У нас в доме все приличные

Двор замолчал. По-настоящему, так, что стало слышно ветер в тополях.

— Я не адвокат, — сказал Шпак. — Я никогда не был адвокатом. Я сорок один год работал юрисконсультом на моторном заводе. Удостоверения адвоката у меня нет, членства в палате нет, и я никогда не утверждал обратного. — Он выдержал паузу. — Я пользуюсь выражением «как адвокат заявляю». Это фигура речи. Признаю, что она вводит в заблуждение, и больше употреблять её не буду.

Он сказал это очень ровно, и я вдруг поняла, чего ему это стоит, и мне стало тяжело на него смотреть.

— Да кто ж на вас смотрел-то, Эдуард Львович, — сказала какая-то женщина сочувственно, и получилось хуже всего остального.

— Теперь по существу. — Он поднял папку. — Факт первый: в среду вечером Павла Семёновича в последний раз видели в доме. Факт второй: в четверг утром он перестал отвечать. Факт третий: в четверг вечером разложены письма. Факт четвёртый: в одном из писем он упомянут в связи с денежной суммой.

— Эдуард Львович! — Лариса шагнула к нему.

— Я не делаю выводов, Лариса Валерьевна. — Он не отдал микрофон. — Я предлагаю собранию принять решение: обратиться в полицию с заявлением о розыске. Сегодня. Силами собрания, а не одного инициативного лица.

— Да! — сказал кто-то.

— Правильно!

— А чего не вчера-то?

И тут всё поехало.

Я не смогу восстановить следующие двадцать минут по порядку, потому что говорили одновременно и из разных мест двора.

Галина кричала, что надо сначала разобраться с письмами, потому что «если про Жанну правда, то и остальное правда». Кто-то крикнул: «А где Жанна?» — и выяснилось, что Жанны нет. Валентина Петровна громко сказала, что в полицию идти стыдно, потому что в доме все приличные, и человек, может быть, просто поехал на дачу. Мужчина из первого подъезда спросил, кто вообще отвечал за деньги с крыши. Лариса ответила, что отчёт был в двадцать третьем году и всё было на стенде, а он сказал, что он не видел, а она сказала, что стенд висит в холле, и он сказал, что он в холле не читает, и это заняло минут пять.

Потом из середины двора кто-то негромко, но очень отчётливо спросил:

— А письма-то кто писал?

И стало тихо.

Шпак поднял микрофон.

— Это, — сказал он, — вопрос, на который я отвечать не стану, потому что не располагаю данными. Но я располагаю наблюдением.

— Эдуард Львович, — сказала я.

Я сказала это с места, от тополей, довольно громко, и несколько человек повернулись.

— Да, Нина Андреевна?

— Не надо.

— Простите, но вы здесь неделю.

— Двадцать дней, — сказала я.

Кто-то засмеялся. Шпак не засмеялся.

— Двадцать дней, — повторил он. — А я здесь восемнадцать лет. И я говорю следующее: письма составлены человеком, который пишет документы. Не письма, не сообщения в чате — документы. Там обороты из официальной переписки. «По состоянию на», «не представлен», «зафиксировано не менее». Так не пишут люди, которые просто хотят нагадить соседу.

— И что? — спросила Лариса.

— И то, Лариса Валерьевна, что я задаю вопрос в воздух. — Он обвёл двор взглядом. — А кто у нас в доме умеет так писать?

Двор молчал ровно столько, сколько нужно, чтобы каждый успел перебрать всех, кого знает.

Я стояла у тополя и смотрела не на Шпака. Я смотрела на Веру Антоновну.

Она сидела на своём складном стульчике, очень прямо, держа сумку на коленях, и смотрела прямо перед собой — не вниз, не в сторону. Лицо у неё было совершенно спокойное.

Она не шевельнулась, не изменилась в лице, не посмотрела ни на кого.

И именно поэтому я поняла, что она услышала.

— Кворума нет, — сказала Лариса в микрофон. — Шестьдесят два человека. По голосам — сорок один процент. Собрание не правомочно.

— Переносим, — сказал Шпак.

— Переносим. На первое ноября. — Лариса записала что-то в блокнот. — Я вывешу объявление и напишу в чат. Эдуард Львович, составьте заявление в полицию, я подпишу. Кто ещё готов подписать — подходите.

Подошли семеро.

Дом расходился по подъездам, не глядя друг на друга, и уже внутри подъездов начинал говорить — я слышала, как за дверью первого сразу поднялся гул.

Вера Антоновна сложила стульчик.

— Пойдёмте, Нина, — сказала она. — Ветер.

Мы шли к своему подъезду молча.

У двери она остановилась и сказала, не поворачиваясь ко мне:

— Он прав, между прочим.

— В чём?

— Так действительно пишут только те, кто писал по работе. — Она взялась за ручку двери. — В доме таких четверо, я считала. Галина — она бухгалтер. Шпак сам. Я. И Лариса Валерьевна, у неё отчёты и переписка с управляющей.

Она потянула дверь на себя.

— Четверо, — повторила она. — А он спросил так, чтобы все подумали про одного человека.

— Про вас.

— Про меня, — сказала Вера Антоновна. — Он не дурак, Нина. Он очень неглупый человек. Он просто считает, что это удобно.

Она вошла в подъезд.

Я постояла на улице, потом посмотрела наверх, на окна шестого этажа.

У Гречко в первом подъезде окна были темные. У него и вечером были тёмные — все три дня.

Глава 9. Заявление

В отдел полиции мы поехали в воскресенье, в одиннадцать утра, на машине Шпака — древней белой «Калине», которая была вымыта до состояния выставочного экспоната и внутри пахла освежителем «морская свежесть».

Шпак вёл с крайней осторожностью, обеими руками, и на каждом перекрёстке сообщал, что он делает.

— Поворачиваю налево. Пропускаю. Ещё пропускаю.

На заднем сиденье ехала Лариса с папкой на коленях. Я сидела впереди, потому что Лариса сказала: «Садись вперёд, я люблю ездить на заднем сиденье».

— Заявление я составил вчера, — сказал Шпак. — Два экземпляра, на втором попросим отметку о принятии. Нина Андреевна, вы его читали?

— Читала. Там «в связи с выше изложенным» три раза.

— Это не художественный текст.

— Это нечитаемый текст.

— Он юридически корректный.

— Эдуард Львович, — сказала Лариса сзади, — ну хватит уже. Нин, не трогай его, он всю ночь писал.

— Я не всю ночь, — сказал Шпак. — Я до половины первого.

Участковый оказался молодым.

Я почему-то ждала немолодого — толстого, скучающего, с пустым лицом. А вышел парень лет тридцати, худой, в форменной рубашке с подвёрнутыми рукавами, с усталыми глазами и очень аккуратной стрижкой. На столе у него лежало штук сорок папок, и ещё штук десять на подоконнике, и ещё стопка на стуле, который он с этого стула снял, чтобы мне было куда сесть.

— Сайко Денис Валерьевич, — сказал он. — Садитесь. Трое?

— Трое. — Шпак положил на стол заявление. — Мы по поводу исчезновения человека.

Сайко взял лист и стал читать — быстро, по диагонали, как читают люди, которые за день читают сорок таких.

— Гречко Павел Семёнович, пятьдесят восемь лет, — сказал он. — Последний раз видели в среду пятнадцатого октября, около двадцати двух часов. Телефон не отвечает с утра шестнадцатого. — Он поднял глаза. — Вы кто ему?

— Соседи.

— Родственники есть?

— Дочь в Москве, — сказала Лариса. — Алина. У меня есть её телефон, я звонила вчера вечером.

— И что она?

Лариса помедлила.

— Она сказала, что они разговаривают по праздникам и что он может не отвечать неделю, если обиделся. — Она сказала это с явной неловкостью. — Она не волнуется.

— А жена?

— Разошлись четыре года назад, живёт в Рыбинске, по-моему. Не общаются.

Сайко записал.

— Так. — Он отложил ручку. — Я вам сейчас скажу неприятную вещь, и вы меня, пожалуйста, выслушайте до конца.

— Мы слушаем, — сказал Шпак.

— Взрослый дееспособный человек имеет право уехать куда хочет и не отвечать на звонки. — Сайко говорил без раздражения, он явно произносил это не впервые. — У нас по области в месяц — я вам точную цифру не скажу, но порядка сотни заявлений о розыске. Из них восемь-девять из десяти — люди, которые сами вернулись в течение недели. Уехал на дачу. Уехал к женщине. Запил. Поссорился и не хочет разговаривать.

— Он не пьёт, — сказала Лариса.

— Это все говорят. Извините.

— Он председатель совета дома, — сказал Шпак. — У него в субботу было общее собрание, к которому он готовился два месяца.

— Это аргумент, — согласился Сайко. — Хороший аргумент. Я его запишу.

— И есть второе обстоятельство. — Шпак достал из папки конверт. — В четверг вечером у нас в доме по почтовым ящикам разложены анонимные письма. Семь. В одном из них упомянут Гречко в связи с денежной суммой.

Сайко взял конверт. Вынул лист. Прочитал.

Потом перечитал ещё раз, уже медленно.

— Это одно из семи?

— Это то, которое про квартиру сорок один, — сказал Шпак. — Коваль.

— А где остальные?

— У людей. Кто-то выбросил.

— Угу. — Сайко положил лист на стол и прижал ладонью. — Так. По письмам я вам тоже скажу сразу, чтобы вы не питали надежд.

— Говорите.

— По письмам возбуждать нечего.

— Простите?

— Эдуард Львович, — Сайко посмотрел на заявление, сверился с именем, — вы же юрист?

— Я юрисконсульт. Был.

— Тогда вы меня поймёте с полуслова. Что здесь написано? — Он постучал пальцем по листу. — «Получила денежные средства». «Расписка не составлялась». «Вынесен судебный приказ». «Не выходит на связь». Четыре утверждения о фактах. Клевета — это распространение заведомо ложных сведений. Эти сведения ложные?

Шпак молчал.

— Три из четырёх я, скорее всего, проверю за полчаса и они подтвердятся, — сказал Сайко. — Четвёртое — про сто восемьдесят тысяч — никак не проверить, и, обратите внимание, автор сам пишет, что расписки нет. То есть он даже не утверждает, что есть документ.

— Там нет обвинения, — сказала я.

Сайко повернулся ко мне. Первый раз за разговор посмотрел внимательно.

— Именно, — сказал он. — Нет обвинения. Нет оценки. Нет призыва. Это, извините за выражение, стерильно. — Он откинулся на стуле. — Я такое второй раз в жизни вижу. Первый раз был на Лескова, там в девятиэтажке два года воевали за колясочную.

— И что было?

— Ничего не было, — сказал Сайко. — Автора не нашли. Все перессорились. Двое продали квартиры.

Лариса подалась вперёд.

— Денис Валерьевич. А если человека найдут и выяснится, что эти письма... что они как-то связаны?

— Тогда это будет другое дело, — сказал Сайко. — И тогда письма станут доказательством, а не поводом. — Он взял ручку. — Поэтому давайте по делу. Розыск. Рассказывайте подробно: кто последний видел, где, во что был одет, что говорил.

Мы рассказывали минут сорок.

Шпак рассказывал как по протоколу — датами и фактами. Лариса рассказывала как человек: что Гречко во вторник заходил к ней отдать квитанции, что был нормальный, может быть, немного рассеянный, что говорил про собрание и злился на Шпака. Шпак на этом месте сказал: «Отметьте, пожалуйста», — и Сайко отметил.

Когда дошла очередь до меня, я сказала про среду.

— В половине десятого вечера я встретила его на лестнице между третьим и четвёртым этажом первого... нет, второго подъезда. — Я остановилась. — Второго. Он живёт в первом.

— А что он делал во втором подъезде?

Я замерла.

Я об этом не думала. Ни разу. Два дня прокручивала этот разговор и ни разу не задала себе этот вопрос.

— Он сказал, что отдыхает. Что лифт не работает и ему шестой этаж — два привала.

— В своём подъезде лифт работал?

— Я не знаю.

— А он при вас куда пошёл?

— Наверх, — сказала я. И потом, медленнее: — Он пошёл наверх. По второму подъезду.

Сайко записал. Без всякого выражения, но записал.

— Во что был одет?

— Серая жилетка. Клетчатая рубашка. Очки на шнурке. — Я вспомнила ещё: — Папка. Он всё время с ней ходил. Такая синяя, на резинках, картонная.

— Что в папке?

Я посмотрела на Шпака, потом на Ларису.

— Документы по собранию, — сказала я. — Он мне говорил.

— Что именно говорил?

Вот здесь я приняла решение, и решение было дурацкое.

Я могла пересказать весь разговор на лестнице целиком. Про крышу, про провайдеров, про баннер, про нестыковку, про то, что он два года подписывал не читая. Про то, что он хотел, чтобы человек сначала объяснил сам. Про «скажите, что про запятые».

Вместо этого я сказала:

— Что в субботу будет вопрос по деньгам от аренды общего имущества. Что он собрал документы и там есть нестыковки.

— Какие?

— Он не уточнил.

Это было правдой. Он действительно не уточнил сумму. Но я не сказала главного — что он сказал про собственную подпись и что он просил меня молчать. И я не могу объяснить почему, кроме того, что Лариса сидела рядом, и Шпак сидел рядом, и мне казалось, что это слишком — вываливать при них, что председатель подозревал кого-то из своих.

Я ещё подумала, что скажу Сайко отдельно. Потом. Наедине.

Это я и собиралась сделать. Просто вышло не скоро.

— Хорошо. — Сайко дописал и повернул листы к себе. — Теперь что будет дальше, чтобы вы понимали и не звонили каждый час.

— Мы будем звонить, — сказал Шпак.

— Звоните, я не обижусь. — Он слабо усмехнулся. — Регистрирую заявление сегодня. Дальше проверка: запрос по его телефону — последние соединения и где был аппарат. Проверка по базам: не задержан, не поступал в медучреждения города, не покупал билеты. Квартиру проверим.

— Как проверите? — спросила Лариса.

— Позвоним в дверь. Поговорим с соседями. Если будут основания полагать, что внутри человеку плохо, вызовем МЧС и вскроем. — Он посмотрел на неё. — Оснований пока нет.

— А если он там?

— Тогда это будет видно по соседям, — сказал Сайко. — Через четыре дня, извините, было бы слышно.

Лариса побледнела. Я тоже, наверное.

— Простите, — сказал Сайко. — Я не умею это мягко.

— Не надо мягко, — сказал Шпак. — Надо по делу.

— Камеры у вас есть?

— В подъездах нет, — сказала Лариса быстро. — Собирали в двадцать втором, не поставили. Есть на шлагбауме и на детской площадке.

— Записи хранятся сколько?

— На шлагбауме, кажется, семь дней. На площадке три.

Сайко посмотрел на календарь на стене.

— Сегодня девятнадцатое. Среда была пятнадцатого. — Он посчитал. — По шлагбауму успеваем, если прямо сейчас. Кто там хозяин записи?

— Доступ у председателя, — сказала Лариса. И остановилась.

Мы все остановились.

— А второй доступ? — спросил Сайко.

— У управляющей компании. — Лариса уже листала телефон. — Я напишу им сегодня. Сегодня воскресенье, у них дежурный только по авариям. В понедельник с утра.

— В понедельник двадцатое. — Сайко записал. — Запрос отправлю официально, но попросите по-человечески тоже. По-человечески быстрее.

Он встал и протянул Шпаку второй экземпляр с синей печатью.

— Ваша отметка. Храните.

У выхода он сказал:

— И ещё. Если автор писем — тот, кто связан с его отсутствием, он скорее всего продолжит.

— Почему? — спросила я.

— Потому что первая порция сделала то, чего он хотел, — сказал Сайко. — Собрание не состоялось.

Мы ехали обратно молча минут десять.

— Он нормальный, — сказала наконец Лариса.

— Он замотанный, — сказал Шпак. — У него на столе сорок дел, и наше — сорок первое. Я не осуждаю. Я констатирую.

— Эдуард Львович, он всё правильно сказал.

— Он всё правильно сказал, — согласился Шпак. — И не сделает ничего до вторника.

Около трёх мы втроём поднялись на шестой этаж первого подъезда.

Квартира двадцать три, дверь коричневая, обитая дерматином, старая, с глазком и двумя замками. Коврик. На коврике — четыре газеты, сложенные пополам, явно воткнутые в щель и выпавшие.

— Это за четыре дня, — сказала Лариса. — Он «Северный курьер» получает, его в ящик кладут, а Света-почтальон иногда под дверь суёт, если ящик забит.

Шпак позвонил. Долго, с нажимом.

Потом постучал.

Потом ещё раз позвонил.

— Павел Семёнович! — крикнула Лариса в дверь. — Это Лариса! Откройте!

Тишина.

— Ну всё, — сказала она. — Значит, нет его.

— Подождите, — сказала я.

Я не знаю, почему я это сделала. Наверное, потому, что видела такое в сериалах, и мне было стыдно за собственную театральность уже в процессе.

Я достала телефон и набрала его номер.

Гудки пошли мне в ухо — долгие, спокойные, «абонент не отвечает».

И одновременно из-за двери, из глубины квартиры, глухо, но совершенно отчётливо, зазвенел телефон.

Мы втроём стояли и слушали.

Звонок был старый, стандартный, какой стоит на аппаратах по умолчанию. Он звучал приглушённо — не в коридоре, а где-то дальше, за одной или двумя дверями.

Двенадцать гудков. Потом оборвалось.

— Он дома, — сказала Лариса шёпотом. — Нин, он дома.

— Или телефон дома, — сказал Шпак.

Он сказал это очень тихо, и у меня холодом прошло по спине, потому что это было то же самое, что я подумала, только я бы не решилась сказать вслух.

— Звоните, — сказал Шпак. — Ещё раз.

Я позвонила ещё раз. Опять зазвенело — так же приглушённо, из того же места.

— Это не в коридоре, — сказала я. — Это из комнаты или из куртки в шкафу.

— Откуда вы знаете?

— Потому что не громко. Звук идёт через две преграды.

Лариса присела и заглянула в щель под дверью, как заглядывают дети.

— Темно, — сказала она. — Нин, он может быть там. Лежать.

— Четыре дня, — сказал Шпак.

— Эдуард Львович, не надо!

— Я говорю то, что сказал участковый.

Лариса выпрямилась. Лицо у неё было белое, и она дышала часто.

— Звоним в полицию, — сказала она. — Прямо сейчас. Пусть вскрывают. Я заплачу за дверь, если что.

И вот это я запомнила хорошо: она первая сказала «звоним». Не Шпак, который любил процедуру. Не я. Она — громко, сразу, не раздумывая.

Звонили, разумеется, не сразу. Сначала Шпак позвонил Сайко на мобильный, который тот дал; Сайко сказал, что оснований для вскрытия нет и что присутствие телефона в квартире само по себе ничего не доказывает, но что он завтра включит это в материал. Потом Лариса позвонила в дежурную часть, где у неё спросили, является ли она родственницей, и она сказала, что нет. Потом она позвонила дочери Алине, и Алина сказала, что приедет, но не раньше следующих выходных, потому что у неё работа.

Всё это заняло час, и всё это мы делали, стоя на площадке шестого этажа чужого подъезда, а мимо нас дважды прошли люди, посмотрели и ничего не спросили.

В пять мы разошлись.

— Нина Андреевна, — сказал Шпак в лифте. — Вы сказали участковому, что он поднимался по второму подъезду.

— Да.

— Я об этом не знал.

— Я сама об этом не думала.

Шпак смотрел на закрытые двери лифта.

— В нашем подъезде лифт в среду работал, — сказал он. — Я в девять вечера на нём поднимался. Это я помню точно, потому что в лифте висело объявление про поверку счетчиков, и я его читал.

Лифт остановился.

— Я не знаю, что это значит, — сказал Шпак. — Я просто вам говорю.

Вторую партию писем я нашла в понедельник в семь утра.

Я проснулась раньше будильника, не выспавшаяся, пошла на кухню и обнаружила, что кончился кофе. Оделась, спустилась в магазин.

Внизу, в холле, у ниши стоял мужчина в спортивном костюме, босиком в кроссовках, и держал в руках белый конверт.

Он посмотрел на меня.

— Опять, — сказал он.

Писем было пять.

Я это узнала в течение следующих двадцати минут, и узнала иначе, чем в первый раз, — потому что одно из них было в моём ящике.

Конверт белый, без марки. На лицевой стороне напечатано: «В кв. 60».

Я его не стала открывать в холле. Я поднялась к себе, заперла дверь, села на кухне и только потом разорвала.

Там было четыре абзаца.

Первый — про то, что я в разводе, что брак расторгнут в сентябре двадцать четвёртого, и номер судебного участка.

Второй — что я работаю в издательстве «Контур» на договоре подряда и что мой доход, по данным которые у автора, видимо, были, составляет столько-то.

Третий — что в феврале двадцать четвёртого года я написала служебную записку о наличии рукописи, которую вёл мой коллега А.В. Згурский. По результатам служебной проверки Згурский был уволен, и что я на его место не претендовала, но после его ухода мне была передана его серия.

Четвёртый абзац состоял из одной фразы:

«Вышеизложенные сведения получены из открытых источников и от лиц, знакомых с обстоятельствами».

Я сидела на кухне, и у меня тряслись руки, и это было не от страха.

Это было от стыда.

Потому что всё было правдой. Всё, до последнего слова. И последовательность была выстроена ровно так, как я сама объясняла в холле четыре дня назад: четыре факта, никаких связок, вывод делает читающий.

И вывод был такой: эта женщина утопила друга, чтобы забрать его работу.

А на самом деле было так: я три недели ходила вокруг этой рукописи, два раза говорила с Артуром наедине и просила его самого пойти и сказать, он сказал, что я сошла с ума и что это «нормальная практика», я неделю не спала, а потом написала записку. И серию мне передали через четыре месяца, и я от неё отказывалась дважды, и взяла, потому что больше никто не брал.

Этого в письме не было.

Этого не было не потому, что автор не знал. А потому, что это не нужно было для вывода.

Я сидела и впервые за четыре дня понимала, что чувствовала Жанна, когда в чате её спрашивали «а что там про тебя написано».

Потом я встала, умылась холодной водой и прочитала письмо ещё раз — уже как редактор.

И на втором абзаце остановилась.

Потому что данные о моём доходе не могли прийти «из открытых источников». Их не было нигде. Их знали в издательстве три человека, бухгалтерия и я.

И мой бывший муж.

Глава 10. Про меня тоже

К девяти утра я знала, кому пришли остальные четыре письма.

Не потому, что обходила подъезды, — наоборот, я сидела у себя и не хотела выходить. Просто чат за два часа выдал всё сам, с фотографиями конвертов и обрывками содержания, и остановить это уже никто не пытался.

Галина, кв.44: У меня опять. Второе.

Галина, кв.44: Про 57 квартиру

Жанна, 41: Про Веру Антоновну????

Галина, кв.44: Да

Жанна, 41: и что там

Галина, кв.44: Жанна я не буду в чате писать

Жанна, 41: ага. Про меня можно было, а про неё нельзя

Галина, кв.44: Про вас не я писала!!!

Жанна, 41: Да вы просто всем пересказали четыре раза

Лариса появилась в чате в девять двадцать.

Лариса Дёмина (кв.9): Так. Я прошу всех прекратить.

Лариса Дёмина (кв.9): Второй заход: 5 писем. Я знаю про четыре, адресаты сами сказали. Пятое, видимо, не вынули.

Лариса Дёмина (кв.9): Содержание в чат не выкладываем. Вообще. Если кто-то выложит — удалю и выведу из чата, мне уже всё равно, что потом скажут.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Поддерживаю. Письма следует сохранить вместе с конвертами и не передавать из рук в руки.

Валентина Петровна, 12: Господи что же это такое. У нас же в доме все приличные.

Жанна, 41: Валентина Петровна миленькая вот это сейчас было про нас всех очень смешно

Моё письмо в чат не попало. Я никому не сказала.

Не из гордости. Просто я представила, как напишу: «у меня тоже есть», и как двадцать человек начнут спрашивать что там, и поняла, что не смогу ответить ни правду, ни ложь.

Около десяти я взяла конверт и пошла к Вере Антоновне.

Я шла не за помощью. Я шла потому, что в письмах она тоже была, и потому, что четыре дня назад она сказала мне «с Павлом Семёновичем ничего не случилось», и за эти четыре дня я ни разу не смогла это забыть.

Она открыла сразу.

— Вам тоже, — сказала она, посмотрев на конверт в моей руке.

— Мне тоже.

— Заходите.

На её кухонном столе лежал такой же лист. Развёрнутый, придавленный словарём, чтобы не сворачивался.

— Можно? — спросила я.

— Читайте.

Там было три абзаца. Я помню их почти дословно, потому что перечитывала потом много раз.

«В.А. Шапкина, кв. 57, в период с 2010 по 2018 г. работала в ЖЭУ-6 в должностях расчётчика и паспортиста. После ликвидации организации в 2018 г. часть архивных документов (домовые книги, карточки регистрации, лицевые счета) не были переданы в муниципальный архив.

В 2022 г. в государственную жилищную инспекцию Ярославской области поступило анонимное обращение по факту нарушений в работе совета дома по адресу ул. Инженера Кольцова, 9. Обращение составлено с использованием формулировок, применяемых во внутренней документации ЖЭУ.

В.А. Шапкина проживает одна, пенсия по старости, иных подтверждённых источников дохода не установлено».