У нас в доме все приличные

Лариса Дёмина (кв.9): Я уже передала ему фото. Разберёмся.

Валентина Петровна, 12: А может человеку плохо стало и он машину бросил?

Жанна, 41: Валентина Петровна четыре дня плохо

Гречко П.С.: Машина принадлежит подрядчику, который работает в 75 квартире. Я говорил с собственником. Завтра её уберут.

Гречко П.С.: И прекратите фотографировать чужие автомобили и выкладывать номера. Это неприлично.

Жанна, 41: А поперёк проезда стоять прилично?

Гречко П.С.: Нет. Я уже сказал, завтра уберут.

Валентина Петровна, 12: Вот видите, всё решилось. У нас в доме все приличные.

Я долистала фотографии Жанны — их было две, сделанные с разных точек.

На первой был джип крупно, номер читался. На второй она, видимо, отошла дальше, чтобы показать, как он перегораживает проезд, и в кадр попала половина парковки: ряд машин вдоль дома, мусорные баки, угол детской площадки и белая легковушка у второго подъезда.

Я посмотрела на это фото ровно две секунды и пролистнула дальше.

У меня не было причин смотреть на него дольше. Там не было ничего — двор как двор, суббота, машины стоят.

Я закрыла чат, поставила телефон на зарядку и пошла мыть голову, потому что листья в волосах действительно были.

Глава 5. Варенье и кроссворд

В среду я сдала рукопись и впервые за две недели почувствовала, что имею право на безделье.

Безделье продлилось сорок минут. Потом мне стало тошно от собственной квартиры — от коробок, которые я так и не разобрала, от пустой стены, где должна была висеть полка, от шуруповёрта Ларисы, лежавшего на подоконнике с видом молчаливого упрёка.

Я взяла шуруповёрт и пошла стучать к Вере Антоновне.

— Вы умеете вешать полки?

Она посмотрела на инструмент в моих руках.

— Я умею объяснять, как их вешать. Сама не полезу, у меня голова кружится от запрокидывания.

— Этого достаточно.

Она надела кофту и пришла.

Следующий час был, пожалуй, лучшим часом за всю мою первую неделю в этом доме. Вера Антоновна стояла посреди комнаты с карандашом и линейкой и руководила. Выяснилось, что я собиралась сверлить в двух сантиметрах от кабеля, что уровень в телефоне врёт, если телефон в чехле, и что дюбели я купила не те, но «на счастье, не те в правильную сторону» — они оказались толще, чем нужно, а не тоньше.

— Теперь отойдите и посмотрите от двери, — велела она, когда полка встала. — Отсюда всегда видно, если криво.

Я отошла. Было ровно.

— Спасибо вам.

— Мне скучно, — сказала Вера Антоновна. — Не благодарите, это не бескорыстно.

Она это произносила не в первый раз — какую-нибудь фразу, которая отменяла её же доброе дело. Я уже начала понимать: это не кокетство. Она действительно не хотела быть должником чьей-то благодарности.

— Чаю? — спросила я. — У меня теперь две чашки.

— Прогресс.

Мы сидели на кухне до темноты.

Она рассказала — не сразу, не подряд, а кусками, между делом, — про институт, где тридцать лет считала фильтрационные расчёты для водозаборов. Про то, как в девяносто четвёртом институт перестали финансировать, и половина отдела ушла торговать на Центральном рынке. Про мужа Володю, который был конструктором на моторном и умер в две тысячи девятом, в июне, «очень быстро, за два месяца, и это, Нина, было единственное, что он в жизни сделал быстро».

— А потом?

— А потом я пошла в ЖЭУ-шестое. — Она поставила чашку. — Расчётчиком. Потом паспортисткой. Восемь лет.

— После института — в ЖЭУ?

— А куда? Мне было шестьдесят один. — Она сказала это без всякой жалости к себе. — И знаете что? Мне там понравилось. В институте я считала воду, которую никогда не видела. А в ЖЭУ ко мне приходили люди, и у них была конкретная беда: не начисляют субсидию, прописали и не выписали, бабушка умерла и лицевой счёт висит. И я эту беду могла решить за сорок минут.

— Вы скучаете?

— По работе — да. По конторе — нет. — Она отщипнула от печенья. — Контору в восемнадцатом ликвидировали. Пришли люди, сказали: выносите на помойку. Там двадцать лет документов, Нина. Домовые книги, карточки, лицевые счета, протоколы. Всё в мешки и на помойку.

— И?

— И я забрала, — сказала она просто. — Что влезло.

Я не сразу поняла.

— В смысле — к себе?

— К себе. — Она кивнула в сторону стены, за которой была её квартира. — У меня антресоли и половина шкафа. Коробок одиннадцать.

— Вера Антоновна, это же... — я поискала слово и не нашла нужного. — Это же чужие персональные данные.

— Это бумага, — сказала она. — Которую собирались отправить на свалку, где её разнесло бы ветром по всему Северному. Я её не продаю и не показываю. Я её храню.

Она смотрела на меня очень прямо, и в её лице было что-то упрямое и закрытое, и я решила не спорить. Потому что не хотела портить хороший вечер, но я до сих пор думаю, что это была не самая честная причина.

— И часто это бывает нужно? — спросила я вместо этого.

— Раз в полгода. — Она чуть расслабилась. — Прошлой зимой у Галины из сорок четвёртой спор был по наследству, нужна была справка, кто в какие годы был прописан. В архиве города сказали — три месяца и госпошлина. Я ей нашла за вечер.

— И что она?

— Торт принесла. — Вера Антоновна поморщилась. — Я торты не ем.

Потом она встала, подошла к окну и посмотрела во двор — не с интересом, а привычно, как смотрят на телевизор в чужом доме.

— Ваш свёкор хорошо работал, — сказала она, не оборачиваясь. — Шкаф дубовый, а на торцах фанера. Значит, экономил, но делал на совесть. Это про человека много говорит.

— Он хороший был. — Я помолчала. — Умер три года назад.

— До развода или после?

— До.

— Значит, не узнал, — сказала она и отошла от окна. — Это хорошо.

Через два дня я зашла к ней вернуть линейку и застала её за столом.

Она работала. Перед ней лежал расчерченный лист, рядом — словарь, толстый, в коричневом переплёте, с закладками из нарезанных полосок бумаги. В руке карандаш. Она что-то вписывала мелкими печатными буквами, считала клетки, стирала ластиком.

Я встала в дверях.

— Кроссворды?

Она не повернулась.

— Угу.

— Вы их составляете?

— Составляю.

— А куда?

Она положила карандаш.

— Нина, вам правда интересно или вы вежливость соблюдаете?

— Мне правда интересно, — сказала я. — Я редактор. Я на эти сетки смотрю, как на нотную запись.

Тогда она повернулась.

— В две газеты, — сказала она. — «Городские новости» берут раз в месяц, сканворд на полосу. И ещё есть издательство в Иванове, они сборники делают, им отправляю пачками, они из десяти берут три.

— Платят?

— Платят. — Пауза. — Немного.

Это «немного» было сказано ровно так, чтобы я не спросила сколько. Я и не спросила.

— Трудно, наверное.

— Трудно сетку закрыть. — Она явно обрадовалась, что разговор ушёл в технику. — Вот смотрите. — Она развернула лист ко мне. — Вот это — четыре на пять, пересечений восемь. Я сюда поставила «амфора» и теперь у меня вот здесь вертикаль заканчивается на «ра». Слов на «...ра» мало, которые знают все. «Гитара», «фанера», «Самара». Если я поставлю «фанера», мне нужно определение, а определение к фанере — это смерть.

— Почему смерть?

— Потому что любое определение к фанере скучное. «Листовой древесный материал». Человек прочтёт и зевнёт. — Она постучала карандашом. — Кроссворд, Нина, — это не про слова. Это про то, чтобы человеку было приятно вспомнить. Он должен подумать: «а, я же это знаю». Вот в чём работа.

Она сказала это с такой точностью, что я засмеялась от удовольствия.

— Это ровно то же самое, что в редактуре.

— Только мне никто ещё не говорил — сказала Вера Антоновна и вдруг улыбнулась по-настоящему, широко, первый раз за всё наше знакомство.

Она налила чаю, достала банку варенья — чёрная смородина, густая, почти тёмная, — и поставила на стол вместе с двумя ложками.

— Из деревни?

— Из магазина, — сказала она. — Я давно не варю. Но ем только эту марку, она без крахмала.

Варенье было хорошее.

Мы просидели часа полтора. Она показала мне три готовых сетки и велела оценить определения — и я оценила, и мы поругались из-за слова «лацкан», которое я считала всем известным, а она утверждала, что человек в сорок лет лацкан уже не отличит от отворота. Потом она сказала, что люди вообще перестали знать названия вещей, и что в её словаре половина статей про предметы, которых больше нет, и что ей от этого не грустно, а интересно.

Телефон зазвонил, когда я уже собиралась уходить.

Кирилл.

Я посмотрела на экран дольше, чем следовало, и Вера Антоновна это заметила.

— Можете здесь, — сказала она. — Я в кухню уйду.

— Да нет, я дома.

— Нина. — Она уже вставала. — Вы с этим лицом до двери не дойдёте. Берите трубку.

И ушла на кухню, и демонстративно включила там воду.

— Да, — сказала я.

— Привет. — Голос у Кирилла был доброжелательный и слегка извиняющийся, он всегда такой. — Ты занята?

— Я у соседки.

— О, уже у соседки. — Он сказал это с одобрением, и от этого одобрения у меня свело скулы. — Молодец. Слушай, я по делу. Мне из налоговой пришло письмо на старый адрес, они до сих пор тебя тут держат. И ещё коробка твоих бумаг осталась, из-под дивана достал. Договоры какие-то, диплом.

— Диплом?

— Ну диплом, да. Ты его не забрала.

— Я его искала в июле.

— Ну вот он тут. — Пауза. — Я могу завезти. Или ты заедешь.

Я стояла в комнате Веры Антоновны, смотрела на недоделанную сетку кроссворда и думала о том, что мой диплом четыре месяца лежал под диваном, и Кирилл об этом не знал, и я об этом не знала, и ровно так же лежало всё остальное.

— Завези, — сказала я. — Только предупреди заранее.

— Конечно. — Он помолчал. — Как ты вообще?

— Нормально.

— Нин.

— Что?

— Ты всегда говоришь «нормально» таким голосом, как будто я тебя на экзамене спрашиваю. — Он вздохнул. Беззлобно, устало, как человек, который давно смирился. — Я же просто спросил.

И вот тут со мной произошла обычная вещь: я почувствовала себя виноватой.

Мгновенно, автоматически, как рефлекс. Он спросил по-человечески, а я ответила сухо, и значит, я опять неудобная, опять проверяющая, опять «с тобой тяжело».

— Прости, — сказала я. — Я нормально. Правда. Переехала, дом хороший, соседи приличные.

Я услышала, как произнесла это слово, и чуть не засмеялась.

— Вот и славно, — сказал Кирилл. — Я напишу, когда поеду.

Я вышла на кухню. Вера Антоновна сидела за столом и, по-моему, даже не делала вид, что чем-то занята.

— Муж? — спросила она.

— Бывший.

— По голосу бывший. — Она подвинула мне чашку. — Вы перед ним извинились.

Я остановилась.

— Вы слышали?

— Я слышала интонацию. Слов не разобрала. — Она пожала плечами. — У вас голос в конце пошёл вверх и стал мягкий. Так извиняются.

Я села.

— Ну извинилась. Он спросил, как я, а я огрызнулась.

— Вы огрызнулись?

— Я ответила «нормально».

Вера Антоновна помешала ложкой в чашке, в которой по-прежнему ничего не было.

— Я тридцать лет была замужем, — сказала она. — Володя был прекрасный человек, но у него была манера: он вздыхал. Я скажу что-нибудь резкое — он вздохнёт. Не скандалит, не обижается, просто вздохнёт и пойдёт в другую комнату. — Она подняла глаза. — И я за ним иду извиняться. Через раз. Лет двадцать подряд.

— И что?

— И ничего. — Я его любила, он меня любил, прожили хорошо. Я только после его смерти сообразила, что ни разу за тридцать лет не сказала ему, что этот вздох — свинство.

Она сказала это спокойно. Не жалуясь.

— Я вам не советую, — добавила она. — Я вообще советов не даю, от них одни обиды. Я просто рассказываю, как у меня было.

Я молчала. У меня в горле стояло что-то горячее и неудобное.

— Варенье доедайте, — сказала Вера Антоновна. — Банку всё равно открыли.

Дома я долго не могла сесть за работу.

Сидела на кухне, смотрела в окно на двор, где горели четыре фонаря из шести, и думала: вот человек, который прожил семьдесят шесть лет, и у неё есть архив, кроссворды, словарь с закладками и своё твёрдое мнение про лацканы. И она одна. И она не жалуется. И она сегодня впервые улыбнулась мне по-настоящему — когда речь зашла не о помощи, которую она мне оказывает, а о работе, которую она делает.

В одиннадцать пришло сообщение в чат.

Гречко П.С.: Уважаемые собственники. Повестка собрания 18 октября роздана в полном объёме. Если кто-то не получил, подойдите ко мне лично, я донесу.

Гречко П.С.: Отдельно обращаю внимание на вопрос № 4.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Павел Семёнович, вопрос № 4 сформулирован расплывчато. Что именно вы намерены сообщить?

Гречко П.С.: На собрании.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Собственники имеют право знать заранее.

Гречко П.С.: Собственники имеют право прийти.

Жанна, 41: Отправила смайлик.

Лариса Дёмина (кв.9): Друзья, давайте без нервов. Придём и всё узнаем, осталось три дня.

Валентина Петровна, 12: Главное что мы все приличные люди и разберёмся

Я прочитала это и подумала, что Гречко ведёт себя странно. Не таинственно — он не умел быть таинственным, — а как человек, который боится, что если начнёт объяснять заранее, то его успеют переубедить.

Потом я выключила телефон и легла.

Среди ночи мне показалось, что внизу хлопнула дверь подъезда, но это было в половине второго и, скорее всего, приснилось.

Глава 6. Не только про лифты

В среду вечером у меня кончилась соль.

Это самое дурацкое обстоятельство, какое можно себе представить, но от него зависело всё дальнейшее: если бы в половине десятого я не спустилась в магазин у шлагбаума за солью и хлебом, я бы не встретила Гречко на лестнице и не услышала бы того, что услышала.

Лифт, естественно, не работал. На дверях висела бумажка «ВРЕМЕННО НЕ РАБОТАЕТ. МАСТЕР БУДЕТ УТРОМ» — печатными буквами, синей пастой, без подчёркиваний.

Я пошла пешком вниз и на площадке между четвёртым и третьим столкнулась с ним.

Он сидел на подоконнике.

Не стоял, не шёл — сидел боком на широком подоконнике межэтажного окна, в той же серой жилетке, поставив рядом папку, и смотрел во двор. Лампочка на площадке горела вполнакала, и лицо у него было тёмное.

Я, честно говоря, вздрогнула.

— Ой. Павел Семёнович.

— Нина Андреевна. — Он слез с подоконника с некоторым усилием. — Извините, напугал.

— Вы чего здесь?

— Отдыхаю. — Он взял папку. — Я на шестом, а лифт не ходит. В моём возрасте шестой этаж — это два привала.

— У вас всё в порядке?

— Да нормально всё. Сердце у меня хорошее, я проверялся в мае. — Он сказал это чуть раздражённо, как человек, которого слишком часто спрашивают про здоровье. — Вы вниз?

— За солью.

— А-а.

Мы постояли. Нормальный человек на моём месте сказал бы «ну ладно» и пошёл бы дальше. Но он не отходил от подоконника, и я почему-то тоже не пошла.

— Я ваши уведомления раздал, — сказал он. — Все сто восемь. В ящики не кидал, разносил по квартирам. Под роспись.

— Под роспись?

— У меня ведомость. — Он похлопал по папке. — Семьдесят четыре подписи. Остальных не застал, им в ящики, с отметкой.

— Это же три дня работы.

— Четыре вечера. — Он потёр ладонью колено. — Зато никто не скажет, что не знал. Это первое, что говорят, Нина Андреевна. Всегда. «А я не знал, меня не уведомили, я бы пришёл и голосовал по-другому».

Он говорил нормально, обстоятельно, но что-то в нём было не так, и я не сразу поняла что. Потом поняла: он не торопился. Человек, который четыре вечера разносил бумажки под роспись, не сидит на подоконнике просто так в половине десятого.

— Павел Семёнович, — сказала я. — Вас что-то беспокоит.

Он посмотрел на меня.

— С чего вы взяли?

— С того, что вы сидите в темноте на чужом этаже.

— Это не чужой этаж, это мой подъезд, — сказал он. И потом, после паузы: — Беспокоит, да.

Он снова сел на подоконник. Положил папку на колени, обеими руками сверху.

— Вы в субботу придёте?

— Приду.

— Приходите обязательно. — Он посмотрел в окно. — В субботу будет не только про лифты.

— Вы это уже писали в чате.

— Я в чате написал «вопрос номер четыре». А я вам говорю словами. — Он помолчал. — Будет неприятный разговор. При людях.

— С управляющей компанией?

— Если бы.

Я ждала. Он молчал, и я видела, что он взвешивает — говорить дальше или нет.

— Вы знаете, что у нас на крыше? — спросил он вдруг.

— Нет.

— Три провайдера. Оборудование. Ещё мачта сотовая, это отдельный договор. И баннер на торце, со стороны улицы, там стоматология рекламируется. — Он загибал пальцы, и было видно, что он это перечисляет не первый раз. — Это всё — общее имущество. Моё, ваше, Веры Антоновны, Жанны. Крыша и стена дома. За них платят.

— Сколько?

— Прилично, — сказал он. — В год — прилично.

— И куда идут деньги?

— А вот это, — сказал Гречко, — и есть вопрос номер четыре.

Он сказал это без драматизма. Скорее устало.

— Вы кого-то подозреваете?

— Я не подозреваю, Нина Андреевна. Подозревают в кино. — Он потёр переносицу. — Я собрал документы. Все. Акты сверки от провайдеров, договоры, выписку по счёту дома за три года. Это заняло у меня два месяца, потому что одни отвечают быстро, другие по полгода, а третьим надо письменный запрос на бланке.

— И что в документах?

Он посмотрел на меня долгим взглядом.

— В документах нестыковка, — сказал он. — Большая.

— Насколько большая?

— Достаточно, чтобы я сюда сел.

Я стояла на две ступеньки выше него, с кошельком в кармане куртки, и думала, что надо что-то сказать, а он ждал — я видела, что он ждёт, — и я ляпнула единственное, что пришло:

— Вы в полицию обращались?

Он усмехнулся. Совсем невесело.

— Нет.

— Почему?

— По двум причинам. — Он поднял палец. — Первая: я не следователь и могу ошибаться в цифрах. Я всё-таки дорожник, а не бухгалтер. Мне надо, чтобы человек сначала сам объяснил. Может, я чего-то не понимаю. — Второй палец. — Вторая: я два года подписывал акты не читая.

Он сказал это ровно и посмотрел мне в лицо, проверяя, поняла ли я.

Я поняла.

— То есть вы...

— Я там стою, — сказал Гречко. — В каждом документе. Моя подпись. Я их подписывал, потому что мне их приносили готовые, и мне говорили: Павел Семёнович, тут всё как в прошлый раз, только сумма другая. И я подписывал. Семь лет я председатель, и первые пять я хотя бы читал. А последние два — нет.

— Почему?

— Потому что устал, — сказал он. — Потому что, когда человек тебе всё время помогает, неудобно читать при нём то, что он тебе принёс. Выглядит как недоверие.

В подъезде было очень тихо. Где-то наверху работал телевизор.

— Так что, — сказал он, — если это пойдёт в полицию, я там буду не заявитель. Я там буду второй фамилией в списке. И правильно.

— Вы поэтому собрание собрали?

— Я поэтому собрание собрал. — Он встал, подтянул папку под мышку. — Пусть люди услышат от меня. Сначала от меня, а потом уже что будет. Я не хочу, чтобы они узнали из бумажки.

Он пошёл вверх, но на третьей ступеньке остановился.

— Нина Андреевна. Вы человек в доме новый.

— Неделю с небольшим.

— Это хорошо. — Он не оборачивался. — Вы ни с кем ещё не успели подружиться настолько, чтобы вам было неловко.

— Павел Семёнович, вы меня пугаете.

— Я не пугаю. — Теперь он обернулся. — Я прошу прийти. Если в субботу во дворе будет двадцать человек, я ничего не докажу. Там нужно больше половины. Понимаете?

— Понимаю.

— Вот и приходите. — Он подумал и добавил: — И ещё. Если вас кто-нибудь будет спрашивать, о чём мы с вами говорили, — скажите, что про запятые.

Я засмеялась. Он — нет.

— Я серьёзно, — сказал он. — Это не игра в шпионов. Просто я не хочу, чтобы человек узнал от вас раньше, чем от меня. Это было бы некрасиво по отношению к нему.

И вот это, пожалуй, была самая странная вещь из всего, что он сказал. Он беспокоился о приличиях по отношению к тому, кого собирался при всех обвинить.

— Я скажу, что про запятые, — пообещала я.

— Спасибо. Идите за солью, магазин до десяти.

В магазине я купила соль, хлеб, молоко и — зачем-то — бутылку вина, которую потом не открыла.

Обратно шла медленно. Во дворе было пусто, горели окна, у третьего подъезда кто-то выгуливал собаку, подсвечивая себе телефоном. Чёрного джипа не было, его в итоге убрали во вторник, и чат по этому поводу выпустил три поздравительных сообщения и один укол в сторону Шпака.

Я поднималась пешком и на четвёртом этаже встретила Ларису.

Она шла сверху, в домашней куртке поверх халата, с пустым ведром.

— Ой, Нин! Привет! — Она обрадовалась так искренне, что я тоже обрадовалась. — Ты чего пешком?

— Лифт.

— А, ну да. — Она переложила ведро в другую руку. — Я к Валентине Петровне ходила, у неё батарея не греет, завтра Азамата приведу. А ведро зачем взяла — не помню уже. Склероз.

— Слушай, я Гречко внизу встретила.

Я сказала это просто так. Без всякого умысла. Мы стояли на площадке, надо было что-то говорить, и это было самое свежее, что у меня было.

— Павла Семёновича? — Лариса поправила воротник. — Он чего, тоже пешком?

— Сидел отдыхал на третьем.

— Ох. — Она покачала головой. — Ему бы к врачу сходить, а он кремень. Ему в июне плохо было во дворе, присел на лавку, я ему давление померила — сто семьдесят. Говорю: Павел Семёнович, вызываем. А он: Лариса, я сам знаю, когда вызывать.

— Он сказал, сердце проверял в мае.

— Он много что говорит. — Она улыбнулась. — О чём болтали-то?

— Про запятые, — сказала я.

И почувствовала себя при этом идиоткой.

— Про что? — Лариса засмеялась.

— Он мне уведомления давал вычитывать. У него там ошибки были. Теперь приносит исправленное и спрашивает, правильно ли.

— А-а, ну да, он же тебя нашёл. — Она закатила глаза с нежностью. — Нин, он теперь от тебя не отстанет. Он в прошлом году нашёл Галину из сорок четвёртой, потому что она бухгалтер, и полгода носил ей сметы. Галина пряталась.

— Я не буду прятаться.

— И зря. — Лариса переступила с ноги на ногу. — Он хороший мужик, честный, но он въедливый до невозможности. Ему всё надо довести до конца, даже если конца нет.

Она сказала это с теплотой. Я в этом уверена — именно с теплотой, я прокручивала потом эту минуту много раз и всегда слышала одно и то же.

— Он волнуется перед собранием, — сказала я.

— Он всегда волнуется. — Лариса вздохнула. — В том году у него на собрании руки тряслись, он бумажку держал и не мог прочитать. Я ему: давайте я прочту. А он: нет, Лариса, я сам.

Она помолчала секунду.

— Ты придёшь в субботу?

— Приду.

— Приходи. — Она вдруг посмотрела на меня по-другому, оценивающе. — Нин, можно совет? Ты только не обижайся.

— Давай.

— Не лезь, — сказала Лариса. — В смысле — ходи, голосуй, это нормально. Но не лезь глубоко. Тут все друг друга двадцать лет едят, и у каждого свои счёты, и тебе это не нужно. Ты сюда жить приехала, а не в комиссию по этике.

— Ты сама лезешь.

— Я дура, — сказала она просто. — Я десять лет лезу и за это десять лет виновата. Не повторяй.

Она пошла вниз со своим пустым ведром.

— Спокойной ночи! — крикнула она с третьего. — Шуруповёрт не отдавай!

Я поднялась на шестой, открыла дверь, поставила пакет на пол в прихожей и некоторое время стояла, не снимая куртку.

Мне было неуютно. Я пыталась понять почему, и получалось примерно так: за час я поговорила с двумя людьми, которые оба мне симпатичны, и оба сказали мне про третьего что-то хорошее, и при этом одна из этих бесед была про то, что в доме кто-то берёт чужие деньги.

Я вымыла руки, убрала продукты и села работать. Проработала до часу ночи.

Около двух я легла.

И примерно без десяти двенадцать — то есть на два часа раньше, когда я ещё сидела над файлом в наушниках, — внизу хлопнула дверь подъезда.

Я это запомнила только потому, что в наушниках как раз закончился трек, и в наступившей тишине звук пришёл снизу очень отчётливо: сначала глухой удар двери, потом голоса. Два. Один ниже, другой выше. Они не кричали, но говорили на повышенных, и слов разобрать было нельзя — только ритм: короткая фраза, длинная фраза, опять короткая.

Я сняла один наушник и послушала.