— Ага. Но на лестницах камер нет.

— А Виктор в коридоре появлялся?

— Спустя десять минут, в 23-10 камеры зафиксировали его. Он слонялся по коридору, орал что-то. Видео без звука. Потом тоже исчез. Возможно, тоже вышел на лестницу.

Мила отложила заключение судмедэкспертов и взяла со стола детализацию звонков. Следователь выделил маркером последний вызов. Мила проговорила про себя цифры, пытаясь запомнить. Потом посмотрела чуть выше. Рукой следователя цифры обрели имена: Пирогов Никита Александрович, Лютаев Виктор Владимирович, снова Никита, снова Виктор…

— Почему она звонила Пирогову?

Ваня быстро достал опрос свидетелей:

— Никита Александрович сказал, что гражданка Щебина звонила ему, но он был в баре с менеджером Громовым Константином Дмитриевичем и он почти не слышал, что она говорила. Цитирую: «Истерила, говорила, что я победил, она уходит от Виктора». Похоже на правду, звонок длился всего двадцать секунд. Следак зацепился за Пирогова, но глубоко не пробивал, тот сам помогал следствию, чем мог. Вон, даже стикер оставили — «говорливый»… Короче, никто ничего не знает, никто ничего не помнит. А этот… — Он ткнул пальцем в фотографию Виктора. — Три дня в бессознательном состоянии в больнице валялся после того, как тело гражданки Щебиной нашли. Попытка суицида. Удобно, да? Все понимают, что он это сделал, а доказательств — нет. Да и адвокаты у него… — Ваня дёрнул плечами в погонах. — Любое хорошее дело развалят.

Она сидела, не двигаясь, с листком детализации звонков в руках. Внутри неё всё замерло: «Виктор действительно мог это сделать».

— Ну что? — голос Вани вернул её в кабинет. Он смотрел на неё с ожиданием, с нескрываемым удовольствием от её шока. — Как тебе такая «объективность»? Сначала придушил, а потом, чтобы замести следы, спалил, как мусор. А как тело нашли, так в больницу — тонкая душа. Хотя… — он хмыкнул и окинул Милу тяжёлым, казённым взглядом, — девчонки-то на таких ведутся. На «несчастных и опасных».

«Все понимают». «Он это сделал». «Попытка суицида». Слова закрутились вихрем в голове Милы.

Логика выстраивалась: он не открыл дверь номера, был ли он там или ушёл за Ниной по лестнице? Его тряска в гримёрке на следующем концерте, свидетелем которой была Алина. Его пустой взгляд сейчас. Раскаяние и осознание вины.

Она аккуратно положила листок обратно на стол, рядом с фотографией Виктора.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь мне понятно.

— Ну вот и хорошо! — Ваня захлопнул папку. — Жрать хочу. Пойдём в кафешку?

Мила мотнула головой, встала и вышла из кабинета, не оглядываясь.

Она шла по коридору прокуратуры, чувствуя, как эти цифры — 0,5–1 мм, 2–4 месяца — вплавляются ей в мозг. Вышла на улицу. Солнце било в глаза. Мир был прежним, но она теперь знала, что в этом мире существует точный диаметр смерти. И она гладила пальцы, которые могли натянуть этот диаметр до хруста подъязычной кости.

Глава 14

Выставка Даванковского проходила в новом арт-пространстве в центре города. На входе Мила увидела золотую табличку: «…при поддержке Лютаева В.В.».

Она справилась с волнением и чётко очертила свою зону ответственности: открытие, пафосные речи, а затем — вечеринка для «своих». Три круга светского ада, и бейдж на груди был пропуском во все три.

Днём Мила мельком ознакомилась с творчеством Даванковского. Короткая прогулка по просторам интернета, пара статей в модных журналах, несколько фотографий, которые не передавали и десятой доли того, что ждало её в реальности.

Даванковского называли «певцом добровольной боли». Критики щеголяли умными терминами — «эстетика границ», «путь правой руки», «метафизика насилия», «экзистенциальный БДСМ». Звучало пафосно и пусто, пока она не начала копать глубже. Пока не наткнулась на имя, которое мелькало во всех ранних интервью художника. Нина Щебина.

Они познакомились, когда Даванковский ещё учился, а Нина, будучи всего на пару лет старше, уже успела стать заметной фигурой в богемной арт-тусовке. Её не называли учителем в классическом смысле — скорее, музой, катализатором, человеком, чьё присутствие заставляло работать иначе. «Она не учила рисовать, — говорил Даванковский в старом интервью, вспоминая своё обучение. — Она просто смотрела. И если видела фальшь, могла сказать одну фразу, после которой хотелось провалиться сквозь землю или работать дальше. Обычно — работать. Но теперь, мне хочется спорить с Ниной: её путь — полумрак, акцент на физической боли, унижении, опустошении — мне не близок. Я приверженец “правой руки” — глубокий эмоциональный контакт, слёзы счастья, чувство полёта.»

Мила листала фотографии его работ и чем дальше, тем отчётливее понимала: искусство Даванковского — это диалог, который он продолжал вести с Ниной, хотя её уже не было в живых.

Она рассматривала репродукции, пытаясь найти ключ к шифру. Всполохи красок, переплетения линий — всё это казалось хаосом, пока она не научилась видеть в них систему. Узлы. Они были везде: затянутые на шеях, на запястьях, на талиях фигур, которые едва угадывались в мазках. Верёвки не просто связывали — они создавали причудливый каркас, внутри которого тела застыли в невозможных позах. Не сломленные, но и не свободные. Ровно посередине.

Но были и другие картины. Те, от которых хотелось отвести взгляд. Тела с разрывами кожи. Из ран росли цветы — белые лилии, алые розы. Боль была единственной почвой, способной дать жизнь чему-то настоящему. Цветы пробивались сквозь плоть, не спрашивая разрешения.

Мила закрыла ноутбук за час до выхода. Тогда эти образы казались просто эстетикой, красивой и пугающей. Теперь, глядя на золотую табличку с фамилией Виктора, она понимала: это не просто выставка. Это место, где все нити сходятся.

Она ждала на входе вместе с остальными журналистами, образуя живую, дышащую стену из микрофонов и амбиций. Быстро записывала всех известных личностей, кто проходил по импровизированной красной дорожке.

— Мила, привет. — Голос Никиты над склонённой головой. Мила подняла взгляд и увидела его. Никита был одет не как на концерте — вместо кожаных штанов и футболки на нём был тёмный пиджак из мягкой шерсти, под ним простая белая рубашка, брюки идеально сидели по фигуре. Дорого, но без пафоса. — Ты чего за ленточкой?

— Работаю.

Девушка с огромными губами встала рядом с Милой, оттолкнув её, и писклявым голосочком начала сыпать вопросами. Никита ловко помог Миле восстановить равновесие, ухватив её за локоть, развернулся к журналистке и отстрелялся стандартными ответами.

Потом он подмигнул Миле, нагнулся, тепло дыхания коснулось её кожи, и тихо сказал ей на ухо:

— Увидимся внутри.

Мила улыбнулась и кивнула. В этот момент её ослепили вспышки. Рёв толпы журналистов нарастал, сливаясь в один восторженный вой.

— Виктор! Вик! Сюда, сюда посмотрите!

Никита ухмыльнулся и прошептал так, что шелест его голоса едва пробился сквозь гомон, но Мила уловила:

— Всё как и положено. Шествие идола начинается.

Виктор щурился от ярких вспышек, но его улыбка, ямочка на щеке и взгляд прямо в камеры заставляли таять всех женщин вокруг. Он работал для журналистов и фотографов с той же отдачей, с какой на сцене раздирал себя песнями.

Но Мила видела другое. Лишь она понимала, что надо смотреть не на лицо, а на тело: на руки, которые поправляли лацканы пиджака, на пальцы, что ухватились за серебряный браслет часов — слишком сильно, слишком судорожно для человека, который просто позирует.

Поблагодарив фотографов, Виктор быстро подошёл к журналистскому пулу. Толпа навалилась и подхватила Милу, вытолкнув её к нему навстречу. Её блокнот прижался к груди, как щит. Вопросы журналистов посыпались на Виктора один за другим, сливаясь в оглушительный гул:

— Как ваше настроение?

— Любите такое искусство?

— Давно знакомы с Даванковским?

Виктор отвечал что-то гладкое и обтекаемое, его глаза скользили по лицам. И вдруг — остановились на ней. Взгляд задержался на долю секунды. Мила тут же выпалила вопрос:

— Даванковский считает себя учеником Нины Щебиной, вы поэтому здесь?

Виктор сделал вид, что не услышал, и тут же переключил внимание на губастую журналистку с её репликой:

— Как вы поддерживаете себя в такой прекрасной физической форме?

Виктор сыграл смущение, потрепал волосы на макушке. Но Мила заметила: его плечи ещё больше напряглись, а глаза стали холодными. Его ответ о своём теле срывался с его губ отточенной скороговоркой, но на секунду его взгляд метнулся в сторону, за плечо губастой журналистки. Мила инстинктивно обернулась.

Никита стоял в глубине зала, прислонившись к стене, с бокалом в руке. Он смотрел на Милу. Спокойно, изучающе, как смотрят на шахматную доску перед решающим ходом.

Когда Мила повернулась обратно, она встретилась взглядом с Виктором. Его улыбка стала чуть уже, чуть острее. В глазах промелькнуло что-то живое — не для камер. Он попрощался с журналистами и подошёл к Никите. Что-то сказал ему на ухо, Никита ответил. По губам Мила прочитала: «Да».

Виктор обернулся, провёл рукой по тыльной стороне шеи и прошёл в выставочный зал. Никита дал Миле знак — приглашение переступить ленточку и вместе пройтись по выставке.

Выставочный зал встретил Милу полумраком. Картины и статуи, умело подсвеченные слепящим жёлтым светом, создавали ощущение замкнутого лабиринта. Здесь даже воздух был другим — плотнее, тяжелее. Искусство Даванковского начинало работать ещё до того, как к нему можно было прикоснуться.

Никита взял Милу за руку и повёл за собой.

— Лучше сними бейдж, — бросил он через плечо.

— Но я на работе, — запротестовала Мила.

— Ты была на работе там, у входа. Здесь ты — моя спутница.

Мила спрятала бейдж. Без этого пластикового прямоугольника она чувствовала себя уязвимой, но Никита был прав: инсайдеру расскажут больше, чем репортёру. Она сможет больше узнать о мире Никиты и Виктора. Мир, который только что разыграл перед ней маленький спектакль у входа. Сцена, зал, два актёра — и она, зритель, которую пустили за кулисы.

Они остановились у огромной картины. Мазки кисти рисовали причудливые формы, которые, казалось, выходили за рамки холста. Краски пульсировали, жили своей тревожной жизнью. Мимо прошла официантка, и Никита взял с подноса бокал с шампанским для Милы.

— Почему ты не ответила на моё приглашение?

— А было ли приглашение, или ты поставил меня перед фактом?

Никита отпил из бокала, его губы подрагивали в улыбке.

— Как тебе удаётся быть такой проницательной? Да, это я предложил Константину выписать тебе проходку на эту выставку через «Конструктив».

— Так значит, тот звонок Константина моему редактору... это часть твоего плана?

— Ну, Костя иногда перегибает палку. Он старой закалки. А я предпочитаю пряник, а не кнут.

— Зачем?

Никита развернулся к картине и сложил руки на груди. Его глаза скользили по всполохам красок, медленно изучая. Мила последовала его примеру.

Переплетенные веревки, узлы. Те самые узлы, которые она рассматривала днём на репродукциях. Только теперь они были настоящими — масляными, выпуклыми, осязаемыми. Верёвки на холсте держали фигуры ровно посередине между падением и полётом. В голове Милы снова возник описанный Алиной образ Виктора с Ниной.

— Ты мне понравилась, — произнёс Никита.

Мила поперхнулась шампанским и закашлялась.

— Чем?

— Всем, — пожал плечами Никита.

— Это странно, — вытерев влажные губы ладонью, прошептала Мила.

— Что странного? Что я сразу говорю то, что обычно обходят стороной? Моя жизнь очень насыщенна, и мне не хочется тянуть время.

— Но ты меня совсем не знаешь…

— Ладно, — улыбнулся Никита. — Ты права, мне нравится твоя внешность. И я пока не знаю тебя как человека. Но знаю кое-что другое. Я вижу, как ты смотришь на него. На Виктора.

Он отвёл взгляд от картины и впился в глаза Милы с любопытством:

— Ты смотришь на него не как фанатка. И не как журналистка на интервью. Ты смотришь как следователь на подозреваемого. Вот это мне и интересно. Потому что я на него смотрю как музыкант на партнёра, который заигрался и может уронить весь оркестр в яму. Видишь? У нас уже есть общий объект изучения. Разве это не повод… познакомиться поближе?

— А… — протянула Мила, уязвлённо. — Тебе нравится мой интерес к Виктору, а не я и моя «внешность».

— Я сказал то, что сказал.

Он подошёл к следующей картине — тёмной, с клубящимися, зловещими мазками, в которых угадывались искажённые лица.

— Вот, смотри. Даванковский. Он рисует не боль, а её отголоски. Как эхо в пустой комнате после крика. Воздух помнит крик, даже когда тот уже стих. Он был учеником Нины, но взгляни, как он это делает — не сами лица искажены, а пространство вокруг них. Он не «мучает» своих героев, он любит их.

Мила вгляделась и поняла: Никита прав. Искажённые лица на картине были спокойны. Кричали тени вокруг них.

Никита продолжил, и его голос стал тише, интимнее:

— Виктор… был «произведением» Нины. По крайней мере, она так считала. Он кричал прямо в микрофон. А Нина… — он сделал паузу. — Нина… она любила эхо этого крика. И жаждала того, что остаётся после — разрушение. Она хотела слышать, как рвутся голосовые связки, она хотела видеть, как он рассыпается. И Витя давал ей это. Снова и снова. Когда Нина умерла, я… я пытался собрать то, что осталось от него. Привести в порядок. Чтобы можно было показать людям, не испугав их.