У нас в доме все приличные

Пирог я купила в кондитерской у работы, пока ждала Сайко: яблочный, в коробке, дорогой. Я везла его в сумке и всю дорогу придумывала, как скажу. Получалось плохо. Все варианты начинались с «Вера Антоновна, вы только не обижайтесь».

Мы не разговаривали четыре дня. С того понедельника, когда она сказала мне про благодарность и котлеты.

Она открыла и посмотрела на коробку.

— Это что?

— Пирог.

— С чем?

— С яблоками.

— Я яблочные не люблю, — сказала Вера Антоновна и отступила от двери. — Заходите.

На кухне она поставила чайник, достала две чашки и разрезала пирог. Съела кусок полностью. Про то, что не любит яблочные, больше не упоминала.

Мы говорили сначала ни о чём: про то, что в доме отключают воду в понедельник, про то, что Азамат наконец убрал листья, про её кроссворд, который взяли в Иваново, три из десяти, как обычно.

Потом она сказала:

— Ну, выкладывайте.

— Что выкладывать?

— Нина, вы с коробкой пирога пришли к человеку, с которым четыре дня не разговаривали. — Она подлила себе чай. — Вам что-то надо. Говорите, пока я добрая.

И я сказала.

Я рассказала ей всё, что нашла. Про шаблон и принтер, про полосу от ролика, про кавычки, про «ё», про двойной пробел. Про то, что письма вычитаны. Про то, что в моём письме стоит цитата из моей служебной записки, которую могли взять только у Артура или в издательстве. Про белую машину. Про шестьдесят первый ящик с конвертом, лежащим плашмя. Про комплект ключей от рамы, который шесть лет назад выдали «кому-то из дома».

Говорила я минут двадцать, и говорила хорошо — у меня к тому вечеру всё это сложилось, и я впервые излагала это человеку, который понимал про документы больше, чем я.

Вера Антоновна слушала, положив руки на стол.

Когда я закончила, она сказала:

— Ключ.

— Что?

— Вы сказали — комплект ключей от рамы выдали кому-то из жильцов в девятнадцатом году. — Она смотрела на меня очень внимательно. — Вы это от почтальона знаете?

— От неё.

— А она не помнит кому.

— Не помнит.

Вера Антоновна встала.

Она вышла в комнату и вернулась через минуту.

В руках у неё была шкатулка. Деревянная, тёмная, с выжженным узором — такие продавали в сувенирных киосках в восьмидесятых. Она поставила её на стол и открыла.

Внутри лежали ключи. Много. Штук двадцать, разных, на кольцах и по отдельности, часть с привязанными бумажными бирками, исписанными мелким почерком.

— Смотрите, — сказала она.

Я смотрела.

— Это мои, — сказала Вера Антоновна и стала выкладывать их на стол по одному. — Это от дачи, которой нет, продали в двенадцатом. Это от квартиры мамы на Пятёрке. Это от гаража Володиного. Это от конторы, от сейфа, не выбросила. Это от почтовых ящиков.

Она положила на стол плоский, короткий ключ с квадратной головкой.

Я смотрела на него и чувствовала, как у меня холодеет лицо.

— Вот этот, — сказала она. — От общей рамы. Второй подъезд.

Я молчала.

— Нина, — сказала она. — Берите и идите проверяйте.

— Что?

— Берите ключ, спускайтесь вниз и попробуйте его в замок. — Она подвинула ключ ко мне. — Я вам говорю: он не подойдёт. Я хочу, чтобы вы в этом убедились сами, своими руками, а не потому, что я вам сказала.

— Вера Антоновна...

— Берите.

Я взяла ключ.

Мы спустились вместе — на лифте, молча, шесть этажей.

В холле было пусто. Я подошла к нише, вставила ключ в замок общей рамы и повернула.

Не повернулся. Он вошёл на две трети и упёрся.

Я попробовала ещё раз, аккуратнее. То же самое.

— Прижмите и качните, — сказала Вера Антоновна за моей спиной. — Иногда старые так открываются.

Я качнула. Ключ не шёл.

— Теперь посмотрите на него.

Я посмотрела.

— И на замок.

Я посмотрела на замок. Он был заметно новее ключа: металл светлее, прорезь другой формы, чуть уже.

— Замки меняли в девятнадцатом, — сказала Вера Антоновна. — Все три рамы в трёх подъездах. А этот ключ у меня с две тысячи десятого года, мне его выдали в ЖЭУ, потому что я носила по ящикам квитанции, когда расчётчица была в отпуске. — Она забрала ключ у меня из пальцев. — Он от замков, которых больше нет.

— Я вам верю.

— Теперь — да, — сказала она. — Теперь вы проверили.

Мы поднялись наверх.

И вот тут я должна была остановиться.

Я должна была сказать: спасибо, я была неправа, и давайте пить чай. Я до сих пор не знаю, почему не сказала. Самое честное объяснение — что я была возбуждена работой и хотела закрыть все вопросы в один вечер, пока она «добрая». И ещё — что мне было стыдно, а когда мне стыдно, я становлюсь настойчивее, а не мягче. Это у меня с детства, и я это про себя знаю, и всё равно каждый раз делаю.

На кухне я села и сказала:

— Вера Антоновна. Остался один вопрос.

— Задавайте.

— Анонимка в инспекцию, двадцать второй год.

Она поставила чашку.

— Нина.

— Я должна знать, — сказала я. — Не потому, что я вас подозреваю, — я не подозреваю, я только что сама проверила ключ. А потому, что Шпак её раскопал, и в доме про неё говорят третий день, и когда меня спросят, я хочу знать, что отвечать.

— Вы хотите знать, что отвечать, — повторила она медленно.

— Да.

— То есть вам нужно, чтобы я вам дала версию для соседей.

— Мне нужна правда.

— Зачем?

— Чтобы вас защищать!

Я повысила голос. В её кухне, где тикал будильник на холодильнике и пахло пирогом, я повысила голос на человека, который двадцать минут назад таскался со мной в лифте вниз, чтобы доказать свою невиновность ключом.

Вера Антоновна очень аккуратно отодвинула чашку.

— Я писала её, — сказала она.

Я замерла.

— Что?

— Я писала, — повторила она. — В двадцать втором году, в марте. Обращение в государственную жилищную инспекцию по нарушениям в работе совета дома. Шесть пунктов, с приложениями. Отправила по почте, без подписи.

— Зачем?

— Потому что меня попросили.

— Кто?

— Это, — сказала Вера Антоновна, — не ваше дело.

— Вера Антоновна!

— Я сказала: не ваше дело. — Голос у неё был совершенно спокойный, и от этого спокойствия было хуже, чем если бы она кричала. — Я вам сказала самое главное: я её писала. Этого достаточно, чтобы вы перестали меня защищать, если вам это нужно.

— Мне это не нужно!

— Тогда зачем вы спрашиваете?

Мы сидели и смотрели друг на друга через стол.

— Вам заплатили, — сказала я.

Это вылетело само. Я до сих пор помню, как это вылетело: я не додумала эту мысль, она вышла раньше, чем я её осознала, — из всего вместе, из «меня попросили», из третьего абзаца письма про неё, из «иных подтверждённых источников дохода не установлено».

Вера Антоновна не изменилась в лице.

— Три тысячи, — сказала она. — За работу на четыре вечера, с подбором приложений, с копиями из моего архива, с выписками из протоколов. Три тысячи рублей.

— Господи, — сказала я.

И это было худшее, что я могла сказать.

Потому что я сказала это с жалостью. Не с осуждением. Я бы хотела, чтобы это было осуждение — его хотя бы можно оспорить.

Вера Антоновна встала.

— Уходите, — сказала она.

— Вера Антоновна...

— Уходите, Нина.

— Я не имела в виду...

— Вы имели в виду ровно то, что сказали. — Она пошла в коридор. — Вы меня пожалели. За три тысячи рублей. Женщина с пенсией двадцать одна тысяча четыреста рублей, которая сорок пять лет работала, взяла три тысячи за четыре вечера работы головой — и вы сказали «господи».

— Я не про деньги!

— А про что? — Она открыла входную дверь. — Про то, что я написала анонимку? Так я вам скажу про анонимку. В ней было шесть пунктов, и по пяти из них инспекция вынесла предписание. Пять из шести, Нина. Я писала правду.

— Правду можно писать под своим именем.

Она остановилась.

И посмотрела на меня так, что я поняла: вот это — то, за что я буду себя помнить.

— Можно, — сказала она. — Если тебе шестьдесят два, у тебя есть работа и есть муж, который за тебя встанет. А когда тебе семьдесят три и ты живёшь в этом подъезде одна и будешь в нём жить до смерти, ты пишешь без подписи. Потому что если ты напишешь с подписью, ты будешь ходить мимо этих людей в лифте каждый день, пока не умрёшь.

— Это трусость, — сказала я.

Я сказала это. Вслух. Своей соседке, в её прихожей, под лампой.

— Да, — сказала Вера Антоновна. — Это трусость.

И закрыла за мной дверь.

Я стояла на площадке.

Четыре метра до моей двери. Я прошла их, открыла, вошла, не включая свет, села в прихожей на стеллаж — на нижнюю полку, как на лавку, — и просидела так, наверное, полчаса.

Я прокручивала разговор и в двадцатый раз доходила до «правду можно писать под своим именем», и каждый раз мне становилось физически горячо в лице.

Потому что моя служебная записка была подписана. Моя — была.

И я два года не могла себе ответить, стало ли от этого легче Артуру.

Около одиннадцати я написала ей в мессенджер — и вспомнила, что у неё кнопочный телефон и никакого мессенджера.

Тогда я взяла лист бумаги.

Написала: «Вера Антоновна, я была неправа и груба. Простите». Перечитала. Слово «груба» показалось мне слабым, и я переписала: «Простите меня, я была несправедлива».

Потом подумала, что «несправедлива» — это уже самооправдание, потому что несправедливость бывает по недоразумению, а я знала, что делаю.

Я написала третий вариант:

«Вера Антоновна. Я пожалела Вас вслух, и Вы имели полное право меня выгнать. Мне стыдно. Я не передумала Вас защищать, но я больше не буду этого делать через допрос. Нина. Шестидесятая».

Сложила лист и пошла сунуть под дверь.

Под дверью, с её стороны, уже лежал мой пирог. В коробке, аккуратно закрытой.

Я забрала коробку, положила записку и вернулась к себе.

В пятницу в чате было тихо — то есть не тихо, а как-то иначе.

Потому что на весь день всё обсуждение переехало в другое место, и я об этом узнала только в субботу.

Про это надо рассказать отдельно.

Глава 14. У подъезда

В пятницу вечером Галина Павловна добавила меня в группу.

Она называлась «Актив дома» — тридцать один человек, отдельная от чата, созданная, судя по дате, ещё в сентябре. Сообщений там было четыреста с чем-то, и последние сутки все они были про одно.

Галина, кв.44: Я просто спросила у неё про справку. Она мне ответила через губу.

Галина, кв.44: Я не говорю ничего плохого. Я говорю, что человек странно себя ведёт.

Кв.26: Странно это мягко сказано

Кв.26: Я в лифте с ней ехала, она молчит и смотрит. Я ей говорю здравствуйте, она кивает. Мы двадцать лет в одном доме.

Валентина Петровна, 12: Девочки, ну нельзя же так. Она мне в двадцать первом году с пропиской помогала.

Галина, кв.44: Вот именно! Помогала. А откуда у неё все бумаги?

Валентина Петровна, 12: Так из ЖЭУ

Галина, кв.44: Валентина Петровна, а вы знаете, что она про вас в своём архиве написала?

Валентина Петровна, 12: Что?

Галина, кв.44: Вот и я не знаю. Никто не знает. Вот это и страшно.

Я прочитала это два раза и закрыла телефон.

Потом открыла снова и стала читать с начала — с четверга, с того места, где всё началось.

Никто там не писал «Шапкина виновата». Никто. Это было устроено иначе, и я полвечера пыталась понять, как именно, потому что это была моя работа и я должна была её понимать.

Каждое сообщение по отдельности было совершенно невинным.

«Я просто спросила про справку». «Я не говорю ничего плохого». «Мне просто интересно, откуда у человека чужие документы». «А вы заметили, что она никогда не приходит на субботник до конца?» «А вы заметили, что она в чате не пишет ничего, только читает?»

И всё вместе складывалось в ту самую фразу, которой не было ни в одном сообщении.

Я сидела над этим и вспоминала своё собственное объяснение в холле, в четверг: «Автор просто поставил их рядом. И вы связали их сами».

Вот теперь это делали тридцать один человек. Своими руками, с искренним ужасом и без всякого злого умысла.

В одиннадцать ночи я написала в группу:

«Я вас прошу остановиться. Я редактор и профессионально читаю тексты. То, что здесь происходит последние сутки, — это ровно то, чего добивался автор писем».

И через минуту, потому что меня уже несло:

«И ещё. У Веры Антоновны нет компьютера и нет принтера. У неё кнопочный телефон без интернета. На письмах, которые все читали, — след принтера. Я проверяла»

Ответов было три.

Кв.26: А вы откуда знаете, что у неё нет?

Галина, кв.44: Нина Андреевна, никто вас не просил.

Галина, кв.44: И кстати, вы в доме месяц. Вы её защищаете, потому что она вам котлеты носила?

Я легла спать в половине первого и спала плохо.

В субботу в восемь утра пришло сообщение в основной чат.

Кв.56: Люди!! Опять в ящиках

Писем было три.

Я узнала об этом от Галины Павловны, которая звонила мне в трубку в восемь двадцать, потому что я была единственным человеком в «Активе», кто не ответил в чате, и она решила, что это значит, что я на её стороне.

— Про Веру Антоновну! — кричала она. — Три письма и все про неё!

— Кому?

— Мне! И Тане из пятьдесят шестой! И Валентине Петровне!

Я спустилась через десять минут.

В холле первого подъезда, у ниши, стояло человек шесть, и Галина Павловна читала вслух.

— «В.А. Шапкина в 2022 году составила обращение в государственную жилищную инспекцию, содержащее не соответствующие действительности сведения о работе совета дома». — Она подняла глаза. — Это про что вообще?

— Дайте, — сказала я.

— Нет, подождите, тут дальше.

— Галина Павловна, дайте мне лист.

Она отдала — не потому, что я убедила, а потому, что растерялась.

Я прочитала.

Текст был короче всех предыдущих. Один абзац и одна фраза отдельно.

«В.А. Шапкина, кв. 57, в марте 2022 г. направила в государственную жилищную инспекцию Ярославской области анонимное обращение в отношении совета дома по адресу ул. Инженера Кольцова, 9. Обращение содержало сведения о нарушениях, часть которых не подтвердилась.

Обращение составлено на одиннадцати листах, включая приложения.

Копия обращения находится у В.А. Шапкиной».

Я стояла и смотрела на последние две строки.

«На одиннадцати листах».

Это было не в письме про Веру Антоновну, которое я читала в понедельник. То письмо было про архив, про анонимку и про доход. Про одиннадцать листов там не было ни слова.

Значит, автор знал больше, чем написал в первый раз. Значит, автор держал в руках саму жалобу.

Или у автора был кто-то, кто держал.

— Таня, у вас что? — спросила Галина.

Таня из пятьдесят шестой, женщина лет пятидесяти с очень испуганным лицом, протянула свой лист.

Там было то же самое, другими словами, короче, и последняя строка другая:

«Копия обращения находится у В.А. Шапкиной».

Третье письмо, у Валентины Петровны, было ещё короче. Одна фраза:

«Кто в нашем доме хранит копии чужих документов и зачем?»

Я стояла с тремя листами в руках и понимала, что происходит, и ничего не могла с этим сделать.

Это была не утечка. Это была демонстрация. Автор перестал раскладывать чужие секреты и впервые в жизни прямо указал пальцем — не обвинением, а вопросом, который каждый задаст себе сам.

— На одиннадцати листах, — сказала Галина Павловна. — Нина Андреевна, вы же редактор. Откуда посторонний человек знает, сколько там листов?

— Из инспекции.

— А в инспекцию кто ходил?

— Никто.

— Вот именно.

Я поднялась к Вере Антоновне.

Она открыла сразу, в пальто и с сумкой на плече. Я успела подумать, что она собралась уходить, и что это очень плохая идея.

— Вы читали? — спросила я.

— Галина Павловна звонила в половине девятого. — Вера Антоновна поправила сумку. — Она мне прочитала. Два раза.

— Вера Антоновна, там про одиннадцать листов.

— Я знаю.

— Откуда автор это знает?

Она посмотрела на меня и ничего не ответила.

— Вера Антоновна. — Я сделала шаг вперёд. — У вас лежит копия?

— Лежит.

— Кому вы её давали?

— Нина, — сказала она. — Я иду на почту. У меня в двенадцать приём корреспонденции, а до почты семьсот метров, и я иду их двадцать минут.

— Не ходите сегодня.

— Почему?

— Потому что внизу люди.

Вера Антоновна усмехнулась — коротко, одним углом рта.

— Нина, — сказала она. — Я в этом доме шестнадцать лет. Люди внизу всегда.

И пошла к лифту.

Я пошла за ней. Я не знаю, что я собиралась делать. Наверное, я думала, что если я буду рядом, будет лучше.

Лучше не стало.

Их было человек двенадцать у второго подъезда и ещё человек пять у первого, и это было не организованное собрание, а то, что бывает само: люди вышли вынести мусор, увидели других людей, остановились.

Вера Антоновна вышла из подъезда и пошла по дорожке.

— Вера Антоновна! — Галина Павловна шагнула ей навстречу. — Можно вас на минуту?

— Не можно, — сказала Вера Антоновна и не остановилась.

— Нам надо поговорить!

— Мне — не надо.

— А нам надо! — Галина пошла рядом с ней. — У меня в ящике лежит бумага, где написано, что у вас копия. Моя фамилия тоже там есть, между прочим, я в этой жалобе упомянута, я её видела!

Вера Антоновна остановилась.

— Вы её не видели, — сказала она.

— Как это не видела?

— Вы не видели жалобу. Вы видели письмо, в котором сказано, что она есть. — Вера Антоновна смотрела на неё в упор. — Это разные вещи, Галина Павловна. Вам шестьдесят четыре года. Пора уже различать.

Двор загудел.

— Ой, вот только не надо меня учить! — Галина Павловна повысила голос. — Мы вас ни в чём не обвиняем, мы хотим спросить по-человечески, а вы нам хамите!

— Я не хамлю. Я иду по своим делам.

— А по-моему, вы хамите!

— Галина, — сказала Валентина Петровна из-за спин. — Галина, не надо, она же старше тебя.

— А при чём тут старше? — Галина обернулась ко двору. — Она старше, поэтому ей можно? Она в пятьдесят седьмой живёт одна, у неё там весь дом в шкафу, а мы все должны делать вид, что это нормально!

— У неё там наши документы! — сказал кто-то из мужчин.

— Наши документы, — повторила Вера Антоновна.

Она сказала это очень тихо, но во дворе стало слышно.

— Да, ваши, — сказала она. — Я их в мешках с помойки вынесла. Восемнадцатый год, контору закрывали, всё стояло у чёрного хода, ветер уже начал разносить по двору. Я наняла грузовое такси за свой счёт и перевезла. Вам это, конечно, неинтересно.

— Так зачем? — спросила Таня из пятьдесят шестой.

— Что «зачем»?

— Зачем вам наши документы?

Вера Антоновна помолчала.

И вот здесь я влезла.

— Потому что вы к ней ходите за справками, — сказала я. — Все вы. Галина Павловна, вы в прошлом году за один вечер получили справку, на которую в архиве уходит три месяца и госпошлина. Вы тогда принесли торт.

Двор повернулся ко мне.

— Нина Андреевна, — сказала Галина Павловна. — А вас вообще никто не спрашивал.

— Спрашивали, — сказала я. — Вы меня вчера ночью спрашивали, откуда я знаю, что у неё нет компьютера.

— Так откуда вы знаете?

— Я у неё была! — Я услышала, как у меня срывается голос, и не смогла его удержать. — Я у неё была пять раз. Я у неё вешала полку. Я с ней пила чай. Она мне в первый день, когда у меня стеллаж застрял в лифте, принесла полотенце.

— Вот и защищаете, — сказала Галина Павловна.

— Да, защищаю!

— А чего вы её защищаете, а не она сама себя? — Галина развела руками в сторону Веры Антоновны. — Она же слова не сказала! Мы её спрашиваем — она молчит!

И весь двор посмотрел на Веру Антоновну.

Она стояла на дорожке с сумкой на плече, в своём пальто, и лицо у неё было совершенно спокойное — то же лицо, что на собрании, когда Шпак задал свой вопрос.

— Хорошо, — сказала она. — Скажу.

Ветер хлопнул железной дверью подвала.

— Я её писала, — сказала Вера Антоновна. — Жалобу. В двадцать втором году. Одиннадцать листов, шесть пунктов, по пяти инспекция вынесла предписание. Пункт про отчётность по аренде — тот, за который вы сейчас все друг друга едите, — я тогда уже написала. Три года назад.

Двор молчал.

— И копия у меня дома, — сказала она. — Потому что копию составителю всегда оставляют.

— А письма? — спросила Таня из пятьдесят шестой.

— А письма — нет, — сказала Вера Антоновна.

— А чем докажете?

Вера Антоновна очень медленно, не отрывая взгляда от Тани, поправила сумку на плече.

— Ничем, — сказала она. — Мне семьдесят шесть лет, Таня. Я их прожила не для того, чтобы доказывать вам, что я не разношу анонимки.

— Вот! — сказала Галина Павловна торжествующе. — Вот! Вы слышали?

— Слышали, — сказала Лариса.

Она вышла из-за спин, в пуховике нараспашку, видимо, только что выбежала из дома.

— И я скажу, — Лариса встала между Галей и Верой Антоновной, — что мы сейчас делаем что-то очень нехорошее. Мы уже полчаса кричим на пожилого человека во дворе. У неё давления хватит на то, чтобы упасть здесь, и что мы тогда будем говорить?

Двор затих.

— Вера Антоновна, — Лариса повернулась к ней. — Я вам верю. Слышите? Я вам верю.

Вера Антоновна посмотрела на неё.

— Спасибо, Лариса Валерьевна, — сказала она.

— Но я вам честно скажу. — Лариса выдохнула. — Я вас прошу: покажите нам эти одиннадцать листов. Не потому, что я думаю, что вы… не потому. А потому, что неопределённость хуже. Вы же видите, что происходит. Покажите — и всё закончится.

Двор молчал.

— Вы просите меня, — сказала Вера Антоновна, — вынести на всеобщее обозрение документ, в котором написано про Галину Павловну и про Валентину Петровну, чтобы доказать, что я не разношу анонимки.

— Ну не документ целиком, — сказала Лариса. — Хотя бы дату.

Вера Антоновна смотрела на неё долго.

— Нет, — сказала она.

И пошла.

Просто пошла по дорожке, мимо них, мимо меня, к воротам.

— Вера Антоновна! — крикнула Галина ей вслед. — Так и будем жить?

Она не обернулась и не ответила.

Дошла до ворот, вышла на улицу и пошла налево, к почте, прямо, как ходила шестнадцать лет.

Я стояла посреди двора, и на меня никто не смотрел, и это было хуже, чем если бы смотрели.

— Нина, — сказала Лариса тихо, подойдя. — Ты не сердись. Ты не понимаешь.

— Чего я не понимаю?

— Ты здесь месяц. — Она сунула руки в карманы пуховика. — Мы тут живём. Когда в доме что-то случается и человек молчит, тут не верят молчанию. Тут верят только бумаге.

— Значит, надо было давить на неё при всех?

— Надо было дать ей шанс объясниться.

— Она объяснилась. Она сказала, что писала жалобу и не писала письма.

— Ага. — Лариса усмехнулась. — И всё.

— И всё.

— Нин. — Она посмотрела на меня очень устало и очень по-доброму. — Три письма подряд про одного человека. Три. В один день. Ты правда думаешь, что это не про неё?

Я не нашла, что ответить.

Лариса похлопала меня по плечу и пошла к своему подъезду.

Уже у двери крикнула через двор, для всех:

— Всё, расходимся! Хватит! Я в чат напишу, чтобы не начинали!

Дома я сидела на кухне до двух часов.

Я открыла чат. Там было много сообщений, и в них уже не было ни одного прямого слова про Веру Антоновну — все писали про «эту ситуацию».

И в этих сообщениях, одно за другим, стояло:

Жанна, 41: сообщение удалено

Жанна, 41: сообщение удалено

Жанна, 41: сообщение удалено

Кв.26: сообщение удалено

Три удалённых сообщения от Жанны подряд, между половиной первого и часом.

Я нажала на первое. Приложение показало: «Это сообщение было удалено».

Я встала, подошла к окну и посмотрела во двор.

У второго подъезда раскачивался на ветру фонарь, и по пустой детской площадке ездило синее пятно света.

Окна Жанны были на втором этаже, второе и третье от подъезда. Свет там горел. И в этом свете я увидела силуэт: кто-то стоял у окна, лицом во двор, и не двигался. Так стоят долго, когда не спят и не знают, что делать.

На записи с площадочной камеры должен был быть этот двор. Ночью, сказал Сайко, камера бесполезна.

Но у Жанны окна — прямо над входом. Я это знала с первого дня и даже записала в блокнот, когда мыла посуду после её стрижки.

Я села за стол, открыла блокнот и написала:

«Ж. Знает больше, чем говорит. Меняет показания. Удаляет сообщения. Окна над входом. Долг 180 т. р. — мотив».