У нас в доме все приличные

— Эдуард Львович. У меня ещё одно есть.

— Слушаю.

— Фраза в письме про Жанну. Самая последняя. — Я нашла фотографию и положила телефон на стол. — «Не выходит на связь». Она выбивается из языка всего остального. И вчера ночью я вспомнила, где её слышала.

— Где?

— В чате. — Я листала переписку назад. — Вот. Двенадцатое октября. Про Жанну писала Галина Павловна: «Она у меня в пятницу должна была стричь, не пришла, второй день не выходит на связь».

Шпак прочитал.

— Это совпадение, — сказал он. — Распространённый оборот.

— Я тоже так подумала. — Я листала дальше. — А потом я искала по чату слово «связь» и нашла двадцать два вхождения. Знаете, кто чаще всех его употребляет?

— Кто?

— Все, — сказала я. — Галина, Лариса, трое незнакомых мне людей, вы один раз.

— И что это даёт?

— Ничего, — сказала я. — Я проверила и отбросила. Я вам говорю это, чтобы вы понимали: я не выстраиваю версию. Я просеиваю.

Шпак посмотрел на меня с явным, почти детским удовольствием.

— Правильно, — сказал он. — Именно так и надо. Отрицательный результат — это тоже результат, этого никто не понимает.

И тогда я дошла до того, с чем на самом деле пришла.

— Но в чате есть другое, — сказала я. — И вот это уже не совпадение.

Я положила перед ним письмо про Жанну и показала на третью строчку.

— «В августе 2025 г. в отношении Ж.В. Коваль вынесен судебный приказ о взыскании задолженности, мировой судья судебного участка номер два Северного района». — Я подняла глаза. — Эдуард Львович, вы проверяли это по сайту. Там указан номер участка?

— Там указаны фамилия, инициалы, сумма, номер дела и дата. — Он нахмурился. — Участок указан в реквизитах дела, да.

— Сумма в письме не указана.

— Не указана.

— А в сведениях на сайте сумма есть и она другая, вы сами сказали. — Я придвинулась. — Автор видел эти сведения. Он взял оттуда номер участка и дату. Но сумму не взял, потому что сумма была маленькая и портила бы впечатление.

Шпак медленно откинулся на спинку стула.

— Он отбирал, — сказал он.

— Он отбирал. — Я собрала листы. — И вот это, Эдуард Львович, самое важное из всего, что я вам сказала. Он не собрал всё, что нашёл, и не вывалил. Он из каждой находки выбрал то, что работает, и выкинул то, что мешает.

— Это, — сказал Шпак после паузы, — редактура.

Я кивнула.

— Это редактура.

Мы сидели молча. На кухне у него тикали часы — настоящие, настенные, с маятником.

— Я знаю одного человека, который в этом доме редактирует тексты, — сказал Шпак.

— Я знаю, — сказала я. — Это я.

— Я не вас имею в виду.

— Я знаю, кого вы имеете в виду. — Я застегнула папку. — Эдуард Львович, у Веры Антоновны нет принтера.

Он замер.

— Откуда вы знаете?

— Я была у неё четыре раза. — Я встала. — У неё на столе лежат расчерченные от руки листы, карандаши, ластик и словарь. Она составляет кроссворды и отправляет их по почте в конвертах с марками. У неё нет компьютера. У неё кнопочный телефон, в котором нет интернета, я видела, как она в него тыкала, когда добавляла меня в чат, — она держала его на вытянутой руке и жаловалась, что всё мелко.

Шпак молчал.

— Чтобы напечатать эти письма, — сказала я, — нужен компьютер, Word и принтер. Чтобы найти судебный приказ Жанны, нужен интернет. Чтобы узнать про мою служебную записку, нужно было найти человека в другом городе.

— Она могла пойти в копировальный салон.

— С чем? — спросила я. — С рукописным текстом? Чтобы там сидела девочка и набирала одиннадцать писем с чужими секретами?

Он потёр переносицу.

— Нина Андреевна. Это серьёзные возражения, и я их принимаю. — Он поднял палец. — Но вы человек заинтересованный. Вы к ней привязаны.

— Да, — сказала я. — Привязана.

— И это вас ослабляет.

— Это меня не ослабляет, Эдуард Львович. Это меня подгоняет. — Я взяла папку. — Вы же понимаете, что вы вчера сделали во дворе?

Он смотрел на меня.

— Я задал вопрос, — сказал он.

— Вы задали вопрос так, чтобы все ответили на него одним именем. И они ответили. Молча, каждый про себя. И сегодня в чате уже третий день пишут про её архив.

— Я этого не хотел.

— Я верю, — сказала я. — Но получилось.

Он встал и проводил меня до двери.

Там, уже в прихожей, сказал:

— Я вам помогу.

— Зачем?

Он поправил очки.

— Затем, что вы единственный человек в этом доме, который со мной разговаривает по существу, — сказал Шпак. — Остальные либо соглашаются, либо отмахиваются.

Я вышла на площадку. И уже у лифта услышала:

— И ещё, Нина Андреевна. Про принтер.

Я обернулась.

— Полоса на листе, о которой вы говорили. От ролика. — Он стоял в дверях, держась за ручку. — Это очень хорошо. Это, может быть, лучшее, что у вас есть.

— Почему?

— Потому что принтер — это вещь, — сказал Шпак. — Вещь стоит в конкретном помещении. Кавычки можно переставить. Принтер надо держать.

Он закрыл дверь.

Я поехала вниз — не наверх, к себе, а вниз, — и в холле ещё раз посмотрела на почтовую нишу, на три секции, на общую раму с одним замком и на шестьдесят первый ящик, в котором конверт всё ещё лежал плашмя на дне.

До него никто так и не дотронулся.

Абдуллаев был на вахте и приезжал раз в месяц.

Глава 12. Брат из Казани

Третий день в чате говорили об архиве.

Началось, как всегда, с невинного. Галина Павловна спросила, не знает ли кто, где взять справку о прописке за девяностые годы, потому что ей по наследству. Кто-то ответил, что в городском архиве. Кто-то написал: «А у нас же вроде в доме есть». Кто-то поставил смеющийся смайлик.

Галина, кв.44: Так я у Веры Антоновны брала в прошлом году. Она за вечер нашла.

Галина, кв.44: Я к тому, что человек помогает вообще-то

Жанна, 41: Галина Павловна вы сейчас ей очень помогли спасибо

Галина, кв.44: В каком смысле

Жанна, 41: А вы подумайте

Валентина Петровна, 12: А что там вообще хранится? Это же наши документы получается

Галина, кв.44: Домовые книги карточки лицевые счета

Валентина Петровна, 12: И про меня есть?

Галина, кв.44: Валентина Петровна наверное про всех есть

Дальше двадцать сообщений.

Я читала это у себя на кухне, с остывшим кофе, и видела, как на глазах, за сорок минут, рождается то, что потом будут называть «ну все же знали».

Незнакомый номер: А на каком основании у частного лица документы с персональными данными??

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Формально — ни на каком. Фактически организация ликвидирована, передача в архив не произведена, виновных в этом искать поздно.

Жанна, 41: Эдуард Львович вы прямо как судья

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Я констатирую правовое положение. Из него не следует ничего в отношении конкретного человека.

Лариса Дёмина (кв.9): Друзья, я прошу закрыть тему.

Лариса Дёмина (кв.9): Вера Антоновна в этом доме с 2009 года. Она мне в 2017-м оформила субсидию, когда я после развода не могла концы свести, и просидела со мной над документами два вечера бесплатно. Я это помню.

Лариса Дёмина (кв.9): Если кому-то не нравится, что у человека дома лежат старые бумаги — идите и напишите в прокуратуру. Только потом не удивляйтесь, если к вам придут проверять, кто у вас в квартире прописан.

Галина, кв.44: Лариса Валерьевна ну зачем вы так

Лариса Дёмина (кв.9): А как?

В чате стало тихо минут на двадцать.

Я перечитала её сообщения дважды. Они были хорошие. Они были правильные, конкретные, с благодарностью и с угрозой — ровно то, что останавливает травлю. Я тогда подумала: вот человек, который умеет не только суетиться с шуруповёртом.

Ещё я подумала, что она единственная, кто вступился. А я — нет.

Я написала в чат: «Поддерживаю Ларису. Это не наше дело и не наши документы».

Ответа не было. В чате поддержку чужой реплики не комментируют, она просто уходит вниз.

Около двух я спустилась в подвал.

Вход был с торца, со стороны третьего подъезда, — короткая бетонная лестница вниз, железная дверь, над ней вывеска с логотипом маркетплейса и распечатанный лист «РЕЖИМ РАБОТЫ 10:00–21:00 БЕЗ ВЫХОДНЫХ».

Внутри оказалось неожиданно прилично. Белые стеллажи с номерами, стойка, терминал, зеркало, примерочная за шторкой, коврик у входа. Пахло картоном и чем-то цитрусовым — видимо, освежитель.

За стойкой сидел Руслан.

Я видела его до этого дважды: он придерживал мне дверь в субботу и ещё раз прошёл навстречу во дворе. Вблизи ему было лет тридцать пять, у него были очень короткие волосы, и он сидел перед монитором в очках, которые, увидев меня, сразу снял.

— Здравствуйте, — сказал он. — Номер заказа?

— У меня нет заказа.

Он посмотрел на меня.

— Тогда здравствуйте, — повторил он уже иначе.

— Я Нина. Из шестидесятой.

— Я знаю. — Он положил очки на стойку. — Я вас помню, вы с граблями ходили.

— Я к вам поговорить.

Он помолчал секунду, потом встал, подошёл к двери и перевернул табличку на «ПЕРЕРЫВ 15 МИНУТ».

— Садитесь, — сказал он и пододвинул мне стул для примерочной. — Только у меня правда пятнадцать минут, в три машина придёт.

Мы сели по разные стороны стойки, как клиент и оператор, и это оказалось удобно: не нужно было смотреть друг другу в лицо всё время.

— Вы по письму, — сказал он.

— Да.

— Я его не читал.

— Как не читали?

— Я его не вынимал. — Он потёр ладонью затылок. — Мне Галина Павловна в пятницу у подъезда пересказала. Подробно. С выражением. Я сказал спасибо и пошёл.

— А из ящика не достали?

— Достал в субботу. — Он посмотрел на меня. — Прочитал. Там всё правда.

Я не ожидала, что так сразу.

— Всё?

— Почти. — Он придвинул к себе клавиатуру, видимо, чтобы руки были заняты. — Квартира семьдесят пять моя. Я её сдаю. Посуточно, через сайт. С января этого года.

— А в доме говорите, что там брат.

— Говорю, — сказал он. — Говорил. Теперь уже не говорю, теперь все знают.

Он произнёс это ровно, но у него дёрнулась мышца на щеке.

— Почему вы врали?

— А вы как думаете? — Он впервые поднял на меня глаза и держал взгляд. — Нина, у меня в этом доме подвал в аренде. Каждый год договор продлевается решением совета дома. Каждый год. Если жильцы узнают, что я ещё и квартиру посуточно сдаю и ко мне ходят чужие люди, — мне подвал не продлят. И я останусь с кредитом за оборудование и без работы.

— Это не «брат из Казани» тогда получается, а просто ложь.

— Это ложь, — согласился он. — Я вас не переубеждаю. Я объясняю, зачем.

Мы помолчали.

— Что в письме неправда? — спросила я.

— Там написано «не менее сорока случаев краткосрочного проживания». — Он чуть усмехнулся. — Их было шестьдесят три.

— Вы считали?

— У меня отчётность на сайте. Шестьдесят три заезда за девять месяцев.

Я записала это в блокнот — не потому, что это было важно, а чтобы он видел, что я записываю. Это иногда успокаивает людей: если пишут, значит, разговор серьёзный.

— Руслан, у вас с Гречко был конфликт.

— Был.

— Какой?

— Он на меня писал. — Руслан откинулся на стуле. — Три жалобы. В Роспотребнадзор — на шум и на нарушение санитарных норм. В управляющую — на то, что я занимаю общее имущество без решения собрания, хотя решение есть, двадцать первого года. И ещё в жилищную инспекцию, но там ему отказали.

— Почему он писал?

— Потому что считал, что ПВЗ в жилом доме — это неправильно.

— И, честно говоря, он не совсем не прав. Ко мне в день приходит человек семьдесят. Они курят у входа, они оставляют коробки, они иногда звонят не в тот домофон. Я бы на его месте тоже писал.

— Вы на него злились?

— Я на него орал, — сказал Руслан. — В июне. Во дворе, при людях. Так орал, что Жанна из окна высунулась.

— И что он?

— А он стоял и слушал. — Руслан потёр лицо. — Я ему кричу: у меня трое на зарплате, у меня кредит, я тут плачу аренду в дом, двадцать две тысячи в месяц, а вы меня выгоняете. А он молчит. Я выдохся, замолчал. И он говорит: «Руслан Эдуардович, вы всё правильно говорите. Я всё равно буду писать».

Он сказал это почти с восхищением.

— Вот такой человек, — сказал он. — Я с тех пор его не могу ненавидеть, хотя очень хочется.

Я посмотрела на свои записи.

— Руслан, где вы были в среду ночью? Пятнадцатого.

Он не стал возмущаться. Он взял телефон.

— В третьем подъезде, — сказал он. — В семьдесят пятой квартире. Заселял гостей. Поезд из Москвы приходит в двадцать три сорок, они приехали на такси, я их встречал у подъезда.

— Во сколько?

— Заезд в системе отмечен в двадцать три пятьдесят восемь. — Он повернул ко мне экран. — Вот. Двое. Фамилия, паспорт у них, я не фотографирую, но сообщение от них есть, вот, «мы на месте, где вас найти».

— Вы долго там были?

— Минут двадцать. Показал, где что, объяснил про воду. Потом поднялся к себе, я на первом в семьдесят третьей.

— То есть вас во дворе не было?

— Я по двору шёл, — сказал он. — От третьего подъезда до шлагбаума и обратно, встречать такси. И вот тут, Нина, я вам скажу одну вещь, и вы её, пожалуйста, запишите, потому что я её уже три раза рассказывал и каждый раз все кивают и забывают.

Я приготовилась.

— Около полуночи у второго подъезда стояла машина, — сказал Руслан. — Белая. Стояла не на месте, не на разметке, а прямо у крыльца, боком, передом к выезду.

— Чья?

— Не знаю. — Он поднял руку. — Подождите. Я не знаю чья, и я не видел номер, потому что я шёл с другой стороны и мне было не до того. Но она стояла с заведённым двигателем. Это я помню точно, потому что было тихо, и я слышал.

— Сколько стояла?

— Когда я шёл к шлагбауму, в двадцать три сорок пять примерно, её не было. Когда я возвращался с гостями, в пятьдесят восемь, она была. Когда я вышел от них, минут через двадцать, — её не было.

Я записала. У меня начало колотиться сердце.

— Вы это полиции говорили?

— Я это говорил Ларисе Валерьевне в субботу вечером, — сказал Руслан. — Она сказала, что передаст участковому, потому что заявление от них.

— А сами?

— А меня никто не спрашивал, — сказал он. — Нина, ко мне в этот дом никто не приходит разговаривать. Вы первая за три недели. Остальные пересказывают друг другу, что я сдаю квартиру узбекам.

Он сказал это без упрёка, и поэтому мне стало неудобно.

— В доме много белых машин? — спросила я.

— Полно. — Он сказал это сразу, как человек, который это уже обдумал. — Я считал в воскресенье утром, от скуки. Во дворе стояло одиннадцать белых. Из них легковых семь.

— Вы знаете, чьи?

— Не все. — Он стал перечислять, загибая пальцы. — Шпака «Калина» — белая. У Галины Павловны мужа «Солярис» был белый, но они его продали летом. У мужика из восемьдесят второй «Ларгус» белый. У Дёминой «Поло» белый. У Кузнецовых из сорок второй «Рио», белый, но он во дворе редко, они в гараже ставят. У Жанны машины нет, она на такси. У меня «Приора» серая.

— Это шесть.

— Седьмая — не знаю чья, — сказал Руслан. — Седан, белый, я в ней не разбираюсь. Стоит у третьего подъезда последний месяц, иногда через день. Я думал, кто-то к кому-то ездит.

— Номер?

— Нина, я не записываю номера машин во дворе, — сказал он. — Я бы на вашем месте тоже не записывал.

Я записывала.

«Поло» белый.

Я записала это в середине списка, между «Ларгусом» и Жанной, и даже не задержалась на нём карандашом, потому что передо мной лежали ещё четыре записи, и я спешила дописать.

Это я помню совершенно точно, потому что потом много раз смотрела на эту строчку в блокноте.

— А кто ещё во дворе ночью бывает? — спросила я. — Из тех, кто мог видеть.

— Азамат, дворник, — сказал Руслан. — Но он утром. В шесть приходит.

— А он что-нибудь говорил?

— Со мной — нет. Он со мной здоровается и всё. — Он подумал. — Вы с ним поговорите, он нормальный мужик. Только он по-русски... он понимает всё, а говорит коротко. Ему кажется, что он плохо говорит, и он стесняется.

Я перевернула страницу блокнота.

— Руслан, у вас есть ключ от почтовой рамы?

— От чего?

— От почтовых ящиков. Общая рама, которая закрывается одним замком.

— Нет, — сказал он. — Зачем мне?

— А от подвала?

— От подвала есть. Два. И у управляющей есть, и у Павла Семёновича был.

— У Гречко был ключ от вашего подвала?

— А как же. — Он посмотрел на меня с удивлением. — Он председатель, подвал — общее имущество. Он ко мне раз в квартал приходил смотреть, не перекрыл ли я доступ к коммуникациям. С линейкой приходил, Нина. Мерил проход.

Я засмеялась. Он тоже, неожиданно.

— Хороший был мужик, — сказал он и сразу осёкся. — То есть. Я не в том смысле.

— Я понимаю.

Он встал, перевернул табличку обратно на «ОТКРЫТО».

— Нина. — Он собирал что-то на стойке, не глядя на меня. — А вы зачем это всё?

— В каком смысле?

— Вы в доме три недели. — Он поставил степлер на место. — Вам до этого, какое дело?

Я подумала, прежде чем ответить, и ответила честно.

— Мне написали письмо, — сказала я. — В нём изложена моя история так, что я выгляжу человеком, который утопил друга из выгоды. Всё правда и всё перевёрнуто. И я три дня хожу и чувствую, что должна всем объяснять.

Руслан кивнул.

— Да, — сказал он. — Это я знаю.

— А ещё, — сказала я, — в доме сейчас назначат виноватой женщину, которая мне в первый день помогла затащить стеллаж.

— Шапкину?

— Шапкину.

Он помолчал, выравнивая стопку бумаги на стойке.

— Я тоже так думаю, — сказал он. — Что назначат.

— А вы думаете, она?

— Я думаю, нет, — сказал Руслан. — Но я, Нина, вообще плохо в этом доме понимаю, кто есть кто. Я тут пять лет, и у меня ни с кем нет отношений, кроме Ларисы Валерьевны.

Я подняла голову.

— А с ней какие?

— Нормальные. — Она у меня зимой работала.

— Где работала?

— Здесь. — Он обвёл рукой помещение. — На выдаче. У меня девочка в декрет ушла в ноябре, я не мог найти человека на два месяца, кому нужна подработка на два месяца. А она сама пришла и предложила. Говорит: Руслан, у меня вторая смена в магазине через день, я могу по утрам.

— И долго?

— Декабрь и январь. — Он убрал очки в футляр. — Хорошо работала, кстати. Быстро. У неё с людьми хорошо, вы же видели.

— Видела.

— Ну вот.

Он взял с полки сканер и проверил его, щёлкнув кнопкой.

— Так что если вам что-то про меня надо — спросите у неё, — сказал он. — Она про меня знает больше всех в доме. Она тут два месяца сидела.

Я закрыла блокнот.

— Спасибо, Руслан.

— Не за что. — Он проводил меня до двери и сказал в спину: — Нина. Если вам нужно будет с Азаматом поговорить — скажите, я переведу. Не язык, а… ну, я ему объясню, что вы не проверяющая. Он проверяющих боится.

— Договорились.

— И ещё. — Он придержал дверь. — Если вам понадобится зайти в подъезд, в который вас не пустят, — скажите. У меня ключи от всех трёх, я заказы разношу тем, кто не спускается.

Я поднималась по бетонным ступенькам наверх, на воздух, и думала о том, что только что провела первый за три недели разговор, в котором человек рассказал мне правду раньше, чем я успела его прижать.

И ещё я думала о белой машине с заведённым двигателем у крыльца второго подъезда около полуночи. Это было то самое время, когда я слышала хлопок двери и два голоса.

Про то, что Лариса Дёмина два месяца работала на выдаче заказов и видела, кто в этом доме что получает, я в тот день не подумала ни разу.

Я записала это в блокнот и перевернула страницу.

Глава 13. Шкатулка

В четверг утром позвонил Сайко.

— Нина Андреевна? Это Сайко, участковый. Вы вчера звонили.

— Звонила. Два раза.

— Я вижу. — В трубке шуршала бумага. — Я вам по порядку, у меня три минуты.

— Слушаю.

— По телефону Гречко. Запрос ушёл в понедельник, ответ пришёл сегодня ночью. — Он читал, видимо, с экрана. — Последнее соединение — пятнадцатого октября, двадцать два ноль девять. Входящий, продолжительность восемь секунд. После этого аппарат находился в зоне действия одной базовой станции, той, которая накрывает ваш дом и ещё четырнадцать. В ноль часов тридцать одну минуту шестнадцатого октября — последняя регистрация в сети. Дальше ничего.

— Он его выключил?

— Или разрядился. — Сайко сделал паузу. — Нина Андреевна, вы же понимаете, что это значит?

— Что телефон остался в доме.

— Что аппарат не покидал зону, да. — Он помолчал. — И это, если честно, плохая новость.

— Почему?

— Потому что люди, которые уезжают сами, берут телефон.

Я села на подоконник в кухне.

— А по больницам?

— Запросы в работе. — Голос у него стал суше. — По городу проверил, по городу его нет. Область — это другая процедура, туда запрос через отдел, он уйдёт на той неделе.

— На той неделе?

— На той неделе, — повторил Сайко. — Нина Андреевна, я вам сейчас могу красиво наврать, что всё под контролем, или сказать как есть. Как есть: у меня дело о розыске дееспособного мужчины, без признаков криминала, и у меня таких четыре в производстве. Я не могу послать запросы в сорок больниц области завтра, потому что их надо оформить, подписать и отправить, и это делает не один я.

— Я понимаю.

— Не понимаете, но спасибо. — В трубке стукнуло, он что-то переложил. — По шлагбауму. Запись я получил в понедельник вечером. Период хранения семь суток, пятнадцатое октября туда попадало, но едва.

— И?

— И там ничего. — Он вздохнул. — Камера смотрит на номер машины в момент проезда. Угол такой, что видно капот, номер и полтора метра асфальта. Двор не видно вообще. С двадцати двух до шести в ту ночь зафиксировано девять проездов: четыре на въезд, пять на выезд.

— Пять на выезд?

— Одна машина выехала, которая въехала до двадцати двух. Это нормально.

— А чьи машины?

— Нина Андреевна. — Он сказал это ровно. — Я не могу вам называть владельцев транспортных средств из материала проверки.

— Извините.

— Да нормально. — Пауза. — Скажу так: восемь из девяти — жильцы вашего дома. Девятая — такси.

— Белых среди них есть?

Он помолчал.

— Почему вы спрашиваете?

— Потому что у второго подъезда около полуночи стояла белая машина с заведённым двигателем. Вам Лариса Дёмина это передавала? Руслан Таиров видел.

В трубке стало тихо.

— Нет, — сказал Сайко. — Мне этого не передавали.

Я сидела на подоконнике и смотрела во двор.

— Нина Андреевна, — сказал он другим голосом. — Дайте мне телефон Таирова.

Я дала.

— И ещё. — Он опять шуршал. — Вы в воскресенье в отделе говорили, что встретили Гречко на лестнице в среду вечером. Вы сказали — он сообщил вам, что на собрании будет вопрос по деньгам от аренды и что в документах нестыковки.

— Говорила.

— Это всё, что он сказал?

Вот здесь у меня был второй шанс, и на этот раз я им воспользовалась.

— Нет, — сказала я. — Не всё.

— Так.

— Он сказал, что два года подписывал акты не читая и что его собственная подпись стоит на каждом документе. Что если это пойдёт в полицию, он будет не заявителем, а второй фамилией. И что он хочет сначала, чтобы человек объяснил сам.

— Какой человек?

— Он не назвал.

— Точно?

— Точно. — Я закрыла глаза. — Он только попросил, чтобы, если меня будут спрашивать, о чём мы говорили, я сказала — про запятые.

Сайко молчал секунд пять.

— Почему вы не сказали это в воскресенье?

— Потому что рядом сидели Шпак и Дёмина, — сказала я. — И я решила, что не имею права при них говорить, что председатель подозревал кого-то из своих.

— А потом?

— А потом я звонила вам два раза, и вы не брали.

— Справедливо, — сказал он. — Приезжайте сегодня. После пяти. Запишем отдельно.

— Хорошо.

— И, Нина Андреевна. — Он помедлил. — Вы же в доме расспрашиваете людей.

— Расспрашиваю.

— Я вам не могу этого запретить, вы в своём праве разговаривать с соседями. — Он сказал это очень осторожно. — Но если вы правы насчёт того, что кто-то из них взял чужие деньги, то вы ходите и задаёте вопросы человеку, которому есть что терять. Подумайте об этом.

Я приехала к нему в шесть, подписала объяснение на двух листах и вернулась к восьми.

И вот тут начинается та часть, которую я бы хотела рассказать иначе.

Я пошла к Вере Антоновне с пирогом.