Курьер для богов

А где-то — высоко, там, где кончается забор и начинается небо, — красное, которое дышало над площадкой, улыбалось, так, как улыбаются те, кто только что нашёл себе новую игрушку и эта игрушка — шла к своему велосипеду, не зная, что её уже выбрали, но не для того, чтобы играть с ней, а для того, чтобы играть в неё.

У всякой пророчицы, доложу я вам, есть свои бытовые неудобства, не те, о которых пишут в книгах: треножник, лавровый венок, восторженный хор на ступенях храма, а самые что ни на есть житейские. Например, кофе. Кассандра купила кофе в киоске у входа в парк. Кофе ей налили в стаканчик с надписью «Бодрого утра!», после чего она забыла о кофе, и кофе остыл. Остывший кофе — это, вообще-то, точный портрет пророческого дара, вроде бы то же самое, а пить невозможно.

Кассандра сидела на скамейке. Скамейка была обычная, деревянная, с одной уцелевшей доской, и сидеть на ней приходилось чуть наискосок, на одном полупопии, что придавало всей фигуре Кассандры вид человека, который внимательно прислушивается к чему-то справа. Она и прислушивалась. Всегда. С тех пор, как ей это дали, — а давали, надо сказать, несправедливо: дар выдали целиком, а права быть услышанной не выдали вовсе, как в наказание.

На прорицательнице надет пепельного цвета платок, не потому, что она так одевалась. Платок пепельного цвета она носила всегда, сколько Кассандра его помнила, и стирали его дважды, и один раз отдавали в химчистку, после чего химчистка вернула его с извинениями и без объяснений. Под платком убраны её красивые тёмные волосы, но собранные на затылке кое-как, и лицо, на котором не было ни красоты, ни уродства, а было главное: абсолютная, до дна вычерпанная усталость.

В парке тихо, не та тишина, которая бывает в парке утром, когда никто ещё не вышел, а та, которая бывает в парке, когда все вышли и никому ни до чего нет дела. Дворник мёл дорожку. Мёл он старательно, подметал листья в кучу, кучу сгребал в совок, совок вытряхивал в мешок, и из мешка, по неясной для дворника причине, листья возвращались на дорожку. Дворник не ругался. Он был человек мудрый и понимал, что работа должна быть, а чем именно — не столь существенно.

— Красиво подметаете, — сказала Кассандра.

— А то, — сказал дворник. — Только вечно одно и то же.

— Через три дня здесь будет пожар, — сказала Кассандра.

Дворник выпрямился, оперся на метлу и посмотрел на неё с интересом.

— Вот это дело, — сказал он. — Хоть кто-то думает о благоустройстве. Я им три года говорю: урну поставьте, а им всё пожар подавай.

Кассандра посмотрела на него. Дворник посмотрел на Кассандру. Потом сказал: «Только не сжигайте скамейку, она последняя», — и пошёл мести дальше.

Вот в этом и заключалась вся беда.

Она говорила правду, а люди слышали шутку. Она показывала будущее, а люди думали, что у неё просто плохое настроение. Однажды, ещё в прошлом городе, она сказала женщине на остановке: «Не садитесь в этот автобус».

Женщина села, потому что опаздывала на работу. Автобус не разбился. Женщина вернулась через неделю, нашла Кассандру и тридцать минут объясняла ей, что она, Кассандра, — нехороший человек, потому что напугала её зря. Автобус потом всё-таки разбился, но уже на следующий день и это, как вы понимаете, обстоятельство ничего не меняло.

Кассандра отпила остывший кофе и поморщилась. Поставила стаканчик на скамейку рядом и тут — началось.

Она узнала это ощущение сразу: воздух стал плотным, как желе, звук ушёл куда-то в сторону, а перед глазами, вместо парка, развернулось не изображение — нет, изображение было бы слишком простой вещью, — а знание того, чего ещё не было.

Она увидела крышу.

Серую крышу девятиэтажки, антенну, ворону на антенне. Увидела мужчину в синей куртке — не красавца, не героя, а самого обычного человека, который одной рукой застёгивает рюкзак, а второй держит термос. Увидела, как он морщится от остывшего чая. Увидела, как он говорит вороне: «Чего уставилась?» — и как ворона отвечает ему взглядом, в котором больше смысла, чем во всём человеческом роде.

И Кассандра — вот нелепость, вот где её дар превращался в дешёвый водевиль, — Кассандра влюбилась.

Вот так сразу, без подготовки, без церемоний, без единого разумного основания. Человек даже не смотрел в её сторону. Человек смотрел на ворону и это было, надо признать, обидно.

Потом в видении появилась девушка.

С камерой и с сумкой, в которой помещалось всё на свете, с терракотовым шарфом, с пальцами, которые держали объектив так бережно, как другие держат руку ребёнка. Девушка сидела в кафе и смотрела на фотографии, которых никто другой не видел. Девушка была, как бы так сказать - тёплая. Не в смысле температуры, а в смысле того, к чему тянутся руки, когда холодно.

Кассандра увидела, как они встречаются. Увидела, как они врут друг другу. Увидела, как один уходит, а другая не открывает дверь. Увидела, как потом — спустя очень много боли и несколько очень глупых поступков — они всё-таки подходят друг к другу достаточно близко, чтобы перестать врать, а потом она увидела конец.

Не конец мира и не конец всего. Просто конец одной маленькой человеческой истории: мужчина в синей куртке побеждает. Побеждает по-настоящему, так, что вокруг него меняются сами стены города, а девушка с камерой уходит. Не умирает, не исчезает, не предаёт — просто уходит, потому что победить оказалось недостаточно.

«Он выиграет, — подумала Кассандра. — Но потеряет её».

И заплакала, без слёз, они у неё кончились ещё в прошлом городе, и с тех пор плакать приходилось чем-то внутренним, щемящим и надрывным, что было гораздо противнее.

Скамейка покачнулась. Платок сполз с плеча. Кассандра ухватила его рукой и тут увидела, что рядом с ней, на скамейке, лежит газета.

Пресса свежая, совершенно свежая, даже типографской краской пахла, на первой странице, в нижней колонке, мелким шрифтом, среди сообщений о повышении цен и о том, что кто-то кому-то не заплатил, было напечатано: «Сегодня ночью в доме 12 по улице Садовой произошёл пожар».

Кассандра перевернула газету, посмотрела на дату. Дата значилась через три дня.

Она сидела с этой газетой в руках, и ей было так хорошо знакомо это чувство: вот оно, будущее, бери, читай, предупреждай. Будущее лежало перед ней в виде дешёвой бумаги стоимостью двенадцать рублей и не стоило ровно ничего.

По дорожке шёл мужчина. Лет сорока, в дорогом пальто, с собакой на поводке. Собака была маленькая, белая и абсолютно убеждённая в том, что мир существует для того, чтобы её выгуливали.

— Послушайте, — сказала Кассандра.

Мужчина остановился. Остановился он не потому, что захотел слушать, а потому, что собака захотела понюхать чей-то ботинок, и мужчина был вынужден подчиниться.

— У вас огонь не найдётся? — спросил он.

— Нет, — сказала Кассандра. — Но у меня есть пожар.

Мужчина посмотрел на неё сверху вниз. Платок. Бледное лицо. Газета. Остывший кофе. Он сделал то, что делают все нормальные люди в таких обстоятельствах: он перевёл взгляд на собаку, чтобы убедиться, что собака не знает эту женщину.

Собака не знала.

— Ну, — сказал мужчина. — Тогда извините.

— Дом двенадцать на Садовой, — сказала Кассандра. — Через три дня, ночью, у вас там — квартира на четвёртом. Уведите собаку, хотя бы собаку.

Мужчина молчал секунду. Потом сказал ту фразу, от которой у Кассандры каждый раз холодело внутри — не от страха, от чего-то более тупого и более неприятного:

— Слушайте, я спешу.

И ушёл. Собака шла впереди, уверенная в себе, как идут все, кому не дано знать, что будет завтра.

Кассандра проводила их взглядом, посмотрела на газету, затем на пустую дорожку.

— Та, кого никто не слушает, — сказала она вслух.

Это был не стон, а констатация, произнесённая ровным голосом, каким в очереди сообщают номер талончика.

Она сложила газету. Сунула её в сумку, туда, где лежали носовой платок, два конфетных фантика и ключ от квартиры, которую она снимала уже четвёртый год. Закрыла сумку. Поднялась со скамейки — той самой, с недостающей доской, на которой ей приходилось сидеть наискосок, будто всё время прислушиваясь к чему-то справа и впервые за восемь лет она не стала искать прохожего.

Не стала подходить к женщинам с колясками, к мужчинам с собаками, к дворникам с метлами. Не стала предупреждать город, который и так знал всё лучше неё. Она вспомнила крышу. Вспомнила ворону. Вспомнила человека, который разговаривал с вороной — и не показался ей при этом сумасшедшим.

Кассандра поправила пепельный платок и пошла искать курьера в синей куртке, потому что среди всех смертных, которых ей доводилось видеть за восемь невыносимых лет, только он один, стоя на крыше и глядя прямо в вороний глаз, обладал редким и почти вымершим свойством — умел слушать то, что ему говорили.

Здание на углу Большой Никитской и Малого Кисловского было построено в прошлом году, и с тех пор вокруг него не переставали все ссориться. Архитекторы ссорились с урбанистами, урбанисты — с экологами, экологи — с теми, кто просто любил гулять по старой Москве и не понимал, зачем на месте трёхэтажного доходного дома с лепниной поставили стеклянный параллелепипед, в котором по утрам блестело солнце, а по вечерам — холодный синий свет, как от аквариума, только без рыб.

Марк поднялся на двенадцатый этаж на лифте, который ехал так быстро, что уши закладывало, а в животе начинало щекотать, будто лифт не ех, а падал — но падал вверх, что, как известно, физически невозможно, но практически вполне ощутимо.

Заказ был странный. Обычно заказывали еду: шаурму, пиццу, суши, один раз даже заказали живого кролика, и Марк до сих пор не понимал, что с этим кроликом делать и почему клиент написал в комментариях: «Не кормить. Он на диете». Но сегодня заказывали документы, а именно конверт, от помощника мэра. Пятьдесят тысяч за доставку. Плюс десять за то, чтобы не открывал.

Марк не знал, зачем помощнику мэра курьер, если у помощника, судя по всему, был целый штат сотрудников, но пятьдесят тысяч — это аренда на два месяца и деньги на телефон. Это — передышка и возможность не думать о том, как заплатить за электричество, которое, как известно, не отключают за неуплату, но включают с таким видом, как будто включают, а на самом деле — просто делают одолжение.

Дверь лифта открылась, и Марк вышел в коридор, который был так чист, что в нём можно было видеть собственное отражение — если бы у коридора было лицо. Пол мраморный, стены — стеклянные, а воздух пах дорогим парфюмом и чем-то ещё — чем-то, что пахнет, когда в помещении слишком много людей, которые слишком стараются не потеть.

Помощник мэра ждал его в офисе. Кабинет был большой, с видом на город, и в нём стоял стол, за которым, видимо, решались вопросы государственной важности, потому что на столе не было ничего, кроме телефона и ручки. Ручка была золотая. Телефон был чёрный и то, и другое выглядело так, будто они только что вышли из магазина и ещё не привыкли к тому, что их купили.

Помощник мэра был мужчина лет сорока пяти, в костюме, который стоил больше, чем Марк заработает за год. Лицо у него было — как лицо. Не красивое, не некрасивое, а такое, какое бывает у людей, которые привыкли, что их слушают, даже когда они говорят тихо.

— Ты курьер? — спросил помощник.

— Да, — сказал Марк.

— Принеси это по этому адресу.

Помощник протянул конверт. Конверт был плотный, белый. Марк взял конверт — и почувствовал, что тот тяжелей, чем должен быть. Не тяжелей бумаги. Тяжелей чего-то другого. Как будто в конверте лежало не то, что должно было там лежать.

— Что в конверте? — спросил Марк.

Помощник посмотрел на него. Посмотрел так, как смотрят на человека, который задал вопрос, который не должен был задавать.

— Не твоё дело, — сказал помощник.

— Тогда почему вы спрашиваете, курьер ли я? — спросил Марк. — Если не моё дело, то мне всё равно, кто я.

Помощник усмехнулся. Усмешка у него была, как у человека, который привык, что ему усмехаются в ответ, но не привык, что усмехаются так, как усмехается Марк. Не дерзко. Не почтительно. А так, как усмехаются те, кто уже понял, что разговор не получится, но хочет посмотреть, чем он закончится.

— К конверту прилагается пятьдесят тысяч за доставку, — сказал помощник. — Плюс десять тысяч за то, чтобы ты не открывал.

Марк посмотрел на конверт и шестьдесят тысяч. Аренда на два месяца. Новый телефон и передышка от долгов.

Марк открыл рот, чтобы согласиться.

И тут он заметил логотип в углу конверта. Маленький, синий, с надписью: «Внимание».

Марк видел этот логотип везде — на билбордах, в метро, на остановках, в телефонах, которые он сам держал в руках каждый день: «

Платформа, которая держит вас в курсе».

«Мы знаем, что вы хотите».

«Внимание — это валюта будущего».

Марк посмотрел на логотип. Потом на помощника, затем на камеру в углу. Камера мигала красным огоньком, как мигают те, кто хочет, чтобы все видели, что они смотрят, но не хотят, чтобы все видели, что они видят.

И Марк понял.

Не головой. Голова ещё думала о шестидесяти тысячах за одну доставку. Понял чем-то другим. Тем, что проснулось в нём после кошелька, после монеты, после велосипеда с деревянными ручками. Понял: это не заказ, а приманка. Кто-то проверял. Кто-то смотрел, возьмёт ли Марк конверт. Кто-то решал, что с ним делать дальше.

— Нет, — сказал Марк.

Помощник посмотрел на него. Долго. Как смотрят на человека, который только что сказал слово, которое не должен был говорить.

— Ты понимаешь, сколько ты теряешь? — спросил помощник.

— Понимаю, — сказал Марк. — Шестьдесят тысяч.

— И ты отказываешься?

— Я не знаю, что несу, — сказал Марк. — А не зная, я не беру.

— Это глупо, — сказал помощник.

— Может быть, — сказал Марк. — Но это моё решение.

Он положил конверт на стол. Аккуратно, как кладут вещи, которые не хотят брать, но и не хотят бросать и развернулся.

— Подожди, — сказал помощник.

Марк остановился, но не обернулся.

— Ты хоть понимаешь, кто я? — спросил помощник.

— Помощник мэра, — сказал Марк. — Или не помощник, мне всё равно.

— Я могу сделать так, что ты больше не будешь работать курьером.

— Можете, — сказал Марк. — Только я всё равно не понесу.

Он вышел из кабинета. Вышел в коридор, прошёл мимо стеклянных стен, мимо мраморного пола, мимо людей в костюмах, которые смотрели на него так, как смотрят на человека, который только что сделал что-то непонятное. Сел в лифт. Лифт поехал вниз — быстро, как падают те, кто не хочет падать, но вынужден.

Марк вышел на улицу. Вдохнул. Воздух был холодный, но чистый, по сравнению с тем, что было внутри. Руки дрожали — не от страха, а от того, что могло быть. От тех шестидесяти тысяч, которые могли бы быть его, но не стали.

Он посмотрел на здание, на стеклянный параллелепипед, который блестел на солнце, как аквариум без рыб и тут он увидел.

На фасаде здания, на огромном экране, который был размером с три этажа, — логотип. Тот самый. «Внимание». И под ним — надпись, которая менялась каждые пять секунд: «Мы знаем, что вы хотите».

«Внимание — это валюта будущего».

«Не упусти свой момент».

Марк смотрел на экран и вдруг он понял, что заказ пришёл не от мэра, а от фирмы пришёл от «Внимания». От Виктора Корна. От того, чьё лицо было на всех билбордах, в новостях, в социальных сетях. От того, кто, по слухам, был богаче, чем некоторые маленькие страны, и который, по слухам же, никогда не спал, потому что сон — это потерянное внимание, а внимание — это деньги.

Марк стоял на тротуаре, с рюкзаком на плече, с дрожащими руками, и смотрел на экран, который обещал ему знать всё и думал о том, что совесть — это, оказывается, единственная валюта, курс которой никогда не падает, даже когда всё остальное давно уже обесценилось, и что, возможно, именно поэтому её так редко кто носит с собой — потому что она тяжёлая, как конверт, в котором лежит не то, что должно там лежать.

Телефон в кармане завибрировал. Марк достал. Сообщение от Димы — курьера с другого сервиса, с которым они пересекались раз пять или шесть, всегда молча, всегда на расстоянии.

«Слушай, заказ от помощника мэра — не бери. Странно платят, ты что-то знаешь?»

Марк посмотрел на сообщение. Потом на экран здания. Потом — снова на сообщение.

Он набрал ответ:

«Знаю, не бери и другим скажи, если можешь».

Отправил.

Телефон завибрировал снова.

«Ты чего? Кто платит — не важно. Пятьдесят тысяч — это пятьдесят тысяч».

Марк посмотрел на экран. На логотип «Внимание». На надпись: «Мы знаем, что вы хотите».

И понял ещё одну вещь.

Дима не знал, его коллега думал, что это просто заказ. Дима думал, что пятьдесят тысяч — это пятьдесят тысяч. Товарищ по профессии не понимал, что когда платят слишком много, то значит, ты платишь чем-то другим.

Марк набрал на телефоне сообщение и отправил:

«Позвони мне. Объясню».

И пошёл — к парковке у торгового центра «Галактика», где, он знал, Дима сейчас курил и смотрел в телефон с тем выражением, с каким смотрят в телефон люди, которые только что получили хорошую новость и теперь решают, радоваться ли им вслух или про себя.

А где-то, на двенадцатом этаже, в кабинете с видом на город, помощник мэра смотрел на конверт, который лежал на столе, и думал о том, что курьеры бывают разные, и что этот — не такой, как все, и что, возможно, именно поэтому его и выбрали. Не для того, чтобы он понёс, а для того, чтобы он отказался.

И что этот отказ — уже записан. Уже учтён, добавлен в счёт, который ведётся где-то, между небом и землёй, тремя женщинами, которые вяжут, измеряют и точат.

Офис Виктора Корна занимал весь двенадцатый этаж, и это первое, что раздражало — слишком много воздуха для одного человека. Стены стеклянные, и через них видно весь город — от центра до окраин, от крыш до труб, от людей, которые шли по делам, до людей, которые не шли ни по каким делам, потому что лежали в больницах или сидели в тюрьмах, или просто спали, и город об этом не знал.

Виктор сидел за столом. Стол большой, из чёрного дерева, и на нём не было ничего, кроме трёх мониторов, телефона и чашки с кофе. Кофе Виктор налил себе три раза за утро, и все три раза кофе остывал быстрее, чем он успевал его выпить. Виктор не пил остывший кофе. Он выливал его в раковину и наливал новый. Раковина рядом — в маленькой комнате, где стоял кофейный аппарат и где Виктор иногда стоял сам, глядя, как кофе капает в чашку, и думая о том, что кофе — единственная вещь, которая не подчиняется его расписанию.

Три монитора показывали данные. На первом — кто, когда и сколько времени смотрел в телефон. На втором — что лайкали, что покупали, что удаляли, но не до конца. На третьем — алгоритмы, которые решали, что показать человеку, чтобы он не закрыл приложение. Это было «Внимание». Платформа, которая кормила эгрегоров. Платформа, которая делала Виктора Корна богаче, чем некоторые маленькие страны, и которая, по слухам, никогда не спала, потому что сон — это потерянное внимание, а внимание — это деньги.

Виктор посмотрел на первый монитор. Цифры бежали по экрану, как бегут цифры, которые никто не читает, но которые все считают. Два миллиона пользователей онлайн. Три миллиона — в приложении. Пять миллионов — в соцсетях. Десять миллионов — где-то ещё, и Виктор не знал, где именно, но знал, что они там есть, и что они смотрят, и что они кормят.

Он отвернулся от монитора. Посмотрел на четвёртый — тот, что стоял в углу, на отдельном столике. На четвёртом мониторе не было цифр, на четвёртом мониторе было фото.

Фото девочки.

Девочке было восемь лет. Волосы — светлые, заплетённые в две косички, которые торчали в разные стороны, как антенны. Зубы — без одного переднего, потому что один передний зуб выпал неделю назад, и девочка очень гордилась этим, потому что теперь она могла плевать через дырку, и это было смешно, на фото девочка улыбалась — так, как улыбаются дети, которые не знают, что их будут фотографировать, и поэтому улыбаются по-настоящему.

Девочку звали Мия, она умерла восемь лет назад.

Виктор посмотрел на фото. Потом на чашку с кофе. Кофе был холодный. Виктор встал, пошёл к раковине, вылил кофе, налил новый. Вернулся. Сел. Посмотрел на фото.

И тут — увидел в углу офиса — там, где стоял шкаф с папками, — была тень, не его тень. Тень маленькой девочки. Тень Мии.

Тень стояла. Не двигалась. Не улыбалась. Просто — стояла, как стоят те, кто устал стоять, но не может сесть, потому что не знает, куда сесть.

Виктор знал, что это не его дочь. Его дочь умерла восемь лет назад. Это — эгрегор его горя. Тень, которую он кормил через «Внимание». Тень, которая держала его в аду и которую он не мог отпустить.

— Ещё день, Мия, — сказал Виктор.

Тень не ответила. Тени не отвечают — по крайней мере, те, которые кормятся чужим горем.

Виктор посмотрел на стол. На столе, рядом с телефоном, лежал рисунок. Рисунок был детский — карандашами, на бумаге, которая пожелтела от времени. На рисунке была машина. Большая, чёрная, с четырьмя колёсами и одним человеком за рулём. Человек был нарисован с большими руками и с улыбкой, которая была больше, чем нужно, потому что дети рисуют улыбки так, как будто улыбка — это самое важное, что есть у человека.

Под рисунком было написано: «Папа, я тебя люблю». И подпись: «Мия, 7 лет», дата — за день до смерти.

Виктор взял рисунок. Подержал в руках. Бумага тёплая, но не от рук, а от чего-то другого. От того, что бывает у вещей, которые кто-то часто берёт в руки. Виктор гладил рисунок — осторожно, как гладят то, что может исчезнуть.

Он помнил: Мия нарисовала его в машине. С большими руками. С улыбкой. На следующий день — авария и больше — ничего. Только этот рисунок и тень, которую он кормил.

— Ты помнишь меня, Мия? — спросил Виктор.

Тень кивнула, впервые за восемь лет.

Виктор замер. Тень кивала редко. Обычно она просто стояла и иногда — смотрела, но никогда не кивала и вот она кивнула.

Виктор встал. Подошёл к тени. Протянул руку — не коснулся. Тень была холодная. Мужчина знал: если он отпустит — тень исчезнет и он останется один. По-настоящему один, без Мии, тени и без смысла.

Он не мог, не сейчас, не никогда.

Виктор опустил руку. Посмотрел на рисунок. Потом на тень, на мониторы, которые показывали данные, которые кормили тень.

— Отец не выбирает, — сказал Виктор. — Отец платит.

Он вернулся к столу. Сел. Положил рисунок на место — рядом с телефоном. Посмотрел на мониторы. Цифры бежали по экрану. Два миллиона. Три миллиона. Пять миллионов. Десять миллионов.

Тень Мии стояла в углу и впервые за восемь лет и кивнула в ответ.

Парковка у торгового центра «Галактика» - то место, где люди теряли не только автомобили, но и остатки веры в человечество. Места здесь размечались линиями, которые никто не соблюдал, стрелками, которые никто не видел, и номерами, которые никто не запоминал.

Воздух пах бензином, горячим асфальтом и хот-догами из ларька у выезда — ларёк этот переживал все кризисы, все смены владельцев и все экономические потрясения, потому что хот-доги, в отличие от всего остального, людям нужны всегда.

Ларёк принадлежал женщине, которая никогда не улыбалась и которая, по слухам среди курьеров, знала о каждом из них всё: кто наврал в отчёте, кто плакал в туалете, кто женился и кто развёлся, не успев как следует жениться. Сегодня она стояла за прилавком и смотрела на парковку так, как смотрят на воду: долго и без надежды.

Дима сидел на бордюре. Он курьер конкурентов — у них форма была не синяя, а салатовая, и это, по общему мнению, было хуже, чем не иметь формы вовсе. Дима сидел, курил и держал телефон так, как держат телефон те, кто ждёт от него хорошей новости, но заранее знает, что будет плохая.

— Здорово, — сказал Марк.

— Здорово, — сказал Дима, не поднимая головы.

Они пересекались пять раз. Пять раз они виделись у лифта, у турникета, у того же ларька — и пять раз молчали, потому что между курьером синим и курьером салатовым молчание держится крепче гречки присохшей к тарелке.