Сын олигарха: Английский бокс

У меня внутри что-то сжалось. Я прищурился, книга была там. Я видел её. Я видел, как палец профессора лежал на ней, как будто он не замечал, что она не английская, не латинская, не греческая, а русская и я подумал, что это невозможно. Что эта книга не может быть здесь, в Оксфорде, в лекционном зале, на кафедре профессора философии. Что я, наверное, ошибаюсь. Что это усталость, что это четыре года в Итоне, что это пустота, которая играет со мной.

Но книга была там. Я смотрел на неё, и чувствовал, как сердце колотится, не от страха, а от чего-то другого, от чего-то, что было похоже на узнавание. Как будто я уже видел эту книгу. Как будто я уже держал её в руках. Как будто она ждала меня здесь, в Оксфорде, на кафедре, в самом сердце Англии.

Профессор закончил лекцию. Сказал: «Свобода воли — иллюзия. Всё предопределено». Студенты начали вставать, собирать вещи, идти к дверям. Я тоже встал и в этот момент, я клянусь, я не выдумываю, книга исчезла.

Не упала, не была убрана, просто исчезла, как будто её не было.

Я протиснулся через ряд, подошёл к кафедре. Пусто. Только мел, только дерево, только запах времени. Я посмотрел под кафедру. Под стол. На пол. Ничего и тогда я понял две вещи. Первая: книга была. Вторая: она ушла, потому что я ещё не был готов её взять.

Я вышел из лекционного зала, и первым, что почувствовал, был не воздух, а тишина. Не та тишина, которая бывает, когда никто не говорит, а та, которая бывает, когда стены перестают дышать. Коридоры Оксфорда тянулись в обе стороны, одинаково серые, одинаково высокие, с портретами на стенах, которые смотрели на меня так, как смотрят на чужака, забредшего туда, куда ему не положено заходить.

Я сделал шаг, и пол скрипнул под ногой, и этот звук был таким громким, что я обернулся, будто меня кто-то окликнул. Никого. Только коридор, только портреты, только тишина, которая давила на виски. Я подумал, что это очень похоже на Итон: там тоже коридоры давили, только там давили правила, а здесь давило что-то другое, то, о чём здесь не говорят.

Вспомнил Тютчева, которого бабушка заставляла учить наизусть, когда мне было десять, и я, как дурак, плакал над этими стихами, потому что не понимал, почему нельзя сказать то, что чувствуешь. «Silentium! Молчи, таись и прячь / И чувства, и мечты…» Он писал это в 1830-м, когда русская дворянская культура уже трещала по швам, когда всё, что было раньше, становилось неважным. Про то, что внутри каждого человека есть целая вселенная, которую нельзя показать, нельзя рассказать, нельзя передать. Что мы все одиноки, даже когда рядом с ними кто-то есть. Для меня эта параллель была точна: я четыре года был рядом с людьми, с Чарльзом, с Томлинсоном, с мистером Хэммондом, и всё это время был один. Теперь, в Оксфорде, я тоже один. Только здесь это одиночество называлось «свободой».

Я шёл, и стены сжимались, не буквально, я понимал, что это в голове, но тело не слушалось головы. Грудь стала узкой, как будто кто-то затянул ремни. Я остановился, прислонился лбом к холодному камню стены, и вдохнул. Камень пах пылью и чем-то ещё, чем-то, что было похоже на запах старых книг, на запах времени, которое здесь не течёт, а стоит.

В этот момент я услышал шаги и обернулся. По коридору шёл студент в мантии, с охапкой книг, и книги эти были сложены так неаккуратно, так по-детски, что я подумал: ну, типа, даже в Оксфорде есть те, кто не умеет держать стопку ровно. Он прошёл мимо, не посмотрел на меня, и одна книга упала. Он нагнулся, поднял, пробормотал что-то вроде «damn it», и пошёл дальше. Я посмотрел ему в спину, и подумал, что даже в самом стерильном месте на земле кто-то роняет книги. Что даже детерминизм не отменяет неловкости.

Я развернулся, чтобы идти дальше, и в этот момент увидел высокое окно, со свинцовыми переплётами, с видом на серый оксфордский двор, но в стекле было отражение, только не моё.

Я замер. Отражение стояло там, где должен был стоять я, но оно не стояло, а смотрело на меня и улыбалось.

Я поднял руку. Отражение не подняло. Оно только смотрело и улыбалось, в его глазах было что-то, чего я раньше не видел в своих глазах. Что-то, что было не про страх, не про боль, а про узнавание. Как будто оно знало меня лучше, чем я знал себя.

Я сделал шаг вперёд. Отражение не двинулось. Я пригляделся. Лицо было моим: причёска, форма, разрез глаз. Только моложе. Лет семнадцать. С прямым пробором. С серьёзным взглядом, в котором прорезалась усмешка и в правой руке оно держало что-то маленькое, круглое, а именно, кольцо.

У меня внутри что-то оборвалось. Потому что это кольцо я знал. Оно лежало у меня на тумбочке в Итоне. Оно пахло печным дымом. На нём было написано: «Не забудь».

Я посмотрел отражению в глаза и увидел, что оно шевелит губами. Не громко, я не слышал ушами. Я услышал внутри, как слышат мысли, которые не свои. Оно шепнуло одно слово:

— Помни.

И исчезло. Окно стало обычным окном. За окном обычный оксфордский двор, обычные студенты, обычный серый день. Я стоял и смотрел в стекло и видел только себя. Обычного себя. С обычными глазами, без улыбки, без кольца в руке.

Я провёл ладонью по стеклу. Стекло было холодным, но там, где только что было отражение, осталось тёплое пятно. Маленькое и круглое, как от ладони, которая прижалась к стеклу изнутри.

Я отшатнулся, это был не я, а он — Генри Смит, мальчик с портрета в Итоне, чей почерк был на кольце, чьё лицо я носил как маску четыре года, не зная, что маска это и есть моё настоящее лицо. Он ждал меня и теперь ушёл, потому что я ещё не был готов его впустить, чьё лицо я видел на портрете в Итоне, чей почерк был на кольце, кто был здесь, в Оксфорде, сто лет назад и ждал меня.

Дверь Бодлиана скрипнула так, будто её не открывали сто лет, и этот звук был таким знакомым, что я замер на пороге, будто вернулся домой, хотя никогда здесь не был. Внутри пахло старой бумагой, пылью и чем-то ещё, чем-то, что было похоже на запах печного дыма, и я подумал: чёрт, это тот самый запах, что был на кольце, тот самый, что приходил за мной в раздевалку после боя.

Я шёл между стеллажами, и пол подо мной скрипел, и книги вокруг меня молчали, но молчали как-то странно, как будто они не молчали, а затаили дыхание. Я остановился, прислушался, и услышал шёпот. Не слова, не фразы, а именно шёпот, как будто книги разговаривали между собой, как будто они знали, что я пришёл, и обсуждали, пускать меня дальше или нет. Я подумал, что в Итоне стены шептались про меня, а здесь шептались про книгу, которую я ещё не нашёл, и что разница, по сути, одна: там я был темой, а здесь я был гостем, и книги решали, пускать меня или нет.

Пальцы дрогнули. Не от холода, не от страха, а от чего-то другого, от чего-то, что было похоже на голод. Я посмотрел на свою руку, и увидел, что пальцы сами тянутся вправо, к полке, которая отличалась от остальных. На ней не было английских книг, не было латинских, не было греческих, а там были на русском языке.

Я подошёл ближе, и увидел два тома Достоевского, один том Толстого, и между ними, как будто кто-то специально оставил для него место, тонкую книжку в тёмно-красном переплёте. Мои пальцы коснулись корешка, и книга была тёплой, не как книга, которая лежит на полке, а как книга, которую только что держали в руках, как кольцо на моей тумбочке, как та книга, что читал Пётр в Итоне.

Я вытащил её, и посмотрел на обложку, и у меня внутри что-то оборвалось, потому что на обложке было написано: «Очерки народного быта. Кулачные бои». Это была та самая книга, та, что лежала на кафедре в лекционном зале, та, что исчезла, когда я подошёл ближе, та, что теперь была здесь, в Бодлиане, в моих руках.

Я открыл первую страницу, и увидел пометку, мелким, аккуратным почерком, тем самым, что был на кольце, на обороте портрета в Итоне: «Г.С. 1917. Для того, кто вспомнит». И я вспомнил Бердяева, того самого, из «Философии свободы» (1930-е, эмиграция, когда России, которую он знал, уже не было). Он писал, что русская свобода не западная. Что западная свобода это свобода от, а русская это свобода для, что русский человек не освобождается от чего-то, он освобождается для чего-то. Для правды. Для пути. Для того зова, который сильнее разума. Для меня эта параллель была точна: я не освобождался от Итона, не освобождался от отца, не освобождался от Англии. Я освобождался для чего-то. Для того, что звало меня через сто лет, через книгу, через почерк на странице. Я задыхался в Оксфорде, задыхался в Итоне, задыхался в стерильности английской жизни. И теперь, с этой книгой в руках, я впервые за четыре года вдохнул.

Я прижал книгу к груди, и почувствовал, как она дышит. Не метафорически, буквально. Как будто внутри неё медленно и тяжело билось чьё-то сердце, с долгими паузами между ударами.

В этот момент за моей спиной что-то грохнуло, и я обернулся, и увидел девушку, которая стояла на коленях и собирала книги, которые рассыпались по полу. Она собирала их так неуклюже, так по-детски, что я подумал: ну, типа, даже в Бодлиане есть те, кто не умеет держать стопку ровно. Я присел, помог ей, и наши руки столкнулись над книгами, и её кожа была холодной, но когда наши пальцы соприкоснулись, я почувствовал тепло, как от Насти, как от той, чьего лица я ещё не помнил, но чьи руки тело узнало раньше, чем голова.

Она подняла глаза, и я увидел серые глаза, тонкое лицо, светлые волосы, собранные в небрежный пучок, и на шее, из-за ворота блузки, выглянул медальон, маленький, серебряный, на тонкой цепочке, и я почувствовал, как внутри что-то сжалось, потому что этот медальон я уже видел, не здесь, не сейчас, а в снах, в тех самых, где было поле, и белые рубахи, и кровь на снегу.

— Спасибо, — сказала она, и голос у неё был тихий, как шёпот, как будто она боялась, что её услышат книги.

— Не за что, — сказал я, и удивился собственному голосу. Он был не тем, каким я говорил в Итоне. Не тем, каким говорил с Чарльзом. Он был другим, ниже, тише, как будто он шёл из другого места.

Она посмотрела на меня долго, и сказала:

— Ты говоришь как англичанин, но глаза у тебя тоскуют по дому.

Я не знал, что ответить. Впервые за четыре года. Обычно у меня была маска, джентльмен, англичанин, тот, кем меня сделали, но сейчас маски не было. Сейчас был только я, с книгой в руках, с пустотой внутри, с отражением, которое шепнуло «помни».

— Эмили, — сказала она. — Эмили Хардинг. Дочь профессора Хардинга, того, что читал лекцию.

— Алексей. Алексей Волков.

— Я знаю, — сказала она. — Volkov из Итона. Сын того самого Волкова, у нас в Оксфорде про таких шепчутся.

Она улыбнулась, не радостно, а как-то иначе, как улыбаются те, кто знает что-то, чего не знаешь ты и я увидел, как она поправила волосы, и как медальон покачнулся на её шее, и я подумал, что это не случайность, что она не случайность, что она та, кого я должен найти, та, которая будет читать Блока, та, которая станет моим проводником, не любовью, а путём.

— Моя мать читала Достоевского, — сказала она тихо. — Она говорила: свобода это выбор и она выбрала…

Эмили не закончила, а только посмотрела в сторону, и я понял, что она не может закончить, что её мать выбрала что-то, о чём нельзя сказать вслух, что-то, что было между строк, между словами, между тем, что есть, и тем, что было и тогда я вспомнил, что мне рассказывала Саша, моя сестра, перед тем, как я уехал в Англию, что в Оксфорде живёт семья Хардингов, и что у профессора Хардинга была жена, которая покончила с собой, когда их дочери было десять, потому что «не могла быть свободной».

Я посмотрел на Эмили, и понял, что она эта дочь, что она изучает русскую литературу не из любопытства, а из-за того, что в ней та свобода, которой не было у её матери, та свобода, за которую её мать заплатила.

— Ты боишься быть собой, — сказала она тихо. — Я вижу, ты боишься быть русским, быть тем, кем ты был до Итона.

Я не знал, что ответить, потому что она была права.

Она посмотрела на книгу в моих руках, и её глаза расширились, и она сказала:

— Эта книга, я видела её раньше у одного мальчика, в Итоне, его звали Пётр.

У меня перехватило дыхание. Потому что Пётр, это тот самый мальчик из библиотеки Итона, которого называли «русским уродом», чей дед умер в Сибири, забытый всеми и если Эмили видела эту книгу у Петра, значит, книга ходит по кругу. Значит, она не лежит на полке, она ищет.

— Как… — начал я и не смог закончить.

Она улыбнулась и с улыбкой произнесла:

— Эта книга живая и она находит тех, кого ищет.

Эмили развернулась и пошла, не оглядываясь, как уходят те, кто уже сделал то, зачем пришёл. Я смотрел ей в спину, видел, как медальон покачивается на тонкой цепочке, и думал, что она не случайна, что она та, кого я должен найти, хотя ещё не знал, зачем.

Я посмотрел на книгу, и увидел, что на первой странице, под пометкой «Г.С. 1917. Для того, кто вспомнит», появилась новая строка. Написанная тем же почерком, только что, буквы ещё блестели, как будто чернила не высохли.

Там было написано: «Она: ключ. Не забудь».

Глава 8

Книга открылась сама, на странице, которую я не выбирал, и запах, который ударил мне в лицо, был таким знакомым, что я пошатнулся: печной дым, старый переплёт, и что-то ещё, что-то, что было похоже на запах снега, который тает на горячей коже.

Я посмотрел на страницу, и буквы показались мне живыми. Не напечатанными — посаженными. Как будто кто-то вписывал их от руки, торопясь, с нажимом, и местами перо царапало бумагу так глубоко, что буквы проступали на обороте, как шрамы. В Итоне нас учили, что книга это порядок. Здесь книга была похожа на драку.

Я начал читать, и текст был про сцеплятку-свалку, про то, как бойцы сходятся, обхватывают друг друга, и бьют не кулаком, а всем телом, весом, плечом, грудью, и тот, кто первый упадёт на землю, проиграл, и я читал, и чувствовал, как руки начинают дрожать, не от страха, не от холода, а от чего-то другого, от чего-то, что было похоже на узнавание, как будто я уже читал это, уже знал это, уже делал это.

Я вспомнил бабушку, которая говорила мне, когда мне было семь: «Книги помнят больше, чем люди, Алёша», и я тогда не понял, что она имеет в виду, а теперь понял, что она имела в виду именно это: что книга помнит руки, которые её держали, помнит глаза, которые её читали, помнит тело, которое её чувствовало.

Я попытался повторить движение, которое было описано в книге, обхватил себя руками, прижал локти к рёбрам, и почувствовал, как что-то внутри щёлкнуло, как сустав, который встал на место, которого не было, и я подумал, что это очень странно, потому что я не знал, откуда я знал это движение. Тело знало раньше, чем голова. Как будто руки помнили книгу, которую глаза ещё не видели. Как будто я родился с этой сцепляткой в костях, а четыре года в Итоне только прятали её под английской стойкой.

Я посмотрел на свои руки, и увидел, что они дрожат, и подумал, что это очень странно, потому что руки не дрожали после боя с Брэдшоу, не дрожали, когда я дрался на ринге в Итоне, не дрожали, когда я впервые надел боксёрские перчатки, а сейчас дрожат, и я подумал, что это очень символично, потому что руки дрожат не от страха, а от узнавания, как будто они вспомнили что-то, чего я не помню, как будто они знали эту книгу раньше, чем я.

Я перевернул страницу, и увидел, что на полях есть пометка, мелким, аккуратным почерком, тем самым почерком, который я уже видел на кольце, на обороте портрета в Итоне, на первой странице книги: «Г.С.», и я почувствовал, как воздух в комнате стал гуще, как будто кто-то только что вышел, оставив после себя запах карандашной стружки и печного дыма. Потому что это были не инициалы автора, не инициалы издателя, а подпись того, кто читал эту книгу до меня.

Я посмотрел на пометку, и увидел, что буквы были написаны не чернилами, а карандашом, и что карандаш был мягким, и что буквы были написаны с нажимом, как будто тот, кто их писал, спешил, как будто он боялся, что его прервут, как будто он хотел оставить след, пока не поздно.

Я провёл пальцем по буквам, и почувствовал, как бумага тёплая, не как бумага, которая лежит на полке, а как бумага, которую только что держали в руках, и я подумал, что это очень странно, потому что книга лежала в Бодлиане, и не могла быть тёплой, и что это очень по-русски, потому что русские книги всегда тёплые, даже когда лежат в холодных библиотеках, и что это очень страшно, потому что если книга тёплая, то кто её нагрел.

Я закрыл книгу, и прижал её к груди, и почувствовал, как она дышит, не метафорически, буквально, как будто внутри неё билось чьё-то сердце, медленно, тяжело, с долгими паузами между ударами, и я подумал, что это очень похоже на кольцо, которое лежало на моей тумбочке в Итоне, которое тоже дышало, которое тоже было тёплым, которое тоже пахло печным дымом.

Я посмотрел на пометку «Г.С.», и понял, что это не просто инициалы, это подпись того, кто был здесь до меня, того, кто читал эту книгу, того, кто чувствовал то же, что чувствую я сейчас, и что это очень страшно, потому что если он был здесь, то где он сейчас, и что он хочет мне сказать.

Дверь дрогнула от трёх коротких стуков, и я подумал, что это очень не вовремя, потому что я только что закрыл книгу, и руки ещё дрожали, и внутри ещё щёлкало, и я не был готов ни к кому, ни к чему, и я сунул книгу под подушку, и пошёл открывать, и пол под ногами был холодный, и я почувствовал, как холод идёт от пола вверх, как будто комната решила меня наказать за то, что я закрыл книгу.

Я открыл дверь, и на пороге стояла Эмили, с стопкой книг в руках, и она смотрела на меня так, как смотрят на того, кого поймали, и я подумал, что это очень странно, потому что это я её поймал, а не она меня, и что это очень по-оксфордски, потому что в Оксфорде всегда непонятно, кто кого поймал.

За её спиной, в коридоре, стоял студент в пижаме, с подносом, на котором стояла чашка, и чай пролился через край, и студент смотрел на нас, и бормотал: «Sorry, mate (Простите, приятель)», и шёл дальше, и чай капал на пол, и я подумал, что это очень символично, потому что даже в Оксфорде кто-то расплёскивает чай, когда рядом происходит что-то важное, и что это очень жизненно, потому что жизнь это всегда про что-то важное, в чем-то не важном.

Эмили шагнула вперёд, и я не успел отступить, и она уже была в комнате, и я подумал, что это очень странно, потому что я не звал её, и что это очень по-оксфордски, потому что в Оксфорде всегда входят туда, куда не звали, и что это очень страшно, потому что если она вошла, то она уже знает то, чего я ещё не знаю о себе.

Я посмотрел на её руки, и увидел, что она держит книги не так, как держала их в Бодлиане, не неуклюже, не по-детски, а уверенно, как будто она знала, зачем несёт их, и на верхних книгах, на корешках, я увидел пометки, мелким, аккуратным почерком, тем самым почерком, который я уже видел на кольце, на портрете в Итоне, на странице книги: «Г.С.», и у меня внутри что-то сжалось, потому что это были не случайные пометки, не пометки библиотекаря, а пометки того, кто читал эти книги до неё, того, кто оставил их ей, того, кто был связан с ней, как был связан со мной.

Я подумал, что это очень странно, потому что я не знал, кто этот «Г.С.», и что это очень по-русски, потому что русские всегда оставляют следы, которые другие находят, и я смотрел на эти пометки, и думал: она несёт не книги. Она несёт чужую память и эта память не её и не моя. Она общая, как кровь, которую делят те, кто никогда не встречался.

Она положила книги на стол, и я увидел, что она делает это так, как делала это Настя, когда массировала спину боксёру в клубе отца, тем же движением, тем же наклоном запястья, и я подумал, что это очень странно, потому что я никогда не видел, чтобы Эмили и Настя делали что-то вместе, и что это очень по-русски, потому что русские всегда повторяют движения тех, кого не знают, и что это очень страшно, потому что если она делает это движение, то откуда она его знает, и что я, если честно, не знал, хочу ли я знать.

Я вспомнил, как бабушка говорила мне, когда мне было восемь, что руки помнят больше, чем голова, и что если ты видишь, как кто-то делает движение, которое ты не видел раньше, но которое тебе знакомо, то это значит, что ты уже видел его, только не глазами, а чем-то другим, и я подумал, что это очень похоже на то, что происходит со мной прямо сейчас, только я не знаю, что это за «что-то другое», и что это очень страшно, потому что если руки помнят, то что они помнят, и что я, если честно, не знал, хочу ли я знать.

Эмили посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я раньше не видел, что-то, что было не про жалость, не про злость, а про узнавание, как будто она знала меня лучше, чем я знал себя, и она сказала, тихо, почти шёпотом:

— Ты уже читал про сцеплятку-свалку?

Слова застряли в горле. Потому что она была права. Я боялся вспомнить. Боялся, что, вспомнив, не смогу забыть. Боялся, что, не сумев забыть, стану тем, кем не хочу быть. Боялся самого страшного: что именно этим — тем, кем я не хочу быть, — я и был всегда. Четыре года в Итоне только прятали это под английской стойкой и итонским акцентом.

Я посмотрел на подушку, под которой лежала книга, и подумал, что она знает, что книга там, и что это очень странно, потому что я не говорил ей, что книга у меня, и что это очень по-русски, потому что русские всегда знают то, чего им не говорят, и что это очень страшно, потому что если она знает, то что она знает ещё, и что я, если честно, не знал, хочу ли я знать.

Она подошла к подушке, и протянула руку, и я подумал, что она сейчас заберёт книгу, и я не знал, хочу ли я, чтобы она забрала её, и в этот момент она остановилась, и посмотрела на меня, и сказала:

— Эту книгу нельзя читать одному. Она читает тебя в ответ.

И я понял, что она права, потому что я чувствовал, как книга дышит под подушкой, как будто она слышала каждое наше слово, и как будто она ждала, когда я открою её снова, и как будто она уже знала, что я открою.

Эмили потянулась к подушке, и я не успел её остановить, и она вытащила книгу так легко, как будто подушка сама отдала её, как будто книга ждала этого момента, как будто она устала лежать под перьевым тюфяком и мечтала о воздухе.

Я смотрел на её руки, и видел, как пальцы легли на корешок, и как книга перестала дрожать, как будто она узнала эти руки, как будто она знала их раньше, чем меня, и я подумал, что это очень странно, потому что я держал книгу всего несколько часов, а она уже предпочла мне кого-то другого, и что это очень по-оксфордски, потому что в Оксфорде даже книги выбирают, с кем им быть.

Эмили прижала книгу к груди, и я увидел, как медальон на её шее качнулся, и как он блеснул в свете лампы, и я подумал, что это очень похоже на то, как качается медальон на шее Насти, когда она наклоняется над боксёром, и что это очень страшно, потому что если два медальона качаются одинаково, то кто они, эти женщины, и что их связывает, и что я, если честно, не знал, хочу ли я знать.

Она посмотрела на меня, и в её глазах было что-то, чего я раньше не видел, что-то, что было не про жалость, не про злость, а про жалость, смешанную с чем-то ещё, с чем-то, что было похоже на любовь, только не ту любовь, которую показывают в фильмах, а ту, которую носят как шрам, и она сказала, тихо, почти шёпотом:

— Ты ещё не готов. Я заберу её. Завтра в шесть вечера. Бодлиан. Если ты придёшь, я верну её. Если нет, она уйдёт навсегда.

Я не знал, что ответить. Потому что она была права. Я не был готов. Я боялся вспомнить. Я боялся того, что вспомню. Я боялся того, что, вспомнив, не смогу забыть. Я боялся того, что, не сумев забыть, стану тем, кем не хочу быть. Я боялся того, что, став тем, кем не хочу быть, пойму, что именно этим я и был всегда.

Я вспомнил Достоевского, «Братья Карамазовы» (1880 год, последний роман великого русского писателя, написанный за год до его смерти, когда он уже был болен, когда он уже знал, что умирает, и писал не про себя, а про тех, кто придёт после). Он писал про Алёшу Карамазова, младшего из братьев, про того, кто «слышит», кто чувствует, кто помнит, кто не судит. Про того, кто уходит в монастырь не потому, что верит, а потому, что ищет. Про того, кто знает, что правда не в книгах, а в том, кто их читает. Про того, кто понимает, что память это не то, что ты помнишь, а то, что помнит тебя. Для меня эта параллель была точна: я тоже ищу. Я тоже слышу. Я тоже помню то, чего не знаю. Я тоже стою на пороге, и не знаю, войти или уйти. И Достоевский заканчивает роман словами: «Да здравствует Карамазов!», и это не про победу, это про то, что есть вещи, которые сильнее смерти, сильнее забвения, сильнее всего. Что память рода это не то, что ты носишь в голове, а то, что носит тебя.

Я закрыл глаза, и почувствовал, как книга в руках Эмили дышит в ритме с моим сердцем. Как будто между нами натянулась нить, и кто-то с той стороны, сто лет назад, в 1880-м, когда Достоевский дописывал последнюю страницу, то дёрнул за неё.