Курьер для богов

Сегодня Марк сел рядом. Дима покосился — с тем выражением, с каким смотрят на собаку другой породы, которая вдруг села слишком близко.

— Ты чего? — сказал Дима.

— Говорить буду.

— О, — сказал Дима. — Это плохо, если вы, синие, начинаете говорить — значит, кто-то кому-то должен.

— Никто никому не должен, — сказал Марк. — Заказ с Никитской. От помощника мэра, на шестьдесят тысяч.

Дима поднял голову.

— Ну?

— Не бери.

— Почему?

— Потому что платят подозрительно много.

— И в чём проблема? — Дима даже отодвинул сигарету. — Шестьдесят тысяч за одну доставку, это шестьдесят тысяч, Марк, это не «дар судьбы», это аренда. Ты взял?

— Нет.

— И всё?

— И всё.

Дима выдохнул так, как выдыхают люди, которым только что объяснили, что денег не существует.

— Слушай. Ты знаешь, сколько я в этом приложении висю? У меня рейтинг четыре девять. Четыре девять, Марк! Мне до пяти — вот настолько. — Он показал палец, примерно с рисинку. — За пять мне открывают премию. Премию, Марк. Я три месяца за неё держусь, как за поручень в автобусе, а ты мне говоришь: не бери шестьдесят тысяч.

— Я говорю: не бери.

— А я говорю: бери.

— Дима, там «Внимание».

— Где?

— На конверте. Синий значок.

Дима посмотрел на свой телефон. На телефоне был их салатовый логотип — такой же синий, такой же с лучиками, такой же с подписью: «Мы знаем, что вы хотите».

— Марк, — сказал Дима устало. — У нас всех «Внимание». У нас в приложении «Внимание». У меня в ушах «Внимание». Оно у всех в голове. Ты хочешь сказать, что я отказываюсь от шестидесяти тысяч потому, что у них логотип?

Марк помолчал.

Он понял вещь, которую понимают все, кто пытается кого-то остановить: что тот, кого останавливают, слышит не про опасность, а про зависть.

— Не от логотипа, — сказал Марк. — От того, что ты не знаешь, что несёшь.

— А я когда-нибудь знаю? — Дима хмыкнул. — Я вчера нёс торт, не знал кому. Не знал с чем. Торт был с кремом, с глазами и с надписью: «С юбилеем, сука». Я не открывал. Мне платили за то, что я не открываю. Мне платят за то, что я не знаю, Марк, это и есть профессионализм!

Марк посмотрел на него и тут ему стало Диму немножко жаль, не как конкурента, а как человека, который очень точно описал собственную клетку и называет это профессией.

Марк сунул руку в карман. Записка была на месте — «Катись. Г.», — и записка была тёплая, как бывают тёплыми вещи, которые кто-то недавно держал в руке.

— Ладно, — сказал Марк. — Бери.

— Вот! — Дима оживил.

— Только если что, не в приложение пиши, сразу позвони мне.

Он назвал номер. Дима записал — нехотя, с видом человека, который понимает, что ему только что предложили что-то не очень выгодное, но всё-таки записывает.

— А если ничего не будет? — спросил Дима.

— Тогда я никому ничего не должен, а если будет, то должен буду.

Телефон у Димы пикнул. Дима посмотрел — и лицо у него стало такое, каким оно бывает у людей, которым жизнь только что дала ровно то, о чём они просили, забыв предупредить, что берёт под процент.

— Взял, — сказал Дима. — Шестьдесят тысяч. Никитская. Через сорок минут.

— Поздравляю, — сказал Марк.

Он встал и пошёл к своему велосипеду с деревянными ручками, с колокольчиком, который звенел сам, без руки. Колокольчик звякнул, проезжая мимо ларька, и женщина за прилавком посмотрела Марку вслед и сказала что-то в пустоту. Марк не расслышал. Дима потом пересказывал это всем три месяца, и все три месяца никто не мог понять, было это предупреждением или соболезнованием.

Дима остался на бордюре. Докурил. Выкинул бычок в урну, не попал, и поднимать поленился, а выше, там, где кончается забор и начинается небо, — было красное. Оно не было тучей, не было закатом, потому что до заката было ещё часа четыре. Существо дышало — медленно, сыто, с удовольствием — и смотрело вниз, на парковку, на бордюр, на салатовую куртку.

Смотрело оно не на Марка, тот уже выехал, нечто любовалось Димой и улыбалось.

Марк, поворачивая за угол, вдруг понял, что не помнит, как зовут курьера.

Ну, помнит: Дима. Дима. Только вот пять минут назад его звали иначе. Марк был уверен. Он даже почти помнил, как именно, — и это «почти» сидело занозой: не больно, но если трогать — всё время.

Марк помотал головой.

— Дима, — сказал он вслух, чтобы проверить.

Слово легло на место, как будто его туда вставили.

Колокольчик звякнул. Марк поехал к следующему заказу, и тень его шла по асфальту — обычная, правильная, падающая влево, а за забором, у бордюра, сидел курьер в салатовой форме, и в телефоне у него было шестьдесят тысяч, и в голове у него было «Внимание», и не было у него никакого понимания, что выбрали его не для того, чтобы он нёс, а для того, чтобы играли.

Мастерская часовщика Арсения Ильича находилась в подвале дома, который сам по себе был старше, чем большинство стран, чьи границы сейчас можно было найти на карте. В мастерскую вели каменные ступеньки, стёртые ногами тех, кто поднимался и спускался по ним так часто, что ступеньки стали вогнутыми, как блюдца, из которых пьют шампанское на свадьбах, но не допивают.

Воздух в мастерской пах машинным маслом, старым деревом и чем-то ещё — чем-то, что пахнет, когда время останавливается, чтобы передохнуть. На стенах висели часы. Часы были везде. Настенные, напольные, настольные, карманные. Часы с кукушкой, часы без кукушки, часы, которые куковали по-немецки, и часы, которые куковали по-французски, отчего получалось не "ку-ку", а "ку-ку-у", с протяжным "у", как будто кукушка была не птицей, а оперной дивой, которая никак не могла закончить арию.

Все часы тикали. Тикали они не в унисон — каждый тикал в своём ритме, и получалось не какофония, а скорее симфония, в которой каждый инструмент играл свою партию, но все вместе создавали что-то, что было больше, чем сумма частей.

Бог кузнецов и покровитель всех ремесел сидел в углу.

Гефест был как Гефест, если не считать того, что сегодня он был не богом, а хромым мужчиной лет сорока, в рабочей куртке медно-оранжевого цвета, с карманами, в которых что-то звенело. Лицо у него было — как лицо. Не красивое, не некрасивое, а такое, какое бывает у людей, которые много работали руками и у которых от этой работы остались не только мозоли, но и что-то в глазах, что делает глаза тёплыми, даже когда сам человек хмурится.

Гефест смотрел на часовщика.

Часовщик — Арсений Ильич, шестидесяти лет, с седыми волосами, которые стояли так, как стоят волосы у тех, кто много думает и мало спит, — сидел за столом и чинил часы. Часы были старые, с кукушкой, и кукушка в них не куковала, а молчала, как молчат те, кто устал от собственной песни. Арсений Ильич разобрал часы до винтика, протёр каждый винтик, собрал обратно и кукушка всё равно молчала.

— Ну, — сказал Арсений Ильич, не поднимая глаз. — Что ты опять тут делаешь?

— Сижу, — сказал Гефест.

— Я вижу, что сидишь. Я спрашиваю — зачем.

— Так просто.

Арсений Ильич поднял глаза. Посмотрел на Гефеста. Посмотрел так, как смотрят на человека, который приходит каждый день, не заказывает ничего, не платит, но и не мешает, и которого поэтому нельзя выгнать, хотя и нельзя понять, зачем он нужен.

— У меня нет заказов для тебя сегодня, — сказал Арсений Ильич.

— Я не за заказом.

— Тогда за чем?

Гефест пожал плечами привычным жестом, не объясняющим, и не оправдывающим. Просто — жест, который говорит: "Я не знаю, но мне так лучше".

— Чай есть? — спросил Гефест.

— Есть, — сказал Арсений Ильич. — Только чайник с трещиной.

— Ничего, — сказал Гефест. — Мне нравится чай из чайника с трещиной.

— Почему?

— Потому что он, как я.

Арсений Ильич фыркнул так, как фыркают те, кто не понял шутку, но не хочет показывать, что не понял. Встал, пошёл к старой, чугунной плите, которая стояла в углу и которая, по слухам, была старше, чем сам дом. Поставил чайник, тот свистнул — не сразу, а через минуту, как свистят те, кто сначала думает, свистеть ли, а потом решает, что да, пора.

Арсений Ильич налил чай. Достал два стакана. Один — себе. Другой — Гефесту. Поставил стакан на стол перед Гефестом — аккуратно, как ставят вещи, которые не хотят разбить.

— Сахар есть, — сказал Арсений Ильич. — Только ложкой не мешай она погнута.

— Я не буду мешать, — сказал Гефест.

Он взял стакан. Подержал в руках тёплый стакан, но не от чая, а от чего-то другого. От того, что бывает у вещей, которые долго стояли на столе, и которые кто-то часто брал в руки. Гефест отпил. Чай был крепкий, с горчинкой, и горчинка эта была — как горчинка, которая бывает у вещей, которые не притворяются.

Арсений Ильич вернулся к часам. Снова разобрал, собрал, но кукушка молчала.

— Чёрт, — сказал Арсений Ильич. — Опять не работает.

— Может, она не хочет куковать? — сказал Гефест.

— Часы должны куковать, — сказал Арсений Ильич. — Для этого их и сделали.

— А может, их сделали для того, чтобы они молчали, а кукушка, это уже потом.

Арсений Ильич внимательно посмотрел на него, потом усмехнулся.

— Ты странный, — сказал он.

— Знаю, — сказал Гефест.

Они молчали. Пили чай. Часы тикали — каждый в своём ритме. Гефест смотрел на руки Арсения Ильича. Руки были старые, с морщинами, с пятнами от масла, но двигались они так, как двигаются руки, которые знают своё дело. Двигались — и жили.

— Ты лучший в своём деле, — сказал Гефест.

Сказал тихо. Не для того, чтобы Арсений Ильич услышал, а для того, чтобы сказать. Чтобы слова вышли наружу и не остались внутри, где они давили, как давят слова, которые слишком долго держат в себе.

Арсений Ильич не услышал или сделал вид, что не услышал. Продолжил чинить часы.

— Слушай, — сказал он. — Ты хоть работаешь где-нибудь?

— Работаю, — сказал Гефест.

— Кем?

— Кузнецом.

— Кузнецом? — Арсений Ильич поднял глаза. — В смысле? В кузнице?

— В смысле делаю вещи с помощью молота на наковальне.

— Какие вещи?

— Разные. Молотки. Ключи. Двери.

— И тебе это нравится?

— Мне нравится делать вещи, которые нужны, — сказал Гефест. — А не те, которые просто красивые.

Арсений Ильич посмотрел на него, потом на часы, затем — снова на Гефеста.

— А ты знаешь, — сказал он. — Я вот думаю: может, часы — это не для того, чтобы показывать время. Может, они для того, чтобы время шло, чтобы оно не останавливалось, чтобы оно просто было.

— Может быть, — сказал Гефест. — А может, они для того, чтобы напоминать: время — не враг, а просто время и оно идёт, хотим мы этого или нет.

Арсений Ильич усмехнулся.

— Ты философ, — сказал он.

— Нет, — сказал Гефест. — Я просто кузнец.

Арсений Ильич встал и пошёл в подвал за инструментом. Гефест остался один.

Встал. Подошёл к часам на стене. К тем, которые шли назад. Часы были старые, с маятником, и маятник качался, но не слева направо, а справа налево. Как положено часам, которые устали от будущего и хотят вернуться в прошлое.

Гефест коснулся часов. Осторожно. Пальцами — как касаются тех, кого любят, но не хотят разбудить.

Часы остановились, маятник качнулся в другую сторону. Слева направо, как положено.

Гефест усмехнулся и сел обратно.

Арсений Ильич вернулся — с инструментом, с лицом, на котором было написано, что он нашёл то, что искал, но не уверен, что это поможет. Сел за стол. Посмотрел на часы на стене.

— Странно, — сказал он.

— Что? — спросил Гефест.

— Они всегда шли назад, а теперь — вперёд.

— Может, они передумали, — сказал Гефест.

— Часы не передумывают, — сказал Арсений Ильич. — Часы это механизм.

— А может, это механизм, который умеет передумывать, — сказал Гефест. — Просто мы многого не знаем в нашем мире?

Арсений Ильич пристально посмотрел на Гефеста. Потом — на часы, снова на него.

— Ты кто? — спросил Арсений Ильич.

— Кузнец, — сказал Гефест.

— Нет, — сказал Арсений Ильич. — Ты вообще кто?

Гефест молчал. Молчал так, как молчат те, кто не хочет врать, но и не может сказать правду. Потом встал.

— Пора, — сказал он.

— Подожди, — сказал Арсений Ильич. — Ты не ответил.

— Я отвечу, — сказал Гефест. — Когда смогу, а сейчас мне пора.

Он пошёл к двери. Хромая — чуть-чуть, почти незаметно, но хромая и тут — уронил ключ.

Ключ выпал из кармана. Было непонятно, Гефест его специально уронил, или ключ решил выпасть сам. Ключ катился по полу — от Гефеста к Арсению Ильичу. Ключ был маленький, медный, с бородкой, которая была сложной, как бывают сложными ключи от дверей, которые не должны открываться.

Арсений Ильич нагнулся. Поднял ключ.

— Ты обронил, — сказал он.

Гефест обернулся. Посмотрел на ключ, потом — на Арсения Ильича и не взял.

— Оставь себе, — сказал Гефест.

— Зачем? — спросил Арсений Ильич. — От чего?

— От того, что ещё не случилось, — сказал Гефест.

И вышел.

Арсений Ильич стоял с ключом в руке. Смотрел на дверь, которая закрылась. Смотрел на ключ — медный, тёплый, как будто его только что держали в руке, которая была горячее, чем должна быть. Смотрел на часы на стене — которые теперь шли вперёд.

И думал о том, что странный этот кузнец. Странный — но хороший и что ключ — тёплый, что часы — идут вперёд, как надо и что, может быть, именно поэтому.

А где-то — на крыше, в пустой мастерской, где пахло машинным маслом и деревом, — молот лежал на наковальне. Молот был маленький, но тяжёлый, на молоте была надпись: "Г."

И молот был тоже тёплый, как будто его только что использовали, как будто кто-то только что выковал что-то, не ключ или часы, а что-то, что нельзя увидеть глазами, но что можно почувствовать — если сидеть в мастерской, где пахнет маслом и деревом, и где часы, которые шли назад, вдруг пошли вперёд.

ГЛАВА 4. «ТЕПЛО»

Мастерская Арсения Ильича пахла машинным маслом, сушёной ромашкой и чем-то третьим — запахом школьной библиотеки, двадцать лет не видевшей читателя. Арсений Ильич называл это запахом времени. Марк морщил нос: пыль. Спорить не стал.

Марк стоял в дверях, держа в руках карманные часы. Цепочка запуталась — узел вещей, давно не доставанных из кармана. Марк держал часы обеими руками, бережно, раненую птицу, — выходить не знал, но очень хотел попробовать.

— Ты опять. — Арсений Ильич не поднял глаз от лупы.

— Я опять. — Марк переступил с ноги на ногу.

— В прошлый раз ты унёс велосипед. Что унесёшь в этот?

— Ничего. Принёс велик обратно.

Арсений Ильич отложил лупу. Снял очки — толстые стёкла, глаза за ними огромные, совиные, только без совиной мудрости. Мудрость Арсения Ильича жила в пальцах. Он посмотрел на часы. Потом на Марка. Снова на часы.

— Это мои часы.

— Я знаю.

— Те, которые ты сломал, забирая велосипед.

— Я знаю.

Запах времени оседал на бархатной салфетке.

— Ты их уронил?

— Я их уронил.

— На пол?

— На пол.

— Три раза?

— Два. Третий — когда цепочку подбирал.

Арсений Ильич вздохнул — вздох человека, давно переставшего удивляться устройству мира.

— И что ты хочешь?

— Починить.

— Ты?

— Я.

Старик пристально посмотрел на гостя. Усмехнулся в усы — густые, под ними пряталась любая усмешка, даже самая скептическая.

— Садись. Показываю один раз. Второй раз я слишком стар, чтобы повторять.

Марк сел на низкую табуретку. Колени оказались выше стола — вид послушного ученика, на деле — вид человека, заблудившегося в собственной одежде. Арсений Ильич положил часы на бархатную салфетку. Достал отвёртку — тонкую, иглу, с ручкой, отполированной пальцами до блеска.

Показал, как открыть крышку. Марк кивнул, взял отвёртку. Отвёртка соскользнула. Крышка отлетела в угол. Пружина выстрелила в потолок, где-то там застряла. Шестерёнки — маленькие, золотистые, зубчатые — покатились по полу, вещи, решившие уехать.

Марк замер. Арсений Ильич посмотрел на потолок. Потом на пол. Потом на Марка.

— Ну. Теперь ты точно мастер.

— Я не мастер.

— Пока не мастер. Садись на пол. Собирай.

Шестерёнки катились под шкаф, решившие уехать.

Марк сел на тёплый пол — видимо, от батарей, гревших с осени до весны, и от чего-то ещё, чего Марк понять не мог. Он собирал шестерёнки по одной. Пальцы толстые, неумелые, шестерёнки норовили укатиться под шкаф, где, судя по количеству пыли, укатывались и раньше.

И тут — Марк увидел и почувствовал. Не ушами, не глазами — рукой. Его собственная, толстая, неумелая рука легла иначе. Пальцы нашли шестерёнку, которую он уже собирался пропустить. Отвёртка пошла мягче. Крышка встала на место — щелчок вещи, нашедшей своё место.

Марк не понимал. Он просто делал. Руки делали, голова смотрела со стороны, чужая работа, которую кто-то делает за тебя. Арсений Ильич смотрел.

Он видел, как Марк двигается — и видел: что-то ведёт его руку. Не он, Арсений Ильич. Не сами часы. Что-то третье — невидимое, тёплое, хромающее. Старик не сказал ни слова. Только усмехнулся в усы — усмешка узнавшего старую шутку, которую думал, что забыл.

Часы собрались практически сами. Марк завёл их. Они тикнули — один раз, второй, третий — пошли. Ровно. Уверенно. Вперёд.

Часы пошли — тик-так, тик-так, вперёд.

Арсений Ильич взял часы. Поднёс к уху. Послушал. Кивнул.

— Работают.

— Простите, что сломал.

— Ты не мастер.

— Зато я старался.

Старик посмотрел на него — долго, достаточно долго, чтобы Марк прокрутил в голове: сейчас выгонят, отругают, попросят заплатить за пружину, до сих пор торчащую где-то на потолке.

— Это и есть мастерство.

Арсений Ильич достал из кармана ключ — медный, с бородкой, тёплый. Положил на стол рядом с часами. Марк посмотрел на ключ. Ключ посмотрел на курьера — или Марку показалось, ключ слегка подмигнул.

— Это от моего сердца.

Марк не понял. Кивнул. Встал. Отряхнул штаны. Усмехнулся — плечи опустились, воздух вышел через нос, когда тебя не выгнали, а похвалили.

Он пошёл к двери. На пороге — остановился.

— А тот хромой кузнец, что приходил. Он ваш друг?

Арсений Ильич посмотрел на часы, идущие со звуком: тик-так, тик-так.

— Больше чем друг.

— Больше кого?

— Больше, чем друг.

Марк кивнул. Не вкурил — но кивнул. Иногда кивают не для того, чтобы понять, а для того, чтобы показать: я услышал, мне этого достаточно.

Он вышел. Дверь закрылась — звук, за которым остаётся что-то важное.

Арсений Ильич сидел один. Часы тикали на столе. Тик-так. Тик-так. Вперёд. Старик достал из кармана ключ — медный, с бородкой, тёплый. Тот самый, который хромой кузнец оставил ему неделю назад. Положил ключ рядом с часами и думал о том, что странные нынче кузнецы. Странные — но хорошие. И что часы идут вперёд. И что, может быть, именно поэтому.

Ключ остывал в ладони старого мастера.

Галерея «Серебряная пластина» помещалась в старом особняке на Пречистенке, пережившем трёх владельцев, две революции, одного архитектора-самозванца, перестроившего камин так, что тот дымил в гостиную, а не в трубу. Хозяин, человек с бородой, растущей бородой тех, кто хочет слыть художником, называл дым частью экспозиции. Посетители называли дым частью своей жизни, выходя на улицу кашлять.

Лена стояла перед большой фотографией в чёрной раме: мост через Москву-реку, краснеющий каждый вечер от заката, хотя закатов в октябре не больше, чем честных людей в очереди за айфонами. Она смотрела на мост, не видя моста. Она видела тень, падавшую не туда, куда ей полагалось падать, жившую своей жизнью.

Марк вошёл в четыре часа двенадцать минут. Лена знала это, взглянув на часы над входом, постукивавшие, отстававшие на семь минут, — ей всегда было важно знать точное время, когда пальцы начинают холодеть.

Марк увидел Лену. Лена увидела Марка. Оба замерли — узнавание людей, встречавшихся прежде во сне, в тени, в чём-то, чему не подбирается слова.

Он подошёл, остановился на расстоянии локтя, почувствовав холодок лака на раме под ладонью.

— Можно?

— Можно.

Он встал рядом. Мост. Закат. Тень.

— Красиво.

— Да.

— Это ты снимала?

— Я.

— А тень?

Лена посмотрела на него — быстро, отвела взгляд, поправила ремень сумки на плече.

— Тень?

— Ну, от моста. Она не там, где должна быть.

Лена молчала, разглядывая паркет, потом произнесла тихо, почти не разжимая губ:

— Ты видишь?

— Вижу. Не знаю чем, но вижу.

Тень падала не туда, куда должна.

Молчание длилось, посетители шаркали по паркету, переходя от фотографии к фотографии, за стеной потрескивал дымный камин, пахнущий сырой золой.

— А ты кто?

— Курьер. Просто курьер.

Он лгал. Лена знала это не от проницательности: пальцы, державшие ремень рюкзака, сжались, а пальцы не умеют врать.

— А я просто фотограф.

Она тоже лгала. Марк знал это не от проницательности: она посмотрела на него, отвела взгляд, а взгляд тоже не умеет врать.

Они молчали. Мост. Закат. Тень.

— Я... — Лена остановилась, провела ногтем по шву ремня.

Марк подождал, глядя на её руку.

— Я что?

— Ничего. Я хотела сказать... ну, я думала...

Она замолчала, посмотрела на фотографию, потом на свои руки, державшие ремень сумки слишком крепко, до белых полос на костяшках.

— Говори.

— Нет. Не сейчас, не здесь.

— Почему?

— Потому что не знаю слов. Я вижу вещи, которых не должно быть. Я думала, что одна, а потом увидела тебя — ты тоже видишь.

Марк долго смотрел на неё, переступив на тёплую половицу, скрипнувшую под подошвой.

— Что ты видишь?

Лена открыла рот, закрыла, открыла снова.

— Тени. Тени не там, где должны быть. Другие.

— Я тоже.

Она посмотрела на него, потом на фотографию, снова на него.

— Ты... ты не боишься?

— Чего?

— Того, что это не просто тени. Что это другое.

Марк молчал, разглядывая её руки, её глаза, не отводящие взгляда.

— Боюсь.

— А я...

Пальцы не умеют врать. Взгляд — тоже.

Марк повернул голову — случайно, не нарочно — к зеркалу в старой раме, с позолотой, облезшей позолотой всего, что держится слишком долго. В стекле отражалась галерея: фотографии, посетители, Лена, он сам, а за её спиной стояла тень.

Розовая — не яркая, не нежная, усталый лак на ногтях, который носили три недели, не перекрашивая. С трещинами. Тень смотрела не на Лену, а сквозь неё, на что-то за её спиной, чего в галерее не было.