У нас в доме все приличные

Анастасия Кузнецова

У нас в доме все приличные

Глава 1. Полки вынимаются

Стеллаж застрял между дверями лифта в двадцать минут седьмого, и к семи я окончательно поняла, что сама его не вытащу.

Грузчики уехали в половине шестого. Их было двое, оба звали меня «хозяйка», и, когда последняя коробка встала в коридоре, старший сказал: «Ну всё, хозяйка, живите», — и это прозвучало как напутствие от человека, который не очень верит в мои силы. Я с ним расплатилась, добавила сверху и проводила до машины. Потом поднялась, посмотрела на коробки и решила, что перетащу стеллаж сама. Он стоял не там. Он стоял в коридоре поперёк, загораживая проход в кухню, и в этом было что-то невыносимое: я приехала сюда начинать жизнь, а не протискиваться боком.

Стеллаж я забрала при разделе. Вообще-то мы не делили — мы вежливо раздавали друг другу вещи, как будто после утомительного праздника. Кирилл сказал: «Бери что хочешь, мне не принципиально», — и это было правдой, ему действительно было не принципиально, и именно поэтому я взяла стеллаж. Он дубовый, тяжёлый, его собирал Кириллов отец, и я одиннадцать лет вытирала с него пыль.

До лифта он доехал нормально. В лифте выяснилось, что по диагонали он тоже входит, но только весь, целиком, а я почему-то решила занести его углом вперёд. Двери поползли, упёрлись, отъехали, поползли снова. Лифт задумался и пискнул. Я толкнула. Стеллаж не шелохнулся — он сидел в проёме плотно, как пробка, и я вдруг увидела себя со стороны: тридцативосьмилетняя женщина в мокрой футболке, на шестом этаже чужого дома, борется с мебелью, которая ей даже не нужна.

Я села на ступеньку и заплакала. Не красиво, а зло, с подвыванием, и ненавидела себя за это секунд сорок.

Дверь квартиры напротив открылась.

На пороге стояла пожилая женщина в синем халате поверх платья и в очках, сдвинутых на лоб. Невысокая, прямая, с короткой седой стрижкой. Она посмотрела на лифт, на стеллаж, потом на меня — ровно в таком порядке, и я успела подумать: сейчас спросит, почему я реву.

— Полки вынимаются, — сказала она.

Я вытерла лицо ладонью.

— Что?

— Полки. Вынимаются. — Она подошла, постучала костяшкой по боковине. — Там штифты. Четыре штифта на полку. Вынимаете полки, он становится вдвое легче и на десять сантиметров уже. Вы же их не прибивали?

— Не прибивала.

— Ну вот и славно.

Она вернулась к себе и вышла с кухонным полотенцем, которое протянула мне не глядя, как протягивают вещь, о которой не собираются разговаривать. Полотенце пахло стиральным порошком и ещё чем-то домашним, кухонным. Я вытерла лицо.

— Спасибо. Я сейчас.

— Да не спешите. Лифт уже всё равно стоит, хуже не будет. — Она подняла голову к потолку кабины, где мигала лампочка. — В третьем подъезде он месяц стоял, и ничего. Все похудели.

Полки действительно вынимались. Я выдёргивала их по одной, передавала ей, она ставила их к стене аккуратной стопкой, ребром, и каждую поворачивала лицевой стороной внутрь, чтобы не поцарапать. На четвёртой она спросила:

— Хороший дуб. Шестидесятые?

— Нет. Свёкор делал. Бывший свёкор.

Я услышала, как сказала «бывший свёкор», и мне стало неловко: будто я с порога вывалила на незнакомого человека свою анкету. Она никак не отреагировала. Взяла пятую полку.

— Теперь толкайте от себя. Не дёргайте, а ведите.

Я повела. Стеллаж сдвинулся сразу, почти легко, и с шорохом выехал на площадку. Двери лифта облегчённо сошлись, кабина вздохнула и уехала вниз — кому-то, видимо, сильно надоело ждать.

— Вот, — сказала она. — А вы плакали.

— Я не плакала.

— Конечно. — Она подобрала с пола штифт и положила мне в ладонь. — Вера Антоновна. Пятьдесят седьмая.

— Нина. Шестидесятая.

— Знаю. Про вас уже написали.

— Где написали?

Она посмотрела на меня поверх очков, которые так и не опустила на нос.

— В чате. Что в шестидесятую въезжает женщина одна, с собакой.

— У меня нет собаки.

— Вот и я говорю: у неё нет собаки. — Вера Антоновна взяла верхнюю полку и, не оборачиваясь, пошла к моей двери. — Открывайте, Нина. Понесли, пока вас не женили.

Мы перетаскали полки в четыре приёма. Стеллаж она велела вести боком и в дверь квартиры заводить «задом, задом, не геройствуйте», и в прихожей он встал к стене так ровно, будто всегда там стоял.

Пока я придерживала, она успела оглядеть квартиру. Не рылась, не трогала — просто посмотрела в кухню, на балкон, на ванную с открытой дверью, и этот осмотр был быстрый и профессиональный, как у человека, который по одной комнате понимает про жильё больше, чем агент за час.

— Стояки меняли в двадцать первом, — сказала она. — Если кран в ванной подтекает, это не стояк, это у вас прокладка. Скажете — я вам дам телефон Азамата, он сделает за пятьсот. Сантехник из управляющей за то же возьмёт три и приедет в четверг через две недели.

— Спасибо. Чаю хотите?

— У вас чашки не распакованы.

— У меня есть одна. Я из неё пила, пока грузчики носили.

— Одна, — повторила она. — Из одной чашки пить вдвоём неудобно.

И ушла.

Я осталась стоять в прихожей с полотенцем в руках и думала, обидела я её или нет. Перебрала разговор заново — так я делаю всегда, это уже не работа, это характер, — и не нашла, где именно могла. Потом решила, что она просто устала таскать чужую мебель, и это было, пожалуй, единственное здравое объяснение из всех, что я придумала за тот вечер.

Я собрала стеллаж обратно. Это оказалось единственным делом, которое у меня в тот день получилось целиком: четыре штифта на полку, полка входит с тихим стуком, и вот уже есть куда ставить книги. Книги я распаковала первыми. Не потому, что они были нужны — ничего мне в тот вечер не было нужно, кроме душа, — а потому, что только с ними я точно знала, что делать. Вертикально, по авторам, справочники внизу, словари на уровне глаз. Через сорок минут в пустой квартире с голыми окнами стояла одна совершенно обжитая стена.

В половине десятого позвонили в дверь.

Вера Антоновна держала тарелку, накрытую второй тарелкой.

— Котлеты, — сказала она. — С гречкой. В первый день никто не готовит, а в кафе вы не пойдёте, потому что устали.

— Вера Антоновна, ну зачем...

— Затем. — Она сунула мне тарелку так, что пришлось взять. — Посуду вернёте, когда отмоете. Не завтра, я не умру. И повесьте уже что-нибудь на окна, у вас весь дом как на ладони, а дом тут любопытный.

— Спасибо вам. Правда.

Она чуть поморщилась — то ли от «правда», то ли от того, как я это сказала, — и пошла к себе.

— Полки, — сказала она уже из своей двери, — всегда вынимаются. Люди об этом почему-то не думают.

Котлеты были горячие.

Ближе к одиннадцати я спустилась вниз с охапкой упаковочной бумаги. Лифт работал, кабина пахла строительной пылью и чьими-то духами, и на стене, под оргстеклом, висел распечатанный график вывоза мусора с криво подклеенным уголком.

В холле первого этажа горела одна лампа из двух. Слева стояла почтовая ниша: три секции по двенадцать ящиков, старые, крашенные серой краской поверх прежней зелёной, затянутые общей железной рамой с замком. Из большинства щелей торчали рекламные листовки. У одного ящика, ближе к краю, дверца была сорвана и примотана проволокой — аккуратно, в несколько витков, видно, что давно и навсегда.

Рядом, на доске объявлений, среди бумажек про курсы английского и выкуп авто, висел лист, написанный от руки печатными буквами. Крупно, синей пастой, с нажимом.

УВАЖАЕМЫЕ СОБСТВЕННИКИ! 18 ОКТЯБРЯ (СУББОТА) В 12:00 ВО ДВОРЕ СОСТОИТСЯ ОБЩЕЕ СОБРАНИЕ СОБСТВЕННИКОВ. ЯВКА КАЖДОГО ИМЕЕТ ЗНАЧЕНИЕ. ПОВЕСТКА БУДЕТ ДОВЕДЕНА ДОПОЛНИТЕЛЬНО. ПРЕДСЕДАТЕЛЬ СОВЕТА ДОМА ГРЕЧКО П.С.

Слова «ЯВКА КАЖДОГО» были подчёркнуты двумя чертами, одна чуть длиннее другой.

Я постояла перед этим листом дольше, чем он того заслуживал. У меня профессиональная болезнь: я не могу читать текст, не слыша человека за ним. Тут слышался немолодой мужчина, который пишет от руки, потому что так надёжнее, и подчёркивает дважды, потому что один раз, по его опыту, не действует.

Мусорные баки стояли за углом, под фонарём. Во дворе было тихо, пахло мокрым асфальтом и чуть-чуть — осенними листьями, которые кто-то уже успел сгрести в кучу у детской площадки. У шлагбаума стояла машина с включёнными габаритами, и водитель разговаривал по телефону, облокотившись на крышу. Он посмотрел на меня без всякого интереса — так смотрят на своих.

Я вернулась, заперла дверь на два оборота и легла на матрас в комнате с голыми окнами.

Дом укладывался спать вокруг меня. Наверху кто-то прошёл в тапках по всей длине квартиры и обратно. Внизу работал телевизор, слов было не разобрать, только интонация — кто-то кому-то что-то доказывал в ток-шоу. В стояке зашумела вода и стихла. Лифт поднялся, остановился этажом выше, уехал.

Я лежала и думала, что это чужие звуки и что они довольно быстро станут моими, и что завтра надо купить занавески, зарядное для дрели и вторую чашку.

Вторая чашка в этом списке была лишней. Я это понимала и всё равно её туда внесла.

Глава 2. Чат

Утром меня разбудил свет.

Не солнце — просто свет, ровный и белый, который в квартире без занавесок начинается часов с семи и заполняет всё до последнего угла. Я лежала на матрасе посреди комнаты, смотрела в потолок и считала, сколько дел нужно сделать до вечера. Насчитала одиннадцать, поняла, что не сделаю и четырёх, и вычеркнула семь прямо в голове — приём, которому меня когда-то научила работа: не редактируй абзац, пока не решил, нужен ли он вообще.

В половине восьмого позвонил Лев Борисович.

— Нина Андреевна, доброе утро, вы спите?

— Уже нет.

— Прекрасно. У меня вопрос по сто четырнадцатой странице. Вы поставили там точку с запятой.

— Поставила.

— Зачем?

Я села на матрасе и подтянула к себе плед. В трубке было слышно, как он шуршит бумагой: он работал только с распечатками, и каждая наша правка существовала у него в бумажном виде, с его пометками на полях.

— Лев Борисович, там два смысловых куска в одном предложении. Точка их разрывает, запятая склеивает. Точка с запятой — ровно то, что нужно.

— Это манерно.

— Это грамотно.

— Нина Андреевна. — Он выдержал паузу, которую, я уверена, отрабатывал на студентах лет тридцать. — Я сорок лет писал истории болезни. В истории болезни нет точки с запятой.

— В истории болезни нет и слова «ошеломляюще», а на сто двенадцатой странице оно у вас есть.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Точку с запятой оставляем. «Ошеломляюще» я вычеркну сам, не надо мне напоминать дважды. Вы переехали?

— Вчера.

— И как?

Я посмотрела на коробки, на голые окна, на единственную обжитую стену с книгами.

— Нормально.

— Нормально, — повторил он с интонацией человека, который слышал это слово от пациентов примерно двести тысяч раз. — Ну-ну. Жду правку в среду.

После его звонков у меня обычно поднималось настроение, и в то утро тоже поднялось. Я сварила кофе в турке, которую нашла в коробке с надписью «кухня, важное», выпила его из единственной чашки, стоя у окна, и посмотрела наконец на двор при дневном свете.

Двор был хороший. Длинный, вытянутый, с рядом тополей вдоль забора, детской площадкой посередине и парковкой, размеченной белой краской по асфальту. Три подъезда с козырьками, у второго — пандус. За площадкой — турники и выгоревший жёлтый домик, из которого торчал чей-то ребёнок. Машины стояли плотно, но ровно, и только один чёрный внедорожник встал поперёк двух мест, перегородив часть проезда.

Я ещё не знала, что он там стоит уже третье утро и что это обстоятельство в ближайшие сутки займёт в жизни дома больше места, чем всё остальное.

К обеду я съездила в гипермаркет, купила занавески не того размера, дюбели, вторую чашку, сковородку и зачем-то кашпо.

Вернулась с четырьмя пакетами, поставила их на пол в холле и остановилась отдышаться — и от нечего делать стала читать то, что висело на стене у ниши с почтовыми ящиками.

Там висело три бумажки.

Первая — реклама вскрытия замков, цветная, типографская, с отрывными язычками, половины которых уже не было. Вторая — распечатка от управляющей компании про поверку счётчиков, с размытым штампом.

А третья была написана от руки, и я простояла перед ней дольше, чем собиралась.

Не из-за содержания. Из-за букв.

«ВНИМАНИЕ. 2 ОКТЯБРЯ С 9:00 ДО 17:00 ОТКЛЮЧАЮТ ГОРЯЧУЮ ВОДУ В СВЯЗИ С ЗАМЕНОЙ ЗАДВИЖКИ В ПОДВАЛЕ. ПРОСЬБА ЗАПАСТИСЬ ЗАРАНЕЕ. ЖИЛЬЦАМ 1 ЭТАЖА — ПРОВЕРИТЬ СТОЯК ПОСЛЕ ВКЛЮЧЕНИЯ».

Печатные буквы, все одного роста, с одинаковым наклоном вправо и с таким нажимом, что паста продавила бумагу: я потрогала пальцем — лист был шершавый с лица и бугристый с обратной стороны. Так пишут люди, которые тридцать лет заполняли бланки от руки и привыкли, что их почерк должны разобрать посторонние.

И «З» у него была странная. Острая, с углом сверху, почти как цифра «3».

Их тут было четыре подряд — «В СВЯЗИ С ЗАМЕНОЙ ЗАДВИЖКИ», — и все четыре одинаковые, как отштампованные.

Внизу стояло: «Председатель совета дома П.С. Гречко».

Я помню, что подумала тогда две вещи. Первая — что человек, который в наше время пишет объявления рукой, делает это не от бедности, а из принципа. Вторая — что надо запомнить про второе октября и набрать воды.

Воду я, конечно, набрать забыла.

Потом подняла пакеты, выгрузила всё в прихожую и отнесла Вере Антоновне отмытые тарелки.

Она открыла сразу, будто стояла рядом.

— Быстро вы.

— Вы сказали — не завтра. Я решила, что сегодня считается.

Уголок рта у неё дёрнулся. Не улыбка — но что-то в ту сторону.

— Заходите, раз пришли.

Квартира у неё была такая же, как моя, только в зеркальном отражении и прожитая целиком. Коридор с полкой для обуви, на которой стояли одни ботинки и одни тапки. Запах — чистота, какой-то крем, старые книги. В комнате я увидела письменный стол у окна, а на нём — линейку, стопку клетчатой бумаги, карандаши в стакане и странный лист, расчерченный на квадратики.

— Кроссворды, — сказала Вера Антоновна, перехватив мой взгляд, и тон у неё был такой, что продолжать разговор не предлагалось. — Чай будете?

— Буду.

Чай она заваривала всерьёз: ополоснула чайник кипятком, засыпала заварку, накрыла салфеткой. Выставила вазочку с печеньем — три штуки, ровно, веером. Села напротив.

— Ну рассказывайте. Что за женщина с собакой.

— Нина Андреевна Вересова, тридцать восемь лет, редактор. Работаю из дома, издательство маленькое, книжки в основном не художественные. Разведена. Собаки нет, детей нет, кошка была, осталась у мужа, потому что она его выбрала, а не меня.

Я выпалила это одним куском и сама удивилась. Вера Антоновна слушала не перебивая, помешивая ложкой в чашке, в которую, насколько я видела, ничего не клала.

— Коротко и по существу, — сказала она. — Вас на собеседованиях любят?

— Меня на собеседованиях боятся.

— Это не худшее.

Она отпила чаю. Я ждала, что сейчас она расскажет о себе, — но она поставила чашку и спросила:

— Телефон давайте. Добавлю вас в чат дома.

— А это обязательно?

— Нет. Но без него вы не узнаете, что воду отключили, и будете единственная в подъезде, кто с утра стоит под сухим краном. — Она взяла мой телефон, подержала его на расстоянии вытянутой руки, прищурилась и уверенно, двумя пальцами, что-то там нажала. — Вот. «Кольцова 9 — наш дом». Сто сорок человек.

— Сколько?

— Сто сорок. Некоторые по двое из одной квартиры, чтобы ничего не пропустить.

Телефон завибрировал почти сразу.

Лариса Дёмина (кв.9): Друзья, добро пожаловать Нине из 60! Нина, если что-то нужно — пишите в личку, я подскажу по всем вопросам, от интернета до поликлиники.

Галина, кв.44: Добро пожаловать!

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Приветствую. Обращаю внимание новых собственников, что 18.10 состоится общее собрание, явка обязательна в ваших же интересах.

Лариса Дёмина (кв.9): Эдуард Львович, не пугайте человека, она второй день живёт

Жанна, 41: А у нас опять джип поперёк стоит!!!! Я с коляской не прошла, вернее Мишка на самокате не проехал, объезжал по газону

Жанна, 41: [фото]

Галина, кв.44: Третий день стоит

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Данное транспортное средство не принадлежит собственникам дома. Шлагбаум открывает кто-то из своих. Прошу владельца пультов проверить, кому он давал код.

Жанна, 41: А может это гости из 75? Там вечно кто-то новый

Лариса Дёмина (кв.9): Жанна, давайте без предположений. Я сфотографирую номер и попробую через Павла Семёновича выяснить.

Валентина Петровна, 12: У нас в доме все приличные, не надо на соседей наговаривать. Наверное человек не нашёл место.

Жанна, 41: Валентина Петровна он три дня место не находит???

Я читала всё это, сидя у Веры Антоновны на кухне, и, видимо, что-то такое было у меня на лице, потому что она сказала:

— Уже началось?

— Уже.

— Сорок минут продержится. Потом про мусоропровод.

Я подняла глаза.

— Вера Антоновна, а вы в чате есть?

— Есть. Молчу.

— Совсем?

— Я читаю. — Она собрала со стола крошки ладонью в другую ладонь. — Понимаете, Нина, в этом чате люди говорят не то, что думают, а то, что потом можно будет показать. Я в таких разговорах не участвую.

Фраза была точная, и я её запомнила — но, честно сказать, тогда услышала в ней только ворчание пожилого человека на новые нравы. У меня вообще в первые дни был соблазн понимать всё, что мне говорят, как вариант одной и той же стариковской жалобы.

Телефон опять завибрировал — три раза подряд. Я перевернула его экраном вниз.

— Правильно, — одобрила Вера Антоновна. — Ещё печенья?

Вечером я всё-таки открыла чат целиком и прочла его с начала — то есть не с самого начала, конечно, а сколько прогрузилось: недели за три.

Это было увлекательнее, чем я готова признать.

За три недели дом обсудил: собак без намордников; машину Кузнецовых, которая течёт маслом; подорожание вывоза ТКО; женщину из восемьдесят второй, которая якобы сдаёт квартиру посуточно, но это не доказано; затопление в сорок восьмой; качество побелки; то, что кто-то поставил в холле первого подъезда диван и его давно пора убрать; то, что диван очень удобный и убирать его жалко; ремонт кровли; и — тремя отдельными заходами, с интервалом в неделю — деньги, которые в двадцать втором году собрали на камеры в подъездах.

Про камеры говорили так, как говорят о давно затёкшем потолке: без надежды, по привычке, чтобы обозначить, что не забыли.

Жанна, 41: А камеры когда? Три года уже.

Эдуард Львович Шпак, кв.31: Вопрос неоднократно ставился. Прошу вынести его на общее собрание отдельным пунктом.

Лариса Дёмина (кв.9): Друзья, я уже объясняла: сумма, которую собрали, не покрывает монтаж по новым ценам. Подрядчик, с которым договаривались, ушёл с рынка. Деньги целы, все цифры есть, на собрании всё покажем.

Галина, кв.44: Да ладно, живём же как-то.

Валентина Петровна, 12: У нас в доме все приличные, кому нужны эти камеры.

Эта фраза встретилась мне в чате за вечер четыре раза. Трижды её писала Валентина Петровна из двенадцатой, один раз — кто-то без имени, просто номер телефона. Она работала как формула вежливого закрытия темы: когда разговор подходил к чему-то неприятному, кто-нибудь произносил «у нас в доме все приличные», и разговор послушно сворачивал.

Я пролистала ещё выше и нашла то, что искала с самого начала, — голос председателя.

Гречко писал в чат редко и странно. Он не пользовался восклицательными знаками и смайликами, зато ставил точку в конце каждого сообщения, даже односложного. «Понял.» «Приду.» «Это неверно.» Его реплики выглядели как телеграммы, и на фоне общей говорливости чата имели вес, который сам по себе не имели.

Гречко П.С.: Повестка будет роздана в бумажном виде до 10 октября. В чате обсуждать повестку не будем.

Жанна, 41: А почему не будем?

Гречко П.С.: Потому что в чате обсуждают, а на собрании решают. Это разные вещи.

Лариса Дёмина (кв.9): Павел Семёнович, ну нельзя же так сурово. Люди просто хотят понимать, к чему готовиться.

Гречко П.С.: Пусть готовятся прийти.

Я перечитала этот обмен дважды. У меня возникло ощущение, которое потом возникало ещё не раз: что в доме идёт какой-то давний разговор, начавшийся задолго до моего приезда, и что все реплики в нём — продолжение чего-то, чего я не слышала.

Около десяти я наконец взялась за занавески. Они оказались, как я и предполагала в магазине и как упорно отказывалась признавать на кассе, на двадцать сантиметров короче. Я повесила их всё равно. Вышло не ужасно — вышло так, будто в квартире живёт человек, который сделал что мог.

Потом стояла у окна и смотрела во двор.

Чёрный внедорожник всё ещё стоял поперёк. У второго подъезда, под фонарём, разговаривали двое: женщина в розовой куртке размахивала руками, мужчина в тёмной ветровке стоял боком, сунув руки в карманы, и время от времени кивал. Слов было не слышно. Женщина что-то договорила, резко развернулась и пошла к подъезду, а мужчина постоял ещё немного, глядя ей вслед, потом достал телефон, посмотрел на экран и тоже ушёл.

Обычная вечерняя сцена во дворе. Я досмотрела её до конца не потому, что заподозрила что-нибудь, а потому, что мне было одиноко и я смотрела на всё, что двигалось.

В телефоне висело восемьдесят непрочитанных.

Последнее сообщение было от Ларисы Дёминой, и адресовано оно было мне лично, в личку:

Лариса Дёмина: Нина, привет ещё раз. Увидела у вас окна без штор. Хотите, завтра завезу? У меня лежат совершенно новые, кремовые, мне не подошли по цвету. Не выбрасывать же.

Я напечатала: «Спасибо, не нужно, уже повесила».

Стёрла.

Напечатала: «Спасибо большое! Было бы здорово».

И отправила — и поймала себя на том, что обрадовалась сильнее, чем полагается радоваться чужим кремовым шторам.

Глава 3. Без единой ошибки

В понедельник в дверь позвонили в десять утра.

Я была в халате, с мокрой головой и в середине абзаца, где Лев Борисович описывал операцию семьдесят четвёртого года так, будто читатель уже знает, что такое резекция. Я как раз придумывала, как объяснить ему, что читатель не знает, и при этом не обидеть человека, который сорок лет считал это общеизвестным.

На площадке стоял немолодой мужчина с папкой под мышкой.

Невысокий, плотный, в клетчатой рубашке, застёгнутой под горло, и в серой жилетке. Седые волосы зачёсаны набок и прижаты. Очки в тонкой металлической оправе, на шнурке — такие, которые снимают, чтобы посмотреть на собеседника, и вешают на грудь. Он держал папку прямо перед собой, обеими руками, как человек, пришедший по делу и не желающий, чтобы его приняли за пришедшего поболтать.

— Вересова Нина Андреевна? — спросил он.

— Да.

— Гречко Павел Семёнович. Председатель совета дома. — Он сделал паузу. — Извините, что рано.

— Десять утра — это не рано.

— Для работающих рано, для пенсионеров поздно. Я никогда не угадываю. — Он посмотрел на мой халат, потом в сторону, и мне стало ясно, что он уже решил, что помешал, и теперь будет это чувствовать весь разговор. — Я ненадолго. У меня к вам просьба профессионального характера.

— Проходите.

— Нет-нет. Я тут.

Он не прошёл. Он стоял на пороге, одной ногой на коврике, и папку так и не опустил.

— Мне сказали, вы редактор.

— Сказали правильно.

— В книгах?

— В книгах.

Он кивнул, как будто проверил пункт в списке.

— У меня восемнадцатого собрание. Общее, очное, с повесткой. По закону я обязан уведомить каждого собственника не позднее чем за десять дней. — Он наконец раскрыл папку и достал оттуда несколько листов, скреплённых скрепкой. — Вот уведомление и вот повестка. Я их сам составлял. По образцу, но с добавлениями.

— И?

— И я хочу, чтобы там не было ни одной ошибки.

Он сказал это с нажимом, с той же интонацией, с какой подчёркивал слова двумя чертами.

— Павел Семёнович, одна опечатка в уведомлении не отменяет собрание.

— Не отменяет, — согласился он. — Но даёт повод. — Он потёр переносицу. — У нас в доме есть товарищ, который на прошлом собрании сорок минут объяснял людям, что бюллетень недействителен, потому что в шапке написано «улица Кольцова», а по документам «улица Инженера Кольцова». Сорок минут, Нина Андреевна. Люди стояли на ветру. Половина ушла.