У нас в доме все приличные

— И что, бюллетень был недействителен?

— Да конечно нет. — Он помолчал. — Но половина ушла.

Я взяла листы. Их было четыре: уведомление, повестка, бланк бюллетеня и какая-то справка-обоснование. Набраны на компьютере, Times New Roman, крупно. Я пробежала первую страницу глазами — и остановилась на третьей строчке.

— У вас тут «в соответствие с».

— Что?

— «В соответствии». Окончание «и».

Он протянул руку, взял лист обратно, нашёл строчку, прочитал её одними губами. Потом посмотрел на меня.

— Давно это там?

— Понятия не имею.

— Я этим файлом четыре года пользуюсь. — Он сказал это не растерянно, а зло, но зло на себя. — Четыре года, и каждый раз двадцать человек читают.

— Двадцать человек не читают, Павел Семёнович. Они смотрят дату и место.

— Один читает, — сказал он. — Мне хватает одного.

Я взяла у него листы обратно.

— Оставьте. Я посмотрю.

— Сколько это будет стоить?

Вопрос застал меня врасплох.

— Нисколько. Это четыре страницы.

— Я не хочу нисколько. — Он опять держал папку обеими руками. — Если нисколько, то вы потом не сможете мне сказать, что я вас загрузил. А я вас загружу, я знаю себя. Я приду с бюллетенями, потом с протоколом, потом с объявлением о результатах.

Я засмеялась — первый раз за несколько дней, кажется.

— Хорошо. Тогда с вас телефон человека, который чинит краны за пятьсот рублей.

— Азамат, — сказал он немедленно. — Я вам перешлю. Он берёт семьсот, но делает хорошо и приходит в тот же день. Пятьсот он брал в прошлом году.

— Договорились.

Он не ушёл сразу. Постоял, глядя куда-то в глубину моей прихожей, на стеллаж.

— Хороший шкаф, — сказал он. — Книг много.

— Это профессиональное.

— У меня тоже было много. Жена забрала при разъезде. — Он произнёс это ровно, как сообщают погоду. — Я, честно сказать, не особо расстроился, я больше по документам. Но полки пустые стояли потом месяца три, и это было неприятно.

Я не нашла, что ответить.

— Ну, — сказал он. — Я в среду зайду. Или в понедельник, как вам удобнее.

— В понедельник. В среду не успею, у меня сдача.

— В понедельник, — повторил он и кивнул, явно внося это куда-то внутрь себя. — До свидания, Нина Андреевна.

Я закрыла дверь и пошла на кухню с его листами, и прочитала их все четыре, стоя, пока не остыл чай.

Уведомление было написано плохо, но честно. Он старался. В нём попадались обороты, явно переписанные из какого-то методического пособия для председателей, — тяжёлые, с «вышеуказанный» и «в целях обеспечения», — а рядом вдруг возникала живая фраза вроде «прошу отнестись серьёзно, вопросы в этот раз денежные».

Повестка состояла из четырёх пунктов.

1. Выборы председателя и секретаря собрания.

2. О выборе управляющей организации.

3. О проведении работ по ремонту кровли за счёт средств специального счёта.

4. Об отчёте совета дома за 2022–2025 гг. и о средствах, поступающих от использования общего имущества (размещение оборудования связи, рекламной конструкции).

Четвёртый пункт был длиннее остальных трёх вместе взятых. Это бывает по двум причинам: либо человек не умеет формулировать, либо он очень хочет, чтобы в формулировку попало всё, и боится, что потом скажут — «а про это не было».

Я вычитала всё за полтора часа. Нашла двенадцать ошибок, из них серьёзных — две: в одном месте была перепутана дата (в уведомлении восемнадцатое, в бюллетене семнадцатое), в другом в перечне вопросов для голосования пропал целиком пункт четыре. Просто не был перенесён. Голосовать было бы не за что.

Я подчеркнула это красным и написала на полях печатными буквами, как он сам: «ПУНКТ 4 ОТСУТСТВУЕТ В БЮЛЛЕТЕНЕ. ЭТО ВАЖНО».

Лариса приехала в среду вечером, с двумя пакетами и шуруповёртом.

— Я на минутку! — сказала она с порога таким тоном, что стало ясно: не на минутку. — Нин, вы же не против на «ты»? Я с «вы» через три фразы сбиваюсь и начинаю чувствовать себя в собесе.

— Не против.

— Отлично. Я Лариса. Девятая квартира, первый подъезд, если что — я почти всегда дома после восьми.

Ей было лет сорок с небольшим. Невысокая, крепкая, с короткой стрижкой и яркой помадой, в рабочей форме сетевого магазина — синий жилет с бейджем, который она тут же сняла и сунула в карман. Говорила быстро, двигалась быстро, и за первые три минуты успела снять куртку, разуться, отказаться от тапок, пройти в комнату, оценить окна и объявить приговор:

— Ой. Ну это же коротко.

— Я знаю.

— Нет, слушай, это не страшно, это бывает. — Она уже разворачивала свёрток. — У меня кремовые, двести семьдесят. Я их купила под ту квартиру, где мы с Артёмкой до развода жили, там потолки были три десять. Сюда не влезли. Два года лежат. Давай померяем.

Она не спросила, хочу ли я мерить. Она уже стояла на табуретке.

Через двадцать минут у меня висели шторы. Нормальные, длинные, кремовые, и комната от них сразу стала не такой пустой. Лариса слезла с табуретки, отошла к двери, посмотрела, прищурившись, и сказала:

— Вот. Теперь как у людей.

— Сколько я тебе должна?

— Нин. — Она посмотрела на меня почти обиженно. — Ну ты чего.

— Они новые.

— Они два года в шкафу лежали и мешали. Ты мне оказала услугу. — Она уже шла на кухню, по дороге заглянув в ванную. — О, у тебя кран капает. Азамата звала?

— Мне Гречко телефон дал.

— А-а. — Что-то в её лице изменилось, я тогда прочитала это как усталость. — Павел Семёнович всем даёт телефон Азамата. Это у него такой способ проявить заботу.

Она села за мой единственный стол, поставила локти и обвела кухню взглядом.

— Слушай, а ты одна справляешься со всем этим?

— С чем?

— С переездом. С вещами. С... — она сделала неопределённое движение рукой, которое, видимо, означало всю мою ситуацию целиком. — Ты извини, если лезу. Я не из любопытства, я из практических соображений. Я после развода полгода не могла в магазин зайти, чтобы не разреветься. Стояла в молочном отделе и ревела, потому что он йогурты эти любил, а мне их теперь не надо.

Она сказала это легко, без всякого нажима, и именно поэтому у меня что-то отпустило в груди.

— Я справляюсь, — сказала я. — Не очень красиво, но справляюсь.

— Красиво никто не справляется. Это миф. — Она потянулась и взяла печенье из вазочки — той самой, которую я купила, чтобы поставить на стол хоть что-то. — Давно разошлись?

— Год.

— Дети?

— Нет.

— Это и хорошо, и плохо, — сказала она без паузы. — У меня Артёмка, двадцать лет, в Иванове учится. Платно. — Она на секунду стала другой — не грустной, а сосредоточенной, как человек, который мысленно посмотрел на календарь. — Хороший парень. Умный. Только ему всё равно, где спать и что есть, а мне не всё равно.

— Помогаешь?

— Я его тяну, — сказала она просто. — Это разные вещи.

Потом она налила себе чай, не спрашивая, и рассказала мне про дом.

За полчаса я узнала примерно следующее. В первом подъезде живут самые скандальные, под их окнами парковка. Эдуард Львович Шпак из тридцать первой очень умный, очень вредный и бывший юрист, «и, Нин, он действительно разбирается, просто он от этого невыносимый». Жанна из сорок первой — парикмахер, золотые руки, стрижёт дома в три раза дешевле салона, но «ты её сначала в хорошем настроении застань». В подвале третьего подъезда пункт выдачи, держит его Руслан из семьдесят третьей, «тихий, вежливый, но закрытый, с ним за пять лет никто толком не поговорил». Валентина Петровна из двенадцатой «святой человек, но живёт в девятьсот восьмидесятом году». Вера Антоновна из пятьдесят седьмой —

Тут Лариса на секунду затормозила.

— Вера Антоновна молодец, — сказала она. — Правда, молодец. Умная, въедливая, всё помнит. С ней только осторожно надо.

— В смысле?

— Не в плохом смысле. — Она покрутила чашку. — Просто она одна, Нин. Совсем одна. Муж умер лет пятнадцать назад, детей нет, племянник в Вологде, звонит по праздникам. И она держится так, будто ей никто не нужен, и это надо уважать, понимаешь? А если начнёшь её жалеть вслух — всё, обиделась на полгода.

Это совпадало с тем, что я уже видела, и прозвучало доброжелательно. Я тогда так это и услышала.

— Ты, главное, не грузись чатом, — сказала Лариса, допивая. — Там половина людей самоутверждается, половина скучает. Я сама туда админом пошла, только чтобы спам чистить, а теперь без меня там за день подерутся.

— Я видела, как ты их разнимала. Про джип.

— Ой, джип. — Она закатила глаза. — Третий день стоит. И ведь знаю же, чей.

— Чей?

— Да не важно, — сказала она. — Человек не виноват, что у него работа такая, а место он правда не находит. Я сфоткала, отправила Павлу Семёновичу, он разберётся. — Она встала, одёрнула свитер. — Я, кстати, в чате ничего не стираю. Вообще. Народ пишет гадость, потом удаляет и делает вид, что не писал. А у меня всё остаётся.

— В смысле — остаётся?

— Я скриню, — сказала Лариса и показала мне телефон, не включая его, просто продемонстрировав предмет. — Всё подряд. Каждый вечер. У меня папка в галерее, там тысяча картинок, наверное. Я учёная, Нин.

— Это тяжело же.

— Это две минуты. — Она надевала куртку в прихожей. — Зато, когда через полгода человек говорит «я такого не писала», я ему показываю, что писала. И всё. И тишина. — Она улыбнулась мне совершенно тепло, без всякой задней мысли, какую я могла бы тогда заподозрить. — Один раз так сделаешь — и тебя год не трогают.

Она уже взялась за ручку двери и обернулась.

— Нин, а ты восемнадцатого придёшь на собрание?

— Наверное. Я же теперь собственник.

— Приходи. — Она сказала это серьёзнее, чем всё остальное за вечер. — Там будет интересно.

— В каком смысле интересно?

— В смысле — приходи, — сказала Лариса и засмеялась. — Всё, я побежала, мне ещё ужин готовить. Шуруповёрт не отдавай, пусть у тебя полежит, у тебя полки вешать.

Дверь закрылась.

Я вернулась в комнату и постояла у новых штор, трогая ткань. Она была плотная, приятная, явно недешёвая. Квартира впервые за неделю выглядела как место, где кто-то живёт.

Мне было хорошо и чуть-чуть неловко — так бывает, когда тебе сделали добро быстрее, чем ты успела решить, хочешь ли ты его принять.

В понедельник я отдала Гречко вычитанные листы.

Он пришёл ровно в десять, в той же жилетке, и в этот раз сел — на табуретку в прихожей, которую я ему подставила. Листы он взял и начал смотреть сразу, при мне, молча, водя по строчкам пальцем. На красном «ПУНКТ 4 ОТСУТСТВУЕТ В БЮЛЛЕТЕНЕ» он остановился надолго.

Потом сложил их и положил на стол стёклами вниз.

— Это я сам убрал, — сказал он.

— Как убрали?

— Руками. — Он потёр переносицу. — Я его в черновике вынес в отдельный файл, чтобы доработать формулировку, и забыл вернуть. — Если бы вы не поймали, я бы в субботу раздал людям бюллетени, в которых нет главного вопроса.

— И что бы было?

— Ничего бы не было. В этом и дело. — Он аккуратно сложил листы. — Собрание прошло бы, все проголосовали бы за кровлю и разошлись довольные. А четвёртый вопрос перенесли бы на следующий раз. На весну.

Он сказал «на весну» так, как говорят «навсегда».

— Павел Семёнович, а что в четвёртом вопросе?

Он посмотрел на меня.

Это длилось секунды две, не больше, но я помню их отчётливо, потому что в эти две секунды он явно что-то решал — и решил не в мою пользу.

— Деньги, — сказал он. — У дома есть деньги, которых люди не видят. Я хочу, чтобы увидели.

— Много?

— Достаточно, чтобы кровлю не со спецсчёта делать. — Он встал, сунул папку под мышку. — Спасибо вам, Нина Андреевна. Я ваш должник.

— Вы мне телефон Азамата прислали, мы в расчёте.

— Нет, — сказал он серьёзно. — Не в расчёте.

И ушёл.

А я осталась стоять в прихожей и думать о том, что человек, который четыре года не замечал ошибку в собственном шаблоне, вдруг стал очень внимателен к тому, что именно будет написано на бумаге в эту конкретную субботу.

Тогда я объяснила это себе просто: волнуется перед собранием. Все волнуются перед собранием.

Глава 4. Субботник

Про субботник я узнала из объявления в лифте.

Он висел рядом с графиком вывоза мусора, написанный тем же синим стержнем и теми же печатными буквами: «11 ОКТЯБРЯ, СУББОТА, 11:00. ОСЕННИЙ СУББОТНИК. ИНВЕНТАРЬ ВЫДАЁТСЯ. ПРИХОДИТЕ ХОТЯ БЫ НА ЧАС». Последняя фраза была подчёркнута один раз, и в этом одном разе слышалось больше, чем в двух.

Я собиралась не идти. У меня была сдача в среду — вторая за десять дней, Лев Борисович вернул правку с пометками на полях двести страниц. Но в десять утра в субботу я посмотрела в окно, увидела, как Вера Антоновна в старой куртке и платке идёт по двору с граблями, которые ей явно велики, и поняла, что не пойти теперь нельзя.

Это, кстати, первое, что со мной сделал этот дом: он начал меня видеть. В прежней квартире я могла не выходить три дня, и никто бы не заметил. Здесь на меня уже смотрели из четырёх окон.

Во дворе собралось человек тридцать.

Инвентарь выдавали из колясочной в первом этаже второго подъезда — её давно переделали в кладовку совета дома, и сейчас дверь была распахнута, и было видно внутри стеллаж с папками, вёдра, свёрнутый шланг и картонную коробку с надписью «ГИРЛЯНДА НЕ ВЫБРАСЫВАТЬ». Лариса стояла на пороге и раздавала грабли с интонацией человека, который делает это каждый год и знает всех по именам.

— Нин! — закричала она через двор. — Иди сюда, тебе дам хорошие!

«Хорошие» означало грабли, у которых черенок не шатался. Мне достались такие, и ещё мешок, и ещё инструктаж: сгребаем от тополей к площадке, в кучи, кучи не поджигаем, Валентина Петровна, вы слышите, кучи не поджигаем.

— Я один раз подожгла, — сказала Валентина Петровна миролюбиво. — В две тысячи девятнадцатом.

— И пожарные приехали.

— Они быстро приехали, я бы и сама справилась.

Работа шла бестолково и весело. Листьев было много, их гоняли туда-сюда, дети мешали, одна куча развалилась, потому что в неё с разбега прыгнул мальчик лет семи, и его мать — крупная женщина в розовой куртке, та самая, которую я видела из окна, — заорала на весь двор:

— МИШКА! Я тебя сейчас в эту кучу закопаю и граблями разровняю!

Мишка радостно завизжал и прыгнул ещё раз.

— Ненавижу, — сообщила женщина мне, оказавшись рядом. — Ладно, вру, не ненавижу. Жанна. Сорок первая.

— Нина. Шестидесятая.

— Знаю. — Она оглядела меня быстро и профессионально, задержавшись на голове. — Вам кто стрижёт?

— Никто уже месяцев восемь.

— Вижу, — сказала она. — Сорок первая квартира, второй подъезд, второй этаж. Приходите, сделаю нормально. Я в салоне за три восемьсот, дома за полторы.

— А так можно?

— Нельзя, — сказала Жанна. — Но все так делают. — Она воткнула грабли в землю. — Вы чего так смотрите? Я налоги плачу. С салона.

— Я не смотрю.

— Вы смотрите, у вас лицо такое. — Она засмеялась, и смех у неё был громкий, хороший. — Ладно, не обижайтесь. Я сама вечно нарываюсь.

Жанне было чуть за сорок. Она работала быстрее всех и громче всех, успевала одновременно сгребать листья, следить за Мишкой, переругиваться с дочкой-подростком, которая сидела на лавке в наушниках и не собиралась помогать, и комментировать всё происходящее во дворе.

— Вон, смотрите, явился, — сказала она минут через двадцать. — Адвокат наш.

От первого подъезда шёл высокий худой мужчина лет под семьдесят, в плаще и ботинках, совершенно не предназначенных для листьев. В руках он держал сложенный вдвое лист бумаги. Граблей он не взял.

— Доброе утро, уважаемые соседи, — сказал он громко, остановившись в центре двора. — Я вас отвлеку на три минуты.

— Эдуард Львович, подождите до перерыва, — отозвалась Лариса от кладовки.

— Три минуты, Лариса Валерьевна. Я не о себе забочусь.

Он развернул лист.

— В понедельник в наших почтовых ящиках появилось уведомление о проведении общего собрания восемнадцатого октября. Я его внимательно изучил. — Он поднял лист на уровень груди и постучал по нему тыльной стороной пальцев. — Вопрос номер два: о выборе управляющей организации. Формулировка — «о выборе». Не «о смене», а «о выборе». Это разные вещи.

— Эдуард Львович, — сказала Жанна, не прекращая грести, — вы по-русски можете?

— Я по-русски и говорю, Жанна Витальевна. Это вы по-русски не слушаете.

Несколько человек засмеялись. Шпак этого не заметил или сделал вид.

— Я продолжаю. Семь лет нами управляет «Жилкомсервис-Север». Семь лет. За эти семь лет мы имеем: подъезд, который красили в двадцатом году и больше не трогали; кровлю, которую нам предлагают ремонтировать за наши же накопления; и домофон, который открывается, если по нему ударить. — Он сделал паузу. — При этом тариф на содержание у нас вырос на тридцать один процент.

— Это правда, — сказал кто-то из мужчин.

— Разумеется, правда. Я не говорю того, чего не могу подтвердить. — Шпак сложил лист. — Я предлагаю на собрании рассмотреть конкретную альтернативу. Компания «Доверие», они работают на двух домах в Брагине, я ездил, смотрел, разговаривал с людьми. Тариф ниже нашего на одиннадцать процентов, и у них в штате собственная аварийная служба.

— А вы им кто? — спросила Жанна.

— Простите?

— Ну вы им кто? Вы же просто так не поедете в Брагино смотреть на чужие подъезды.

Шпак выпрямился. Он и так был высокий, а тут стал как будто ещё выше.

— Жанна Витальевна. Я сорок лет занимался правовой работой. Когда я чего-то не знаю, я еду и смотрю. Это называется «добросовестность». Вам, возможно, это слово не встречалось.

— Ой, да ладно, — сказала Жанна.

Но она покраснела, я заметила. И ещё заметила, что Шпак на самом деле не ответил на её вопрос.

— А Павел Семёнович что говорит? — спросила Валентина Петровна.

— Павел Семёнович, — сказал Шпак с удовольствием, — говорит, что рассмотрим на собрании. Павел Семёнович всегда говорит, что рассмотрим на собрании.

— Он и правда рассмотрит, — сказала Лариса. — Эдуард Львович, ну что вы, честное слово. Он же включил ваш вопрос вторым пунктом. Вторым! Мог бы шестым поставить, когда все уже разойдутся.

— Включил, — согласился Шпак. — С формулировкой «о выборе».

— Да какая разница!

— Большая, Лариса Валерьевна. — Он убрал лист во внутренний карман. — Впрочем, я вижу, что сейчас не время. Продолжайте, пожалуйста. Я не буду мешать людям работать.

И он пошёл к лавочке, сел и стал смотреть, как люди работают.

Жанна сказала негромко, но так, что услышали все в радиусе пяти метров:

— Как адвокат заявляю: грабли мне не по профилю.

Засмеялись уже громче. Шпак на лавочке чуть повернул голову, но не обернулся.

Мне тогда стало его почти жалко — в том раздражённом смысле, в каком бывает жалко человека, который сам лезет и сам нарывается. Он говорил по делу. Его речь была логичнее всего, что я слышала во дворе за это утро. И его никто не слушал, потому что слушать его было невыносимо.

Потом вынесли чай.

Это была, как я поняла, традиция: Лариса притащила два термоса и коробку с одноразовыми стаканами, кто-то принёс пирог, кто-то печенье, всё это расставили на лавке возле площадки, и работа официально прекратилась, хотя листьев оставалось ещё на полдвора.

Вера Антоновна стояла чуть в стороне, у тополей, и сгребала свой участок, не присоединяясь.

Я подошла.

— Вам чаю принести?

— Я не пью на улице.

— Почему?

— Потому что потом в туалет, — сказала она спокойно, — а до туалета шесть этажей и лифт, который сегодня работает через раз. В моём возрасте это планирование, Нина, а не капризы.

Я не нашлась, что ответить, и стала грести рядом.

Минут пять мы работали молча, и это было хорошее молчание. Потом она сказала:

— Он к вам приходил? Павел Семёнович.

— Приходил. Просил вычитать уведомление.

— Нашли что-нибудь?

— Двенадцать ошибок.

Она хмыкнула.

— Он аккуратный человек, но пишет как забор красит. Зато честно.

— Вы его давно знаете?

— Семь лет он председатель. А вообще с две тысячи девятого, как они въехали. — Она подгребла кучку к общей. — Он когда с женой разошёлся, стал в советы дома лезть. Это у мужчин бывает. Им надо, чтобы где-то их слушались.

Я засмеялась. Она — нет.

— Я не иронизирую, — сказала Вера Антоновна. — Это нормальная потребность. Хуже, когда её некуда деть.

От лавки донёсся голос Жанны, и мы обе невольно повернулись.

— ...а я говорю: три года! Три года прошло!

— Жанна, ну сколько можно. — Лариса стояла с термосом в руках. — Я же объясняла.

— Ты объясняла в двадцать третьем, в двадцать четвёртом и в мае. — Жанна загибала пальцы. — Три раза объясняла. Я уже наизусть знаю: подрядчик ушёл с рынка, цены выросли, деньги на месте. Лар, а где они на месте? В банке? В тумбочке?

Двор замолчал. Не весь — но тот участок, где стояли с чаем.

Лариса поставила термос.

— Жанн. — Голос у неё был ровный и даже ласковый. — Сто двенадцать тысяч. Из них восемнадцать квартир сдали, остальные не сдали. Ведомость лежит в кладовке, в зелёной папке, я тебе её сейчас принесу, хочешь? Прямо сейчас, пойдём.

— Да не надо мне твою ведомость.

— Надо. — Лариса уже шла к кладовке. — Пойдём, посмотришь. Я устала быть виноватой.

— Да господи, Лариса, я не говорю, что ты виновата!

— Нет, ты говоришь. — Лариса обернулась. Лицо у неё было красное. — Ты говоришь это каждые полгода при всех, и каждые полгода я стою как дура и объясняю. И никто ни разу не сказал: Лар, спасибо, что ты вообще этим занялась. Зато все помнят, что камер нет.

Повисла та особая дворовая тишина, в которой очень громко слышно, как на площадке скрипят качели.

— Лар, ну ты чего, — сказала Жанна уже тише. — Я же не со зла.

— Я знаю, что не со зла. — Лариса вернулась, взяла термос. — Кому ещё налить?

И всё. Никто ничего не ответил, разговор рассыпался… Кто-то заговорил про плитку у третьего подъезда, Валентина Петровна сказала: «Ну зачем вы так, у нас в доме все приличные», — и это, как обычно, сработало как выключатель.

Я стояла с граблями и думала не о деньгах. Я думала о том, что Лариса сказала «я устала быть виноватой» — и что в этой фразе была настоящая, живая обида, которую невозможно сыграть. Мне стало за неё неприятно.

— Вот так всегда, — сказала Вера Антоновна рядом.

— Что всегда?

— Всегда виноват тот, кто взялся. — Она смотрела в сторону лавки. — Кто не берётся, тот и чистый.

Домой я возвращалась около двух.

У второго подъезда, прислонившись к стене, стоял мужчина лет тридцати пяти и курил. Невысокий, в тёмной куртке, с короткой стрижкой. Он кивнул мне — коротко, вежливо — и придержал дверь, когда я подошла с граблями и мешком.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Он не пошёл за мной. Остался докуривать.

В холле Лариса принимала инвентарь обратно, отмечая что-то в тетрадке.

— О, Нин. Грабли сюда, мешок в бак. — Она посмотрела на мои ладони. — Перчатки надо было брать.

— Я не подумала.

— Все не думают. — Она забрала грабли. — Ты извини, что я там сорвалась. Я правда устала.

— Я бы на твоём месте сорвалась раньше.

— Ага. — Она усмехнулась. — Ты бы на моём месте через неделю сказала всем, что они идиоты, и ушла. И правильно бы сделала.

— Так почему ты не уходишь?

Лариса задумалась — по-настоящему, секунды на три.

— А кто будет? — сказала она. — Шпак? Он доведёт дом до суда с управляющей и будет счастлив. Жанна? Она в бухгалтерии не разбирается и не хочет. Павел Семёнович один не вытянет, он старой закалки, у него всё на бумаге, он в банк-клиент заходит через меня.

— Через тебя?

— Ну да. — Она закрывала кладовку на ключ, и ключ был на большой жёлтой бирке. — Он мне диктует, я нажимаю. Он боится интернета, Нин. Он реально боится. Думает, что если нажмёт не туда, то дом останется без денег.

Она сказала это со смесью нежности и усталости, с какой говорят о пожилом родственнике.

— Ладно, — сказала Лариса. — Я побежала, у меня смена в четыре. Голову не забудь помыть, у тебя листья в волосах.

Вечером я залезла в чат, потому что телефон вибрировал без остановки.

Обсуждали, естественно, не субботник.

Жанна, 41: Люди а джип так и стоит. ЧЕТВЁРТЫЙ ДЕНЬ

Жанна, 41: [фото]

Галина, кв.44: Безобразие

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Прошу Ларису Валерьевну как ответственную за пульты дать пояснения.

Лариса Дёмина (кв.9): Эдуард Львович, я не «ответственная за пульты», я помогаю с их выдачей. Пульты оформлены на квартиры, список есть у Павла Семёновича.