У нас в доме все приличные

Это продолжалось меньше минуты. Потом стало тихо, потом что-то негромко стукнуло, потом снова хлопнула дверь.

Я надела наушник обратно.

У меня даже мысли не возникло подойти к окну. В доме сто восемь квартир, вечер среды, кто-то с кем-то ругается у подъезда — это не событие, это фон. За неделю до того я слышала, как женщина внизу полчаса по телефону объясняла кому-то, что он ей не звонил на день рождения.

Я доработала абзац, закрыла ноутбук и пошла спать.

Вот что я знаю точно: дверь хлопнула, голоса были, их было два, и один из них был женский.

Всё остальное я узнала позже и не сама.

Глава 7. Шесть конвертов

Четверг начался с того, что Лев Борисович не позвонил.

Я заметила это около девяти и сперва обрадовалась, а потом забеспокоилась и сама набрала его в одиннадцать. Он взял трубку бодро и сообщил, что был у кардиолога, что кардиолог молодой и ничего не понимает, и что про сто четырнадцатую страницу он подумал, и я была права.

— Только не привыкайте, — сказал он.

Я работала до двух. Потом вышла вынести мусор и в холле увидела Жанну.

Она стояла у почтовых ящиков с телефоном у уха и выглядела не как обычно. Жанна всегда занимала много места — голосом, движениями, яркой курткой. А тут она стояла неподвижно, прижавшись плечом к стене, и говорила тихо.

— ...я понимаю. Да. Нет, я понимаю. — Пауза. — В понедельник. Ну в понедельник же.

Она увидела меня и отвернулась к ящикам.

Я прошла мимо, вынесла мусор, вернулась. Жанна всё ещё была там, уже без телефона, и смотрела в свой ящик через щель, как будто надеялась, что внутри что-то изменилось за последние три минуты.

— Жанна, здравствуйте.

— А. Привет. — Она дёрнула дверцу ящика, та не поддалась. — Ключ дома. Вечно забываю.

— Всё нормально?

— Нормально, — сказала она слишком быстро. — У вас когда стричься? Я в выходные свободна, суббота вся занята собранием этим, а в воскресенье давайте.

— Давайте.

— В двенадцать?

— Давайте в двенадцать.

Она кивнула, застегнула куртку до горла и ушла. Я постояла немного и поехала наверх.

Это был первый раз, когда мне показалось, что в доме что-то не так. И я, конечно, объяснила это себе совершенно неправильно: решила, что у Жанны неприятности с деньгами. В этом я, как выяснилось, не ошиблась. Я ошиблась во всём остальном.

Около четырёх в чат написал Шпак.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Уважаемые собственники. Я с утра пытаюсь связаться с Павлом Семёновичем по вопросу регламента собрания. Телефон не отвечает. Если кто-то его видел — прошу сообщить.

Галина, кв.44: Он утром в магазине был? Или это вчера

Лариса Дёмина (кв.9): Я тоже ему звонила, не берёт. Может, на даче? У него участок под Некрасовским.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: За два дня до собрания?

Лариса Дёмина (кв.9): Эдуард Львович, у человека может быть жизнь. Он взрослый мужчина.

Жанна, 41: А он всегда трубку берёт вообще-то

Валентина Петровна, 12: Может телефон сел

Я прочитала это и ничего не подумала. Вообще ничего. Человек не отвечает полдня — это не новость.

В шесть я спустилась к Вере Антоновне — отдать ту самую линейку, которую опять забыла отдать в прошлый раз, и заодно показать ей три определения, которые я для её кроссворда придумала ночью вместо работы.

Она открыла не сразу.

— Я занята, — сказала она через щель. — Давайте завтра.

— Я на две минуты.

— Нина. — Дверь приоткрылась чуть шире, и я увидела, что она в уличной одежде, в той же куртке, в которой ходила на субботник. — Завтра.

— Вы куда-то собираетесь?

— Я собираюсь полежать, — сказала она. — У меня давление.

И закрыла дверь.

Я стояла на площадке с линейкой в руках и чувствовала себя полной дурой. Сначала разозлилась — на себя, за то, что лезу; потом на неё, за то, что так резко; потом снова на себя, за то, что злюсь на семидесятишестилетнего человека с давлением.

Так я и ушла к себе, и весь вечер мне было неприятно.

Письма я увидела в двадцать минут десятого. Я спускалась вниз, потому что приехал курьер с заказом, который я ждала третий день. В холле первого этажа под почтовой нишей стояли трое.

Галина из сорок четвёртой — я её знала только по чату и в лицо помнила смутно, крупная женщина в очках. Мужчина, которого я вообще не знала. И Валентина Петровна из двенадцатой, маленькая, в вязаной кофте поверх пижамы, с ключом от ящика в руке.

Все трое держали в руках одинаковые белые конверты.

— ...а я говорю — нет марки, — говорила Галина. — Смотрите. Ни марки, ни штампа. Значит, не почтой.

— Так и адреса нет, — сказал мужчина. — Только квартира. «кв.44». Печатными.

— Напечатано, а не от руки.

Они увидели меня и замолчали — коротко, на секунду, как замолкают, когда входит кто-то, кого ещё не определили в свои.

— Здравствуйте, — сказала я. — Что случилось?

— Да вот. — Галина показала конверт. — Разложили по ящикам. У вас есть?

Я подошла к нише. Мой ящик был шестидесятым, во второй секции, третий ряд снизу.

Я посмотрела в щель.

Пусто. Только край рекламной листовки, которую я не вынимала с переезда.

— У меня нет.

— Значит, не всем, — сказал мужчина с какой-то, как мне показалось, досадой. — Мне тоже нет. Я зашёл, увидел — у Галины Павловны есть, стою смотрю.

— А вы читали? — спросила я.

Галина посмотрела на конверт в своей руке.

— Я читала, — сказала она. — Это не мне. То есть в ящике моём, а написано не про меня.

— А про кого?

— Про Жанну, — сказала Валентина Петровна.

Повисла пауза.

— У меня тоже про Жанну, — сказала Галина. — Валентина Петровна, у вас такое же?

— У меня про другое, — сказала Валентина Петровна и прижала конверт к груди. — У меня про квартиру семьдесят пять.

Я поняла в эту секунду одну важную вещь, и она была неприятная: письма получили не все, и каждому досталось не про себя, а про соседа.

— Можно? — спросила я у Галины.

Она протянула мне лист, не раздумывая. Протянула даже охотно.

Белая бумага, обычная офисная, формат А4, сложенная втрое. Напечатано на принтере. Шрифт крупный, с засечками. Текст занимал меньше половины страницы.

Без заголовка. Без обращения. Без подписи.

«Ж.В. Коваль, кв. 41, в июле 2025 г. получила от П.С. Гречко денежные средства в сумме 180 000 рублей. Расписка не составлялась.

По состоянию на сентябрь 2025 г. возврат не производился.

В августе 2025 г. в отношении Ж.В. Коваль вынесен судебный приказ о взыскании задолженности (мировой судья судебного участка № 2 Северного района).

16 октября 2025 г. П.С. Гречко не выходит на связь».

Всё.

Я прочитала это два раза.

Дальше я опишу то, что со мной произошло, как можно точнее, потому что это важно для всего остального.

Первое, что я почувствовала, — холод в затылке. Самый обычный, физический. Потому что четыре фразы, поставленные подряд, сложились в одну мысль, и мысль эта была: Жанна взяла деньги, не отдала, и теперь человек пропал.

И только через несколько секунд — я правда засекала потом, несколько секунд, не меньше, — включилась моя профессия.

Потому что в тексте не было ни одного обвинения.

Ни одного. Я проверила по словам: «получила», «не составлялась», «не производился», «вынесен», «не выходит на связь». Ни «похитила», ни «подозревается», ни «возможно». Ни единого оценочного слова. Ни одного вопросительного знака. Четыре констатации, три из которых, скорее всего, можно проверить.

Обвинение сделала я сама. У себя в голове. За полторы секунды.

— Ну что? — спросила Галина. — Вы же редактор, вам виднее.

— Кто вам сказал, что я редактор?

— Так все знают.

Я опустила лист.

— Здесь ничего не написано, — сказала я.

— Как ничего? — Галина возмутилась. — Тут всё написано!

— Тут написаны четыре факта. Между ними нет ни одной связки. «Поэтому», «следовательно», «в связи с этим» — нет. Автор просто поставил их рядом.

— И что?

— И вы связали их сами.

Галина посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который объясняет шутку.

— Девушка, — сказала она. — Она взяла у него сто восемьдесят тысяч. Она их не отдала. У неё суды. А его нет. Это, по-вашему, что?

— По-моему, это четыре отдельных обстоятельства.

— Ну-ну, — сказала Галина.

Внизу хлопнула дверь, и в холл вошёл Шпак. В плаще, с зонтом, хотя дождя не было. Он сразу увидел конверты.

— Та-ак, — сказал он. — Значит, и здесь.

— И у вас? — спросила Валентина Петровна.

— У меня в первом подъезде. — Он поставил зонт. — Шесть конвертов на три подъезда, из них в первом три. Я опросил.

— Когда вы успели опросить?

— Двадцать минут назад. — Он протянул руку. — Позвольте?

Галина отдала ему лист. Он надел очки, прочёл, держа бумагу на вытянутой руке, и его лицо изменилось — он помрачнел не сразу, а постепенно, к третьей строчке.

— Судебный приказ, — сказал он. — Номер участка указан. Это проверяется за пять минут.

— Как?

— На сайте мирового суда. Там публикуются сведения. — Он достал телефон. — Если она должник, это открытая информация.

— Эдуард Львович, — сказала я. — Не надо.

Он поднял на меня глаза.

— Простите?

— Не проверяйте. Это ровно то, чего от вас хотят.

— Девушка, — сказал он, и я в третий раз за вечер услышала это обращение, — информация либо достоверна, либо нет. Проверка — это единственный способ не стать орудием.

— Проверка подтвердит, что у Жанны долги. И завтра весь дом будет знать, что у Жанны долги, и это всё, чего автор добивался.

— А если не подтвердит?

Я замолчала, потому что он был прав, и это было хуже всего.

— Вот именно, — сказал Шпак. — Если не подтвердит, то вся бумага — клевета, и я первый скажу это вслух.

Он проверил. При нас, стоя в холле.

Подтвердилось.

Шпак убрал телефон, снял очки и некоторое время молчал. Было видно, что он не обрадовался.

— Задолженность по договору займа, — сказал он. — Микрофинансовая организация. Сумма меньше, чем в письме, там про другое. Но приказ есть.

Валентина Петровна охнула.

— Жанночка-то.

— Валентина Петровна, — сказал Шпак, — у половины страны судебные приказы. Это не характеризует человека.

— А про Павла Семёновича там правда? — спросила Галина. — Про сто восемьдесят тысяч?

— Вот этого, — сказал Шпак, — проверить нельзя. Расписки нет, и в письме прямо указано, что её нет. — Он посмотрел на лист ещё раз. — Умно.

— Что умно?

— Всё, — сказал он. — Три факта проверяемых и один непроверяемый. Проверяемые подтверждаются. И вы автоматически верите четвёртому.

Я посмотрела на него с неожиданным уважением. Он думал о том же, о чём я, только дошёл быстрее.

— Эдуард Львович. Сколько всего писем?

— Шесть, о которых я знаю. Может быть, больше, не все ещё пришли с работы. — Он загибал пальцы. — Про Коваль — два. Про квартиру семьдесят пять, это Таиров, — одно. Про Дёмину — одно.

— Про Ларису?

— Про Ларису Валерьевну, да. — Он поморщился. — Там, кстати, ерунда. Что она в двадцать втором году собирала деньги на камеры и камер нет. Это весь дом знает три года.

— А ещё два?

Шпак помедлил.

— Одно про меня, — сказал он.

Он сказал это ровно, но я увидела, что ему стоило усилия.

— И что там?

— Неважно.

— Эдуард Львович.

— Я сказал: неважно. — Он взял зонт. — Там изложены обстоятельства моей трудовой биографии, изложены в целом верно, и я не намерен их обсуждать в подъезде в десять вечера.

— А шестое?

— Шестое в ящике семьдесят третьей квартиры, и семьдесят третья квартира его ещё не вынимала. — Он посмотрел на меня. — Я не вскрываю чужие ящики.

Мы вчетвером стояли в холле под лампой, и я помню, что было очень тихо и что от конвертов на ладони Галины шёл слабый запах типографской бумаги.

— Так, — сказал Шпак наконец. — А где Павел Семёнович?

Никто не ответил.

— Со вчерашнего вечера, — сказал он, — его никто не видел. Телефон не отвечает с утра. И сегодня по ящикам разносят бумагу, в которой он упомянут.

— Эдуард Львович, не каркайте, — сказала Валентина Петровна.

— Я не каркаю, Валентина Петровна. Я устанавливаю последовательность.

Он пошёл к лифту, потом остановился.

— Нина Андреевна. Вы ведь на шестом во втором?

— Да.

— Поднимитесь, пожалуйста, к Шапкиной Вере Антоновне. Она на вашей площадке.

— Зачем?

— Затем, что у неё, по моим сведениям, конверта нет, — сказал Шпак. — И у вас нет. И у меня, как ни странно, есть. — Он вызвал лифт. — Я не делаю выводов. Я собираю данные.

Лифт приехал, он вошёл, двери закрылись.

Я не пошла к Вере Антоновне.

Я поднялась к себе, поставила не распакованную лампу в угол прихожей, села на кухне и открыла чат.

Там уже было сорок сообщений.

Галина, кв.44: Люди у кого ещё письма??

Галина, кв.44: Белый конверт без марки

Жанна, 41: какие письма

Галина, кв.44: Жанна вам лучше не надо

Жанна, 41: В смысле мне лучше не надо

Жанна, 41: Галина Павловна что за письма???

Валентина Петровна, 12: Девочки давайте утром

Жанна, 41: КАКИЕ ПИСЬМА

Через четыре минуты:

Лариса Дёмина (кв.9): Друзья, стоп. Всем спокойно.

Лариса Дёмина (кв.9): Да, у меня тоже конверт. Да, там про меня, про деньги на камеры. Я его прочитала и мне, честно говоря, мерзко. Не от содержания — там всё старое и всем известное, — а от того, что кто-то ходил ночью по подъездам и раскладывал это по ящикам.

Лариса Дёмина (кв.9): Предлагаю: не пересылать друг другу, не обсуждать содержание до собрания. В субботу соберёмся и решим, что делать. Если понадобится — пойдём в полицию.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Лариса Валерьевна, вынужден согласиться. Редкий случай.

Жанна, 41: А про меня там что

Жанна, 41: Лариса что про меня

Лариса Дёмина (кв.9): Жанн, позвони мне.

Жанна, 41: Нет, ты в чате напиши

Жанна, 41: Раз уж все прочитали пусть и я прочитаю

Жанна была в сети ещё минут двадцать. Потом вышла и больше в тот вечер не появлялась.

Я сидела над телефоном, и у меня в голове крутилось одно и то же.

Шесть писем. Четверг. Собрание в субботу.

Человек, который два месяца собирал документы о пропавших деньгах, не отвечает с утра.

И ещё — я вспомнила это только около полуночи, когда уже лежала, — вчера он сидел на подоконнике между третьим и четвёртым и сказал: «Если вас кто-нибудь будет спрашивать, о чём мы говорили, скажите, что про запятые».

Я написала ему в мессенджер: «Павел Семёнович, вы где? В доме письма. Ответьте, пожалуйста».

Сообщение ушло. Одна галочка.

Вторая не появилась.

Глава 8. Собрание, которого не было

В пятницу дом не работал, не учился и, по-моему, не ел.

Я вышла в девять в магазин и за двадцать минут узнала больше, чем за предыдущую неделю. У подъезда стояли четверо. У баков — двое. На лавке у площадки сидели Валентина Петровна и ещё одна старушка, которую я до того не видела, и обсуждали всё по второму кругу, с подробностями, которых не было ни в одном письме.

К полудню выяснилось, что писем не шесть, а семь: седьмое обнаружилось в ящике двадцать восьмой квартиры, хозяева приехали из отпуска и нашли его вместе с квитанциями.

К двум часам я знала содержание всех семи. Не потому, что искала, — мне их рассказали. Три раза, разными людьми, с нарастающими искажениями.

Галина Павловна из сорок четвёртой пересказывала письмо про Жанну так: «Она у него взяла двести тысяч и не отдавала, он требовал, а она сказала — не отдам». В письме этого не было. Там вообще не было ни слова о том, что Гречко требовал.

Валентина Петровна — так: «В семьдесят пятой квартире живут приезжие, которые меняются каждую неделю, и Руслан за это берёт деньги, а в доме дети». В письме было написано: «В кв. 75 (собственник Р.Э. Таиров) с января 2025 г. зафиксировано не менее 40 случаев краткосрочного проживания третьих лиц. Договор найма в УК не представлен». Про детей не было ничего.

Про Шпака говорили шёпотом и с удовольствием.

— А он, оказывается, никакой не адвокат, — сказала мне женщина у подъезда, которую я не знала даже по чату. — Сорок лет людям врал.

— Он не говорил, что адвокат.

— Он говорил «как адвокат заявляю»!

— Это оборот речи.

— Ну-ну, — сказала женщина.

Это «ну-ну» я за два дня услышала раз восемь. Оно стало главным словом дома.

Жанна в пятницу не выходила.

Я знаю это точно, потому что в двенадцать постучала к ней — сорок первая, второй подъезд, второй этаж, — и за дверью было слышно телевизор и шаги, и мне не открыли. Я постучала второй раз, сказала в дверь: «Жанна, это Нина из шестидесятой», — и шаги прекратились.

Я ушла.

В чате к вечеру случилось то, что я потом поняла как первый по-настоящему скверный признак.

Галина, кв.44: А давайте по-честному. Кто-то же эти письма принёс. И этот кто-то в доме живёт.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Разумеется в доме. Либо имеет доступ в подъезды.

Галина, кв.44: Так вот я и говорю

Лариса Дёмина (кв.9): Галина Павловна, давайте не начинать. Утром мне позвонила Жанна в слезах. Я не хочу, чтобы в доме начали тыкать пальцами. Это именно то, ради чего всё и сделано.

Галина, кв.44: А что по-вашему делать? Сидеть и ждать?

Лариса Дёмина (кв.9): Ждать собрания. Один день.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Собрание проводит председатель совета дома. Председатель отсутствует. Кто его проводит?

Пауза в четыре минуты.

Лариса Дёмина (кв.9): Собрание проводят собственники. Председателя собрания выбирают первым пунктом повестки, это, кстати, тоже есть в уведомлении. Так что соберёмся и выберем.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Благодарю за разъяснение. Я в курсе.

Я перечитала это дважды и отметила, что Лариса знает повестку наизусть — вплоть до того, какой пункт первый. Тогда я объяснила это просто: она член совета дома, она эту повестку, наверное, и помогала составлять.

Это было разумное объяснение. Оно и оказалось почти правильным.

В пятницу вечером я пошла к Вере Антоновне.

На этот раз она открыла.

— Заходите, — сказала она, не дав мне поздороваться. — Я вам вчера нагрубила.

— Вы не грубили.

— Я закрыла дверь перед человеком, который пришёл с линейкой и хорошим настроением. Это грубость. — Она пошла в кухню. — У меня правда было давление. Но я могла сказать иначе.

Она налила чай. Я заметила, что на столе лежит сложенная газета и в ней что-то обведено, но она сдвинула её к краю.

— Вы про письма знаете? — спросила я.

— Мне Галина рассказала. Два раза. — Вера Антоновна села. — С разными деталями.

— Мне тоже два раза. С третьими.

— Это нормально. Люди не врут, они пересказывают. — Она подвинула мне вазочку. — А вы читали сами?

— Одно. Про Жанну.

— И что?

Я рассказала ей то, что говорила Шпаку в холле: про отсутствие связок, про четыре факта подряд, про то, как вывод делает читающий. Вера Антоновна слушала очень внимательно, не перебивая, и в середине моего объяснения отставила чашку.

— То есть, обвинения нет, — сказала она.

— Обвинения нет. Есть монтаж.

— Хорошее слово.

— Это не моё слово. Это из кино. — Я повертела чашку. — В тексте то же самое. Берёшь две правдивые фразы, ставишь рядом, убираешь то, что между ними, — и получается третья фраза, которой ты не написал. И за неё нельзя привлечь, потому что её нет.

Вера Антоновна молчала довольно долго.

— Нина, — сказала она потом. — А вы могли бы такое написать?

Я опешила.

— В каком смысле?

— В прямом. Технически. Вы же этим занимаетесь — словами.

— Технически — наверное, да, — сказала я медленно. — Но для этого надо не уметь писать. Надо знать то, чего я не знаю. Про суды, про расписки, про квартиру семьдесят пять. Это не литературная работа, Вера Антоновна. Это работа архивная.

Я сказала это и не придала этому значения.

Она посмотрела в сторону и поправила газету на краю стола.

— Да, — сказала она. — Архивная.

— А вы? — спросила я.

— Что я?

— Вы бы могли?

Это был праздный вопрос. Я задала его из той же дурацкой симметрии, с которой люди спрашивают «а ты?» после «я бы не смогла».

Вера Антоновна встала и понесла чашку в раковину, хотя чай не допила.

— Я бы смогла, — сказала она от раковины. — Я тридцать лет писала документы, в которых каждое слово проверяемое. Это ровно та же работа, только с другой целью.

Я засмеялась. Она не обернулась.

— Про Павла Семёновича никаких новостей? — спросила она.

— Никаких. Телефон не отвечает, сообщения не доходят.

— Не доходят или не прочитаны?

Вопрос был точный, и я удивилась.

— Не доходят, — сказала я. — Одна галочка.

— Значит, телефон выключен или без сети, — сказала Вера Антоновна. — Это разные вещи, но для вас одинаковые.

Она вытерла руки полотенцем и повернулась ко мне.

— Нина. — Голос у неё был ровный. — С Павлом Семёновичем ничего не случилось.

— Откуда вы знаете?

— Я не знаю. Я так думаю. — Она повесила полотенце. — Он взрослый человек, у него есть дача, есть дочь в Москве, есть своя жизнь, о которой нам с вами ничего не известно. Он не школьник, чтобы отмечаться.

— У него собрание через день. Он к нему два месяца готовился.

— Вот именно, — сказала она. — И, может быть, у него нервы.

Я смотрела на неё и чувствовала, что разговор свернул куда-то не туда, и не могла понять куда. Она говорила разумные вещи. Каждая фраза по отдельности была совершенно нормальной. Но вместе они складывались в странное: человек, который за неделю показался мне самым внимательным во всём доме, вдруг уверял меня, что беспокоиться не о чем, — и уверял слишком настойчиво для того, кто просто предполагает.

— Вера Антоновна, — сказала я. — А вы его видели? После среды?

— Нет, — сказала она.

И пошла включать чайник, который уже кипел.

Суббота была ветреная и солнечная.

К двенадцати во двор вынесли из кладовки две скамейки, стол и переносную колонку с микрофоном — Лариса принесла, оказалось, что она каждый год приносит свою. Народ собирался медленно, кучками, и кучки не смешивались.

Я пришла в двенадцать и встала у тополей, потому что там стояла Вера Антоновна. Она пришла раньше меня, с собственным складным стульчиком, и сидела на нём очень прямо, в платке, с сумкой на коленях.

— Сколько людей надо для кворума? — спросила я.

— Больше половины голосов. Не людей — голосов, по метрам. — Она оглядела двор. — Тут человек сорок. Будет шестьдесят-семьдесят, если повезёт.

— Этого хватит?

— Нет.

В двенадцать десять Лариса включила микрофон, и он завыл.

— Так, друзья! Внимание! Внимание, пожалуйста! — Она постучала по микрофону. — Добрый день всем. Кто ещё идёт — звоните, пусть выходят, у нас по явке плохо.

— А председатель где? — крикнули из толпы.

— Павел Семёнович не вышел на связь. — Лариса сказала это громко и спокойно. — С четверга. Я звонила, я ходила, я стучала в дверь. Дома не открывают.

Двор загудел.

— Так, тихо! Тихо, пожалуйста! — Она подняла руку. — По повестке. Первый вопрос — выборы председателя и секретаря собрания. Есть предложения?

— Вас, Лариса Валерьевна! — крикнула Галина.

— Нет, — сказала Лариса. — Я член совета дома, по четвёртому вопросу у меня может быть личная заинтересованность, и я не хочу, чтобы потом говорили. Предлагайте другого.

— Эдуарда Львовича, — сказал кто-то.

Шпак вышел вперёд.

Он был в костюме. Не в плаще — в костюме, с галстуком, и держал в руках ту же папку, с которой приходил на субботник.

— Я согласен, — сказал он. — Но прежде чем вести собрание, я считаю необходимым сказать следующее.

— Эдуард Львович, сначала проголосуем! — сказала Лариса.

— Лариса Валерьевна, позвольте мне тридцать секунд.

Он взял микрофон сам. Она отдала — я видела, что она не хотела, но не стала вырывать на людях.

— Уважаемые соседи. — Голос у Шпака в микрофоне стал гулкий и неприятный. — В четверг вечером в семи почтовых ящиках нашего дома появились анонимные письма. Я одно из них получил. В нём изложены сведения, касающиеся меня лично, и я скажу о них сам, потому что не желаю, чтобы за меня говорил кто-то другой.