У нас в доме все приличные

— Говорите.

— Первое. — Она подняла палец. — Я дала слово. Он сказал «до субботы», потом он не пришёл, и слово формально кончилось. Но я его не для формы давала.

— Это не причина.

— Это не вся причина. — Она опустила руку. — Второе. В пятницу в доме появились письма, и в одном из них была я. И в субботу Шпак во дворе спросил, кто в доме умеет писать документы, и шестьдесят человек подумали про меня.

Я поняла и закрыла глаза.

— Если бы в субботу вечером я пришла в полицию с папкой Гречко, — сказала Вера Антоновна, — как бы это выглядело?

Я не ответила.

— Как бы это выглядело, Нина?

— Как будто вы её взяли у него, — сказала я.

— Как будто я её взяла, — повторила она. — У человека, которого двенадцать дней никто не видел. В ту же ночь, когда его видели последний раз. Единственный свидетель моего разговора с ним — я сама.

— Но вы не брали.

— Я не брала, — сказала она. — Но доказать это я могу только своим словом. А моё слово в этом доме, как вы вчера видели, стоит недорого.

Я сидела, опустив голову.

— И третье, — сказала Вера Антоновна. — Самое плохое.

— Что?

— Я надеялась, что он вернётся. — Она сказала это и чуть отвернулась к окну. — Каждый день. Я вставала и думала: сегодня он придёт, возьмёт папку и сам со всем разберётся, и мне не надо будет ничего делать. Он взрослый мужчина, это его дом и его должность, и это не моё дело.

— Двенадцать дней.

— Двенадцать дней я ждала, что кто-нибудь другой сделает мою работу, — сказала она. — Вот и всё, Нина. Никакой доблести. Я боялась и ждала.

Мы долго молчали.

Потом я сказала:

— А я два дня бегала по двору и вчера сдала Жанну Коваль всему дому.

— Да, — сказала Вера Антоновна. — И это тоже правда.

— Мы обе хороши.

— Нет, — сказала она. — Это разные вещи, и не надо их складывать в одну. Я молчала и навредила вам. Вы говорили и навредили ей. Из моего молчания ваша ошибка выросла, это так, но она ваша.

— Вера Антоновна...

— Нина, — сказала она. — Я не для того к вам пришла, чтобы мы друг друга утешали. Мы обе напортили. Теперь надо исправлять, и у нас на это, по-моему, очень мало времени.

Я подняла голову.

— Почему мало?

Вера Антоновна показала на папку.

— Потому что человека, который это сделал, двенадцать дней никто ни в чём не подозревал, — сказала она. — И двенадцать дней он сидел тихо и смотрел, как весь дом грызёт меня и Жанну Коваль. А вчера вы во дворе сказали, что надо идти к участковому. И сегодня утром я, пожилая женщина без компьютера, принесла вам папку.

Я смотрела на неё.

— Он не знает, что у меня папка, — сказала Вера Антоновна. — Пока не знает. Но он знает, что вы ходите по дому и задаёте вопросы.

Я встала, подошла к окну и посмотрела во двор.

Было без двадцати двенадцать. Фонари горели, двор был пустой.

У первого подъезда на своём месте, передом к выезду, стоял белый «Поло».

Я смотрела на него и вспоминала, как записывала в блокнот список белых машин, и как прошла эту строчку карандашом не задержавшись.

— Вера Антоновна, — сказала я, не оборачиваясь. — Нам надо решить, что делать, прямо сейчас.

— Надо, — сказала она. — Только сначала сделайте одну вещь.

— Какую?

— Сфотографируйте всё, — сказала Вера Антоновна. — Каждый лист. Двадцать три акта, выписку, пять листов его записки. И отправьте куда-нибудь, где это будет лежать не у вас дома.

Я обернулась.

— Вы думаете...

— Я думаю, — сказала она, — что бумага существует в одном экземпляре, а это неправильно. Я сорок пять лет работала с документами, Нина. Единственный экземпляр — это не документ. Это заложник.

Глава 17. Копии

Фотографировали мы до двух часов ночи.

Я расчистила стол, положила сверху чистый лист белой бумаги как фон, поставила настольную лампу так, чтобы не давала блика, и Вера Антоновна подавала мне листы по одному, в порядке, а я снимала. Сначала я снимала просто, потом сообразила, что надо, чтобы в кадр попадал край стола — для масштаба и чтобы видно было, что это съёмка документа, а не картинка из интернета.

— Вы делали такое раньше? — спросила она.

— Я сверяла гранки. Это похоже.

На каждый лист уходило по две-три попытки. Двадцать три акта, сорок один лист выписки, четыре договора с приложениями, пять листов записки. Семьдесят восемь кадров.

Потом я проверила каждый — читается ли текст, видно ли подписи, не смазано ли.

Четыре пришлось переснять.

— Теперь куда? — спросила Вера Антоновна.

— В три места.

Я открыла ноутбук.

Первое — облако, мой рабочий диск, где лежат рукописи. Я создала папку, загрузила всё, поставила доступ по ссылке только для чтения.

Второе — на почту. Я отправила письмо сама себе, вторым адресом, тем, которым пользуюсь для архива, и вложила архив целиком. Семьдесят восемь файлов, сто двенадцать мегабайт, грузилось десять минут.

Третье — я подумала и отправила ссылку Льву Борисовичу.

— Это кто? — спросила Вера Антоновна.

— Автор, которого я редактирую. Шестьдесят девять лет, хирург в отставке, живёт в Ростове.

— А он надёжный?

— Он работает только с распечатками и не доверяет электронной почте, — сказала я. — Он мне в прошлом месяце звонил спросить, почему файл называется «финал-2», если он финал.

Вера Антоновна одобрительно хмыкнула.

Я написала ему короткое письмо: «Лев Борисович, доброй ночи. Я знаю, что это странно. В письме ссылка на папку с документами. Не открывайте и никому не показывайте. Если я не напишу вам в течение трёх дней — позвоните и спросите. Если не отвечу — откройте и передайте в полицию. Нина».

Отправила.

Потом посмотрела на это письмо и подумала, что звучу как сумасшедшая.

Лев Борисович ответил в двадцать минут третьего:

«Нина Андреевна. Я не понял ничего, но ссылку сохранил и не открывал. Три дня — считаю с сегодняшнего. Если нужно приехать — скажите, у меня есть машина и я вожу лучше, чем вы думаете. Л.Б.»

Я показала экран Вере Антоновне. Она прочитала и сказала:

— Хороший старик.

— Он не старик, ему шестьдесят девять.

— Это одно и то же, Нина, не обманывайтесь.

В три мы допили чай.

Сама папка лежала на столе между нами, и было понятно, что надо решить, куда её девать.

— У меня нельзя, — сказала Вера Антоновна. — Я двенадцать дней её держала, и если завтра всё закрутится, первый вопрос будет ко мне. Пусть лежит там, где её не ждут.

— У меня тоже плохо, — сказала я. — Про меня уже весь дом знает, что я хожу и спрашиваю.

Мы помолчали.

— Шпак, — сказала я.

Вера Антоновна посмотрела на меня.

— Вы серьёзно?

— Вера Антоновна, он вас во дворе фактически назначил виноватой.

— Поэтому я и спрашиваю.

— Он въедливый, одинокий и честный, — сказала я. — Он юрист. Он понимает, что такое сохранность документа. И у него нет никакой заинтересованности в этих деньгах, потому что он семь лет воюет с управляющей компанией и в совете дома не состоит.

— Это аргумент.