Последний лоскут тишины

Он обернулся к ней:

— Так кто мы, Мила? Я — тот, кто пытается спасти музыку от эха после Нины. Ты — та, кто изучает, почему крик вообще начался. А он… он просто источник звука, который уже не может замолчать. И мы оба вокруг него крутимся. Разве не логично нам… объединиться?

Они медленно вышли к центру зала. Огромная инсталляция из цепей, удерживающих атланта. Свет играл на его мраморных мускулах. Атлант рвался вперёд, опираясь с усилием на ногу, а цепи, свисающие с потолка, держали его мощное тело, сковывали. Но одно звено уже было разорвано. Атланту надо было сделать ещё один шаг, и он бы освободился, но он застыл в этой позе. Не сломленный, но и не свободный.

Мила замерла.

— Виктор хочет уйти из группы, — сказал Никита. — Закончить всё это. Он сказал это на следующее утро после концерта, как бы невзначай.

— Что? — Мила вытянулась в лице.

— Ты видела его на сцене и в гримёрке перед концертом. Видела его в автобусе — отсутствующий взгляд, отрешённость. Я понимаю его, по-человечески, но как профессионал, я понять этого не могу. Мы так долго стремились к этому, к славе, к такой жизни. И вот мы на вершине, а он хочет прыгнуть с обрыва и утянуть нас вместе с собой. Он замкнул на себе всё. «Взрыв тишины» равно Виктор. Без него нет никакой группы.

Никита замолчал, глядя на атланта. В его молчании было что-то новое — не расчёт, не игра, а неподдельная тревога.

— До его выходки после пресс-конференции, когда он вдруг вписал тебя в нашу жизнь, до твоего непрошеного вопроса о Нине, он ещё был согласен на пятилетний контракт. А сейчас… — Никита повернулся к Миле, и в его взгляде она увидела то, чего не ожидала: растерянность.

— Ты хочешь сказать, что один мой вопрос и он уже решил оставить вас?

— Это выглядит именно так.

Слова Никиты повисли в воздухе, тяжёлые, как звенья той цепи на инсталляции. Мила почувствовала, как лёд растекается по жилам. «Я спровоцировала это. Я всё разрушила.»

Но тут же, поверх этого льда, вспыхнул красный, яростный импульс. «Подожди. Это слишком удобно. Сваливать всё на мой вопрос. Как будто до этого у него не было причин. Как будто не было Нины, полиции, его попытки суицида…»

Она посмотрела на Никиту. Его лицо было искренне озабоченным. Но в глубине глаз — та же холодная оценка.

— Ты думаешь, он решил уйти из-за вопроса? Одного, мимолётного вопроса? — её голос прозвучал тверже. — Или из-за того, что стоит за вопросом? Из-за Нины, которую ты назвал «ценителем крика»? Может, он просто устал кричать и для твоей аранжировки тоже?

Она подошла ближе к инсталляции, к этому застывшему атланту.

— Или… может, он уже сделал этот последний шаг. — Она указала на разорванное звено цепи. — И вы просто ещё не поняли, что он уже ушёл. Просто тело ещё здесь, на сцене. А душа… та, что кричала… её уже нет. И никакой контракт её не вернёт.

Она повернулась к нему, и в её глазах уже не было растерянности:

— Ты сказал «объединиться». Ради чего? Чтобы удержать его здесь, в этих цепях, когда одно звено уже сломано? Или чтобы наконец понять, что его сломало? Потому что если это был просто мой вопрос — то у тебя, Никита, нет группы уже давно. А если причина глубже… тогда нам и правда есть о чём поговорить. Но не как союзникам. Как свидетелям одной катастрофы с разных сторон.

Никита молчал. Его лицо было непроницаемым, но Мила заметила, как пальцы, державшие бокал, сжали ножку сильнее. Единственное движение, выдававшее, что её слова задели что-то живое.

— Для чего? — наконец спросил он.

— Чтобы понять причину. И найти решение. — «И выполнить своё обещание перед Виктором» — пронеслось в голове у Милы.

— Хорошо, чего ты хочешь?

— Докопаться до сути. Что произошло тогда, пять лет назад. Почему он… Почему Нину убили.

— И как я могу тебе в этом помочь?

— Мне нужна твоя версия. Я уже знаю, что ты «победил» в день её исчезновения. Что она ушла от Виктора. Почему она решила тебе об этом сказать?

Никита был искренне обескуражен, его брови взметнулись, но он сразу скрыл своё удивление за очередным глотком шампанского.

— Потому что ей из всего надо было устроить представление. Даже из прощального звонка.

Мила поймала его взгляд — он смотрел не на неё, а куда-то поверх её плеча, в сторону выхода, будто ища мысленную отмашку.

— Представление для кого? — спросила она мягко, но неотступно. — Для тебя? Или для себя самой? Она звонила, чтобы ты остановил её? Или чтобы ты подтвердил, что она права, уходя?

Никита резко перевёл взгляд на неё.

— Какая разница? Она всегда всё драматизировала. Всё было «последним» — ссора, ужин, оргия. А на утро — как ни в чём не бывало. Этот звонок был таким же. Она позвонила и смеялась. Истерично так, знаешь? Сказала: «Никита, ты выиграл. Я ухожу. Он стал скучным. Он стал слабым. Я нашла того, кто сильнее».

— И всё?

— Нет. Она добавила: «Скажи ему, что он никогда не найдёт такую, как я. Скажи ему, что он сдохнет без меня». И повесила трубку.

— А ты?

— Я не стал ему этого передавать. Зачем? Он и так был на взводе. Я думал, она просто блефует, чтобы выбить из него эмоции. Кто ж знал...

— Но в этот раз она действительно ушла. И её убили. Как ты думаешь, что означали её слова: «ты выиграл»?

Никита побледнел. Всего на секунду. Его пальцы сжали бокал, а циничная маска сползла, обнажив измученное лицо человека, который слишком долго носил тяжёлые секреты.

— Я победил её идею о нём, — выдохнул он наконец. — Она хотела сделать из него вечного мученика. Святого в её личном аду. А я… я просто хотел, чтобы он снова писал нашу музыку — чистую, настоящую. Без этой… кровавой бани, в которую она всё превращала. В тот вечер я сказал ему это в лицо, при всех. А она подслушала. И для неё это было концом света. Потому что если бы он послушал меня — её спектакль терял главного актёра. Её звонок был не прощанием, это была последняя реплика уходящей со сцены актрисы. А я… я просто бросил трубку. Потому что устал быть зрителем в её пьесе.

Он допил шампанское одним глотком и чуть поморщился:

— Теперь ты хочешь, чтобы я чувствовал себя виноватым? Что ж… получай. Думаю об этом каждый день. Если бы я поговорил с ней тогда, выслушал её истерику… может, она пошла бы обратно, осталась в номере. Может, они бы даже снова помирились. Может, он бы не побежал за ней. Но я не стал. Потому что был уверен — завтра будет новый акт, новая драма.

Мила выдернула только одну фразу: «Может, он бы не побежал за ней». Никита, сам того не осознавая, заложил ещё один кирпичик в основание виновности Виктора.

Время для неё замедлилось. Звуки вечеринки — смех, звон бокалов, гул голосов — отступили, превратившись в приглушённый фон. Её мозг, тренированный выстраивать логические цепочки, щёлкнул, соединив точки: он знает, что Виктор побежал за ней. Из этого следует: он верит, что Виктор мог её догнать. А из этого следует самое страшное: он считает, что, догнав, Виктор мог её убить.

Никита не просто сожалеет, что не остановил её. Он сожалеет, что не остановил его.

Она стояла, глядя на Никиту, но уже не видела просто музыканта. Она видела человека, который пять лет носил в себе эту чудовищную уверенность и делал вид, что группа, музыка, слава — всё это по-прежнему имеет смысл. Какой же силой воли нужно обладать, чтобы каждый день смотреть в глаза человеку, в котором ты видишь убийцу и играть с ним в одной группе? Или... какой силой цинизма?

Она молчала слишком долго. Никита почувствовал это. Его взгляд, полный самобичевания, стал настороженным.

— Мила? — тихо, почти опасливо спросил он. — Что?

Она перевела дух, заставив себя вернуться в зал галереи, к свету, к шампанскому, к картинам и скульптурам. К атланту, который так и застыл между свободой и цепями.

— Ничего, — сказала она, и её голос прозвучал удивительно ровно. — Просто… жаль. Жаль, что всё так вышло.

— Но в твоих силах хотя бы поговорить с Витей.

Мила закусила губу, чтобы не выпалить: первым, с кем ей нужно было поговорить после этого, был Константин. Менеджер, который «всё разрулил». Который притащил адвокатов. Который «понял», что у полиции ничего нет. Если Никита носил в себе эту уверенность в виновности Виктора пять лет, то Костя — тем более. И если они оба молчали, значит, молчание было им выгодно. Обоим.

— Я поговорю, поверь мне, — ответила Мила. — Мне пора. Спасибо за… экскурсию. И за откровенность.

Она развернулась к выходу.

— Если ты захочешь поужинать со мной, я буду ждать твоего сообщения. Ты ведь мне правда нравишься. — сказал ей вслед Никита.

Мила тяжело выдохнула и поджала губы. Чего точно она сейчас не могла себе позволить, так это любовных ухаживаний, даже от рок-звезды.

Она быстро стряхнула с себя оцепенение и улыбнулась.

— Как-нибудь, — она сделала шаг от атланта, от Никиты и направилась к выходу.

Отзвук её каблуков по галерее тонул в нарастающем гаме. Ноги сами вынесли Милу к бару, где герой этого вечера — Даванковский — давал интервью какому-то телеканалу. Она отвернулась от камер и прошмыгнула за спиной художника, но вдруг почувствовала на плече тяжёлую, горячую руку. Она обернулась. Виктор отдёрнул ладонь и улыбнулся уголками губ. На щеке появилась ямочка. Мила считала эту маску, ему её не обмануть.

— Ты уже уходишь? — спросил Виктор.

— Да, нужно работать, — натянув улыбку, Мила показала рукой на раскрытую сумку, из которой торчал корешок блокнота.

— Могу я на несколько минут тебя задержать? Угостить коктейлем?

— Зачем?

Виктор посмотрел наверх, словно возносил беззвучную молитву, мотнул головой и еле слышно произнёс:

— Я не поблагодарил тебя.

— Если ты про гримёрку и то, что там произошло… Мне не нужна твоя благодарность. Если честно, я сама жутко перепугалась.

— Я хотел тебе позвонить… Но, я не знал, могу ли я? А пока думал, время шло и мне показалось, что момент упущен.

— Мог бы написать.

Виктор отвёл взгляд.

— Такое иногда со мной случается. Очень сильное напряжение.

— Я понимаю. Хотя нет… не очень, я же не выступала никогда перед переполненным стадионом.

— Я не про стадион, — отрезал он, и его голос потерял светскую гладкость, стал плоским. — Это про… тишину перед выходом. Когда ты уже не ты, но ещё не «он». Тот, кто на сцене. Тогда и появляется… паника. А ты… Спасибо.

Он сказал это так просто, так беззащитно, что у Милы перехватило дыхание. В этом не было ни романтики, ни флирта. Лишь искренняя благодарность.

— Не за что, — автоматически ответила она, чувствуя, как почва уходит из-под ног. Её расследование, слова Никиты, чёрный, обугленный силуэт на фоне белого снега на фото из дела — всё это сталкивалось с живым, уязвимым человеком перед ней, который благодарил её за человечность.

— А статья… о которой мы договаривались? — он переменился в лице, маска публичного человека на мгновение вернулась. — Ты её уже пишешь?

Вопрос прозвучал слишком невзначай, чтобы быть простым продолжением диалога. Он проверял. После её выпада про Нину на красной дорожке, после разговора с Никитой.

— Собираю материал, — уклонилась она, встречая его взгляд. — Это долгий процесс. Нужно всё понять.

Он замер, и в его глазах промелькнуло то самое «что-то живое», что она видела раньше — интерес, надежда.

— Что именно понять? — спросил он тихо, так, что слова тонули в общем гуле.

— Тебя… — сорвалось с её губ.

— Понять меня? — Он горько усмехнулся. — Это хорошо… Если ты поймёшь меня, ты можешь возненавидеть то, что увидишь. Или испугаться. Хотя… Это именно то, что нужно для правды?

— Я не боюсь, — ответила Мила.

— Улыбочку! — задорный фотограф направил свой объектив на Милу с Виктором.

Он сразу улыбнулся, будто ждал этой команды всю жизнь. Вспышка ослепила Милу.

— Это ваша девушка, Виктор? Приобнимите её, ближе! — скомандовал фотограф.

Виктор послушался. Механически, как солдат на параде. Обхватил Милу за талию и чуть придвинулся. Она почувствовала его дыхание рядом со своим лицом, его горячую ладонь сквозь хлопок блузки. Постановка. Его тело было напряжённым, твёрдым, словно мрамор.

Вспышка, выжигающая сетчатку. И в этот миг паралича, когда мир состоял только из слепящего света и жара его руки, в её голове пронеслись два параллельных, несовместимых потока: «Эта рука, эти пальцы. Сила, чтобы натянуть струну, чтобы сломать кость. Он держит меня. Он может сломать и меня. Но это тепло, это дыхание, близость. Это то, чего я… хочу?»

— Отлично! Спасибо, Виктор, — фотограф взглянул на экран фотоаппарата и тут же ринулся к другим гостям.

Виктор мгновенно отстранился. Его публичная улыбка исчезла.

— Извини, — прошептал он так, что слышала только она. — Работа.

— Я понимаю.

— Всегда вокруг столько людей. Если… если тебе что-то надо для статьи, мы можем поехать на студию. Я как раз туда собираюсь.

Мила мельком взглянула на часы. Одиннадцать вечера.

— Так поздно?

— Я сочиняю обычно по ночам, делаю наброски, а утром Никита их сортирует. Ну так, что… составишь мне сегодня компанию. Я чувствую себя обязанным тебе…

Он не договорил. Мила смотрела на него. Публичная маска с него слетела окончательно. Перед ней был мужчина с тёмными кругами под глазами, предлагающий ей бежать из этого публичного ада хоть куда-нибудь. И он предлагал бежать с ним.

Поток мыслей снова обрушился на Милу:

«Студия. Ночь. Это шанс. Он может раскрыться, он может проговориться. Это то, ради чего всё затевалось.»

«Студия. Ночь. Они одни. Никто не придёт. Ты видела дело. Ты знаешь, на что он способен.»

«Студия. Ночь. Его святая святых. Он зовёт меня.»

— В студию… — медленно проговорила она, выигрывая время.

— Да. Если не боишься, — он сказал это без вызова, с лёгкой, усталой улыбкой. — Там тихо. И… никто не помешает, просто честно поговорить. Мне это надо.

«Честно». Это слово стало мостом между ними. Она сделала глубокий вдох. Адреналин от вспышки, от его прикосновения, от разговора с Никитой ещё гудел в крови. Логика, осторожность, страх. Отказаться было бы правильно. Но она уже перешла черту, где «правильно» перестало работать.

— Хорошо, — сказала она. — Поехали.

Он кивнул, не улыбнувшись, но в его глазах что-то дрогнуло. Он быстро огляделся, словно проверяя, не видел ли кто этого момента их сговора, и жестом указал на чёрный ход в глубине зала.

— Моя машина сзади. Идём.

Она чувствовала спиной взгляд Никиты, который наблюдал за ними через весь зал. Он видел всё: фото, объятие, разговор, но Мила не обернулась. Она сделала шаг в темноту, следуя за Виктором.

Глава 15

Водитель открыл дверь перед Виктором и пригласил в салон чёрной иномарки. Виктор пропустил Милу вперёд и поддержал её за локоть, когда она, подхватив полы своего пальто, аккуратно подвинулась на сидении вглубь салона. Он сел рядом, дверь захлопнулась.

— В студию, — буркнул Виктор водителю и поднял воротник пальто.

Мила лишь спустя несколько секунд поняла, почему он скрыл лицо. На выезде из парковки собрались фотографы и журналисты, охотники на подробности личной жизни звёзд, на самые грязные сенсации. Вспышки слепили Милу, даже сквозь тонированное стекло; водитель несколько раз дал звуковой сигнал и втопил педаль газа.

Мила невольно вжалась в кожаное сидение, пытаясь стать невидимой для слепящих огней. В этот момент она осознала не головой — всем телом: тот, кто сидел рядом, был не просто героем её статьи или подозреваемым в деле. Он был товаром, живым лотом, за каждым движением которого охотились с телеобъективами. И второе, более страшное: она только что добровольно села к нему в клетку и теперь мчалась с ним в неизвестность по ночному городу.

Машина резко свернула с освещённой набережной в тёмный переулок. Вспышки остались позади, сменившись нервным подрагиванием фонарей за окном. Виктор наконец опустил воротник. Он смотрел в тёмное стекло, где отражалась не улица, а его собственное лицо — иступленное, с глазами человека, который давно не спал.

Спустя несколько минут пути, он тяжело выдохнул и сказал сам себе:

— Не люблю ночную дорогу.

Мила встрепенулась и ухватилась за эту фразу:

— Из-за автокатастрофы?

— Да. Я пытался избавиться от этого чувства, вот здесь, — он показал на свой живот. — Но не выходит. Каждый раз, когда я еду по плохо освещённому городу, а ещё хуже трассе, всё внутри сжимается.

— А ты… ты помнишь, что случилось? Или песня «Туман» больше выдумка, чем реальная история?

Он покачал головой и прикрыл глаза.

— Я помню почти всё. Кроме боли сломанных костей. Её я забыл.

Он замолчал, снова уставившись в окно. Мила думала, что разговор окончен. Но через пару кварталов, когда за окном поплыли тёмные корпуса спящих офисов, он вдруг произнёс:

— Иногда мне кажется, я до сих пор не выбрался из той машины. Что я до сих пор там, вместе с братом и родителями, а это всё — галлюцинации умирающего тела.

— Ты винишь себя за то, что выжил тогда?

Виктор потёр глаза и посмотрел на неё прямо.

— Раньше винил, когда оказался один, сначала в больнице, потом в детдоме. Я ещё год восстанавливался, не мог нормально говорить и есть. Дети надо мной посмеивались, над моим распухшим лицом и торчащими из челюсти железками. Тогда я впервые подумал о том, что мне было бы проще остаться там, в раскуроченной машине…

Мила молчала несколько долгих секунд, давая его словам осесть в гуле двигателя. Гнаться за сенсацией сейчас было бы преступлением, но и игнорировать — тоже.

— И тогда… появилась музыка? — осторожно спросила она. — Как способ заново научиться говорить?

Он медленно кивнул, снова глядя в окно на мелькающие фонари.

— Сначала были крики в подушку. Потом — крики под гитару, когда кости в кисти срослись. Разницы почти не почувствовал. А потом… — он сделал паузу, — потом появился Никита. И сказал, что из этого крика можно сделать оружие. Им можно защищаться.

— Никита тоже из детдома?

— Нет. — устало ответил Виктор. — Мы вместе учились в музыкальной школе. Денег от продажи имущества родителей было достаточно. Я… — он повёл подбородком, его пальцы впились в колено. — Я отличался от других… У нас, в детдоме, был хороший директор. Он настоял на том, чтобы я, несмотря на свой… на свою новую жизнь, продолжил учиться музыке, как того хотели родители.

Мила посмотрела в окно. Наивный вопрос сам возник в ее голове:

— А почему ты выбрал псевдоним «Лютый»? — она не решилась добавить, что имя звучит претенциозно.

Виктор криво усмехнулся.

— В детдоме… Это же дети, а дети очень жестоки. Я был один. Ни друзей, никого… Я пытался стать своим, но как им станешь, когда не можешь говорить и нормально двигаться? Оставалось только терпеть и давать сдачи. Чаще это заканчивалось новыми синяками и смешками. Но однажды, я так разозлился… Их было пятеро. Они окружили меня, обзывали как обычно, пихали… И тут один из них упомянул моего брата. Он назвал его размазанным по асфальту… — челюсть Виктора напряглась, он поправил пальто на плечах. — Я не помню, что случилось. Помню только, как меня за руки оттаскивали, а я всё равно рвался… Даже когда он лежал на полу. Адреналин не даёт думать, только бить. С тех пор меня стали бояться. А когда боятся — не трогают.

Он посмотрел на свои руки.

— Кличка приклеилась… Потом стала псевдонимом. А когда группа пошла вверх, возвращать «Лютаева» было уже поздно. Да и не хотелось.

Машина начала сбавлять ход, сворачивая в тёмный проезд между безликими новостройками.

— Спасибо, — вдруг сказала Мила, не глядя на него.

— За что? — его голос прозвучал хрипло.

— За то, что не стал говорить про «волю судьбы» или «Божий план». За правду.

Он ничего не ответил. Просто потянулся к ручке двери, когда машина остановилась у глухих металлических ворот. Его профиль в свете одинокого фонаря снова стал резким и недоступным. Исповедь кончилась.

Виктор поздоровался с охранником в холле студийного комплекса лейбла, Миле же пришлось показать документы. После оформления пропуска, Виктор утянул её за руку к лифтам и аккуратно подтолкнул в кабину. В тишине они поднялись на несколько этажей и вышли в тёмный коридор со стеклянными дверями. Каждая вела в отдельный мир — репетиционная комната, танцевальный и тренажёрный залы, студия, раздевалка. В центре коридора был небольшой островок, лаундж-зона, где можно было перекусить или поиграть в видео-игры на приставке.

И они были на всём этаже вдвоём.

Стук каблуков его ботинок по паркету, поворот замка двери его студии, свет сквозь стекло.

— Идёшь? — его лицо показалось в проёме.

Мила сделала шаг и остановилась.

— Я на секунду. Мне надо в туалет. — тихо сказала Мила и нащупала в кармане пальто телефон.

Быстрый щелчок двери уборной, липкие пальцы на экране.

— Ира, привет. Не спишь? — шёпотом спросила Мила свою подругу. — Извини, что так поздно. Прошу тебя, запомни, я сейчас на студии с Виктором, да, тем самым. — Мила резко убрала телефон от уха, визг подружки в трубке оглушил её правое ухо. — Успокойся. Слушай внимательно. Если я тебе не отпишусь, не отзвонюсь через час или два, пожалуйста, утром звони Ване, иди в полицию и пиши заявление о моей пропаже. Нет, я не нагнетаю. Всё серьёзно. Что ты должна сделать? — Мила прикрыла глаза, слушая, как Ира воспроизводит её инструкции. — Отлично. Объясню завтра. Жди моего звонка или СМС.

Мила вышла в коридор, остановилась, вслушиваясь — из студии в тишине ночи играла одинокая гитара.

Она пошла на звук и замерла в дверях с телефоном в руке. Из колонок звукорежиссера доносилась мелодия, протяжная, грустная, экспрессивная.

Виктор играл в полутьме, за стеклом. Сам воздух вибрировал от того жара, который вырывался из-под его пальцев. Каждый аккорд — угроза, каждое движение — дикая, необузданная страсть. Он играл, не замечая Милы, он был сконцентрирован на звуке. Казалось, Виктор сражался с прошлым, запертым в гитаре.

Он выпускал в мир всё, что накопилось в нём, всё, что он не мог или не хотел выразить словами. Злость, боль, отчаяние, наслаждение. Это был гнев, который требовал выхода, требовал свободы. Она почувствовала это каждой клеткой своего тела. Эта сырая, неприкрытая эмоция находила отклик в ней самой, в её собственных подавленных чувствах. Она стояла на пороге, как наблюдательница из другого мира — блёклого, тусклого по сравнению с тем пламенем, что пожирало Виктора изнутри, когда он играл.

Он резко заглушил колебание струн ладонью. Тишина, которая наступила вслед за этим, была ещё более тяжёлой, чем звук. Он опустил гитару, тяжело дыша, и провёл рукой по лицу. Измождённый, уязвимый. Его взгляд скользнул в сторону двери. Мила переступила порог, подошла к звукооператорскому пульту. Он вышел ей навстречу.

— Давно стоишь? — спросил он и поставил гитару на стойку.

— Достаточно, чтобы услышать твою музыку, а не «Взрыв тишины».

Он кивнул, будто принимая к сведению техническое замечание, и потянулся к бутылке с водой.

— Это был набросок для нового альбома. Если он вообще будет, — он отпил, наблюдая за ней поверх горлышка. — Никита назвал бы его «сырым мясом». Накрутил бы своих любимых индастриал-фишек, разорвал бы звучание эффектами. Красиво, профессионально… Глупо.

Он прошёл мимо и сел в кресло, включил на экране компьютера запись только что сыгранной мелодии, в пару щелчков мыши убрал тишину с записи.

— И часто Никита зарубает твои наброски?

— Раньше мы спорили до хрипоты, сейчас мне всё равно, — он пожал плечами, не отводя глаз от спектрограммы гитары.

— Раньше… Ты про песни, написанные для третьего альбома?

— Про них.

— А у тебя есть эти наброски?

— Ты хочешь послушать?

— Да, мне очень понравилось то звучание.

Он откинулся в кресле и сложил руки на груди.

— Мне сказали, что эти песни слишком личные, их не поставят в эфир, на них нельзя будет выпустить клип без цензуры. Слишком накладно, дорого…

— Но это же часть тебя!

— Отвергнутая часть.

Он нашёл папку на экране и поставил трек.

Зацикленный гитарный проигрыш, вокализ Виктора, а затем слова, нежно пропетые прямо в микрофон, ловящий каждый вздох:

(сейчас играет: Виктор - Негатив (демо-версия))

«Тени на стене двигаются медленней, чем ты.Дым от сигарет — наш единственный свет.Я говорю “стыдно”, а сам ищу твои губы в полутьме.Этот номер стал святилищем, а мы в нём — обряд.Ты разрезаешь меня на кадры. Я — твой негатив.И в этой проявке нет ни любви, ни обид...Только химия. Чёрный фон. Резкость линий...Тихий стон...»

И вдруг комната наполнилась гитарными риффами и надрывным криком:

«Без тебя я не я, а лишь тишина!Ты — моё искажение, мой помутнённый взгляд!Мы снимаем этот фильм без сюжета, без слов!И единственный грех — это слово “стоп”!»

Мила вновь тонула в звуке, в этой мелодии, которая проникала в неё. Его голос, нежный и страстный одновременно — она закрыла глаза, а её тело покачивалось в такт.