Курьер для богов

Курьер для богов

Глава 1. «ТЕНЬ ОПАЗДЫВАЕТ»

Утро в шесть сорок семь, это не время суток, а состояние души, причём души, мягко говоря, не самой жизнерадостной. Марк стоял на крыше девятиэтажки, жевал остывший бутерброд с колбасой и думал о том, что колбаса в этом бутерброде была вчера, а сегодня она уже не колбаса, а какое-то недоразумение.

Крыша пахла мокрым бетоном и чужими проблемами, а где-то внизу, в квартире на седьмом этаже, бабушка варила картошку, и запах этот поднимался вверх, цеплялся за перила, за антенны, за синюю куртку Марка, с молнией, которая заедала на самом интересном месте. Парень дёрнул и молнию заело, дернул сильнее и заело совсем.

— Ну чего ты, — сказал Марк молнии. — Работай давай.

Молния не работала. Марк плюнул на неё мысленно и решил, что сегодня будет ходить с расстёгнутым воротом. Пусть все думают, что он стиляга, ему, в сущности, всё равно.

Рюкзак стоял рядом, набитый чужими обедами, в нём дремали три заказа: первый — шаурма на Ленина, второй — кофе с собой на Пушкина, и третий — пицца на Гагарина. Пицца, по мнению Марка, была лишняя. Пицца в шесть утра, это не завтрак, это крик о помощи. Но клиент написал в комментариях: «Срочно! Не будите жену!»

Марк не стал уточнять, почему жена не должна просыпаться от пиццы, но мысленно поставил мысленно галочку: «Странные люди. Много странных людей».

Он достал телефон, экран моргнул, показал время — 6:48 и три заказа, которые ждали, чтобы их доставили. Марк вздохнул. Вдох получился длинный, с привкусом остывшего чая из термоса. Чай был тёплый, но не горячий, как и всё в этой жизни, подумал Марк. Ничто не бывает достаточно горячим, чтобы согреть по-настоящему.

— Кто-то же должен разносить заказы, пока боги скучают, — сказал Марк вслух.

Он усмехнулся собственной шутке. Боги. Хороши боги. Если они и существуют, то наверняка спят или пьют, а может делают вид, что не замечают, как Марк таскает пиццу в шесть утра.

Марк сделал последний глоток чая, закрутил термос и сунул его в рюкзак. Рюкзак крякнул или Марку так показалось. Он закинул рюкзак на спину, поправил лямки и пошёл к краю крыши.

Край крыши был местом философским. Отсюда виден был двор, мусорные баки, соседний дом с облезшей штукатуркой и ворона на антенне. Ворона сидела неподвижно, как памятник самой себе, и смотрела. Марк посмотрел на ворону. Ворона посмотрела на Марка.

— Чего уставилась? — спросил Марк.

Ворона не ответила. Она продолжала смотреть, но как-то странно, но не на Марка, а как бы сквозь него или, может быть, на то, что было за ним. Марк обернулся. За ним находилась лишь стена дома и его собственная тень, которая тянулась по бетону длинная и тощая, как сам Марк после трёх месяцев на курьерской диете.

Марк пожал плечами и повернулся обратно к вороне. Ворона всё ещё смотрела. Марк махнул рукой.

— Ладно, — сказал он. — Смотреть не запрещается.

И тут он заметил, что тень его, та самая, тощая и длинная — повернула голову.

Не Марк, он, как раз, стоял неподвижно, смотрел на ворону, а тень — повернула голову! На долю секунды, чуть позже, чем должен был бы повернуть он сам, как будто тень задумалась, прежде чем повторить его движение.

Марк моргнул, потом ещё раз. Посмотрел на тень внимательнее. Она стояла смирно, повторяла его позу, не отставала ни на шаг. Всё как положено.

— Глюк, — сказал Марк вслух. — Просто глюк, просто не выспался.

Он шагнул в сторону. Тень шагнула вместе с ним. Синхронно, как и положено тени.

Марк усмехнулся и подумал: "Ну вот, нервы. Работа. Колбаса вчера, а не сегодня. Всё сходится".

Он повернулся к лестнице, собираясь уходить и в этот момент ворона каркнула. Не громко, не грозно, а просто каркнула, как ворона и каркает. Но каркнула так, что Марк невольно обернулся.

Ворона смотрела не на него, а на его тень. Причём, смотрела так, будто тень была не тенью, а чем-то другим, чем-то, что заслуживает внимания, что стоит того, чтобы на него смотреть.

— Ну ты даёшь, — сказал Марк вороне. — Тень тебе интереснее меня.

Ворона не ответила, а сидела неподвижно, чёрная с синим отливом на перьях, и смотрела. Марк постоял ещё секунду, потом махнул рукой.

— Ладно, — сказал он. — Смотрите, на что хотите, а мне пора.

Марк пошёл к лестнице. Тень пошла за ним. Синхронно, как и положено, но когда Марк спустился на лестничную клетку и захлопнул дверь, ворона взлетела с антенны и полетела не за ним.

Она полетела за его тенью, которая осталась на крыше или, может быть, ушла вместе с Марком, но чуть-чуть не синхронно.

Ворона летела низко, почти касаясь крыльями бетона, и смотрела вниз, на тень, которая скользила по стенам, по асфальту, по мусорным бакам и если бы кто-то видел эту картину: ворону, летящую за тенью, он бы, наверное, подумал, что сошёл с ума, но никто не видел, кроме нас.

Площадь у университета в семь двадцать три утра, доложу я вам, зрелище, достойное кисти живописца, если бы живописец этот не был хронически голоден и не тащил на спине три чужих обеда.

Марк шёл по площади длинным шагом курьера, который знает, если идти достаточно быстро, можно обогнать собственную усталость. Не получалось, но Марк старался. Впереди маячил заказ — шаурма на Ленина, и шаурма эта, по законам курьерской физики, должна вот-вот превратиться из шаурмы в деньги.

Площадь как площадь. Фонтан не работал, то ли сезон не тот, то ли вода кончилась, то ли фонтан просто устал. Студенты спешили на первые пары с выражением лиц, которое можно описать одним словом: «Зачем».

Бабушка у входа в университет продавала пирожки с картошкой, и запах этих пирожков был, пожалуй, единственным честным запахом на всей площади, а в центре площади стоял он - Зевс.

Не настоящий Зевс, разумеется, настоящий Зевс, если верить знаниям марка, полученным из мифов древней Греции, на площадях не стоит, он, скорее всего, где-нибудь в офисе сидит, ставки раскидывает, но бронзовый Зевс стоял.

Бронзовый, в смысле из такого сплава, который в народе называли «бронза», хотя настоящие металлурги при этом слове морщились. Ростом Зевс был с двухэтажный дом, с поднятой рукой, в которой когда-то, вероятно, держал молнию. Молния отвалилась ещё в прошлом веке, и теперь Зевс держал пустую руку с видом человека, который забыл, зачем её поднял, но опускать уже неловко.

Марк прошёл бы мимо, если бы не привычка. Она штука сильная и заставляет человека фотографировать закаты, которые он не будет смотреть, есть еду, которую он не хочет, и делать селфи со статуями, которые ему, в сущности, безразличны.

— Ну, Зевс, — сказал Марк, останавливаясь. — Улыбнись, будь позитивнее.

Зевс не улыбнулся. Зевс вообще не улыбался у него было лицо человека, который только что узнал, что его молния пошла на переплавку, но Марк всё равно поднял телефон.

Он поднял телефон привычным жестом человека, который делает это тридцать раз на дню. Экран моргнул, сфокусировался, и Марк нажал кнопку.

Щёлк.

Марк опустил телефон, собираясь идти дальше. Шаурма сама себя не доставит. Но тут ему подумалось, а посмотреть-то? Вдруг получилось хорошо? Вдруг Зевс на фото улыбается? Вдруг это будет первый в истории случай, когда бронзовый Зевс улыбается, и этот случай запечатлел именно он, Марк, курьер с синей курткой и заедающей молнией?

Марк посмотрел на фото и замер.

На фото был он сам, в синей куртке, с рюкзаком, на фоне бронзового Зевса. Всё как положено. Композиция, свет, всё, но тень от Зевса на фото не там, где должна быть.

Солнце стояло справа. Тень обязана падать влево, а она падала — прямо, на Марка и на этой тени, на той, что падала прямо, хотя должна падать влево, — на этой тени присутствовала улыбка.

Не злая и не добрая, а просто улыбка, как у человека, который знает что-то такое, чего не знают другие, как у кота, который съел канарейку и теперь смотрит на хозяйку с невинным видом.

Марк моргнул.

Потом протёр экран рукавом, хоть куртка пыльная, и на экране остался развод, но Марку было не до эстетики. Он посмотрел снова.

Тень улыбалась.

— Ну нет, — сказал Марк. — Так не бывает.

Он ткнул пальцем в кнопку «удалить». Экран спросил: «Удалить фотографию?» Марк ткнул «да». Фотография исчезла. Экран показал галерею — пустую, в смысле, без этой фотографии.

Марк выдохнул.

— Глюк, — сказал он вслух. — Просто глюк. Экран грязный. Солнце не так упало. Мозг устал. Всё сходится.

Он сунул телефон в карман и пошёл дальше. Шаурма ждала. Клиент ждал. Деньги ждали. Всё ждало, кроме нормальной работы телефона.

— Молодой человек, а можно вас попросить? — раздался голос сбоку.

Марк обернулся. Рядом стояла студентка, лет двадцати, с рюкзаком, в котором, судя по всему, было всё, кроме учебников, и с телефоном в руке. Телефон она держала на вытянутой руке, как держат его все, кто собирается сделать селфи со статуей.

— А? — сказал Марк.

— Вы не могли бы меня сфоткать? — спросила студентка. — Со статуей, я сама не достаю, а палку для селфи забыла.

— А селфи-палка зачем? — спросил Марк.

Студентка посмотрела на него так, будто он только что спросил, зачем нужна вода.

— Для селфи, — сказала она. — Чтобы лицо было, а не только нос.

— А, — сказал Марк. — Понятно, давай сюда.

Он взял у неё телефон, поднял на вытянутой руке, навёл на студентку и Зевса. Студентка встала в клевую позу, одну руку на бедро, другую в волосы, припухлые губки чуть приоткрыты, как у человека, который вот-вот скажет что-то мудрое, но забыл что.

Щёлк.

Марк посмотрел на фото. Нормальное фото. Студентка очень красивая и эффектная, он бы такой вдул, Зевс бронзовый, тень от Зевса падает влево, как и положено при солнце справа. Никаких улыбок и аномалий, всё как у людей.

— Спасибо! — сказала студентка, забирая телефон. — Классно получилось!

— Пожалуйста, — сказал Марк.

Он смотрел, как студентка убегает, довольная собой и фотографией. Потом посмотрел на Зевса, тот стоял, держал пустую руку, не улыбался. Тень от Зевса падала влево и всё как положено.

— Вот видишь, — сказал Марк Зевсу. — У других всё нормально, значит, это у меня глюк.

Зевс не ответил, он вообще не разговаривал, по крайней мере, в присутствии Марка.

Курьер пошёл дальше. Шаурма ждала, он уже почти дошёл до угла, когда телефон в кармане завибрировал.

Марк достал телефон, пришло уведомление. Он открыл и остановился посреди тротуара!

В галерее было фото, то самое, со статуей, с ним и с тенью, которая улыбалась.

Марк посмотрел вокруг. Люди шли, обходя его, как обходят столб. Студентки больше не было. Зевс стоял далеко, за фонтаном, и не улыбался. Тень от Зевса падала влево, а на фото тень улыбалась!

Марк стоял посреди тротуара, и телефон в его руке был холодный, как будто он держал не телефон, а кусок льда. Он посмотрел на фото ещё раз. Тень улыбалась. Он посмотрел на Зевса, тот не улыбался. Он посмотрел на свою тень. Его тень стояла смирно, повторяла его позу, не отставала ни на шаг.

— Глюк, — сказал Марк. — Просто глюк.

Но фото во второй раз, не удалил.

Потому что во второй раз было уже не страшно, а просто интересно, а любопытство, как известно, — это первая ступенька лестницы, которая ведёт чёрт знает куда, но об этом Марк ещё не знал. Он стоял посреди тротуара, смотрел на улыбающуюся тень и думал о том, что шаурма, наверное, уже остывает.

Шаурма остывала. Клиент и деньги ждал и, а тень улыбалась.

На карнизе девятого этажа сидел человек.

Человек как человек, если не считать того, что карниз был шириной в полтора кирпича, а человек этот болтал ногами над пропастью с таким видом, будто сидел на диване перед телевизором. Куртка на нём одета синяя, с капюшоном, на котором почему-то были пришиты два маленьких крылышка. То ли мода такая, то ли человек был чудаком, то ли, но об этом позже...

Звали его Гермес. По крайней мере, так было написано на бейджике, который он, видимо, забыл снять после корпоратива. Хотя какой корпоратив в семь тридцать один утра? Вопрос риторический.

Гермес жевал настоящее, красное яблоко, с бочком, повернутым к солнцу, и смотрел вниз. Внизу, во дворе, маленький человек в синей куртке шёл к лестнице. Человек этот шёл быстро, чуть ли не бежал, и рюкзак на нём подпрыгивал, как будто тоже спешил.

— Опоздает, — сказал Гермес яблоку.

Яблоко не ответило, они вообще не разговаривают, что, по мнению Гермеса, является их главным недостатком.

Гермес доел яблоко, огрызок сунул в карман — не бросать же вниз, внизу люди ходят, — и достал телефон. Телефон у него был странный: не то чтобы старый, не то чтобы новый, но с какими-то значками, которых в обычных магазинах не продают. Гермес набрал номер.

Гудки. Один. Второй. Третий.

— Аллё, — сказал голос в трубке. Голос был такой, будто человек, которому звонили, только что проснулся, или только что проснулся, или только что — в общем, что-то с ним было не так. На фоне играла музыка. Не громко, но слышно было, как кто-то смеётся, как звенят бокалы, как кто-то — видимо, сам владелец голоса — наливает себе что-то крепкое.

— Дионис, — сказал Гермес. — Ты пьян.

— Я всегда пьян, — ответил Дионис. — Это моё обычное состояние, ты по делу или поболтать?

— По делу, предлагаю ставку.

— А, — сказал Дионис. — Ну давай, на кого сегодня?

Гермес посмотрел вниз. Маленький человек в синей куртке уже спустился с лестницы, теперь он шёл по двору, оглядываясь по сторонам, как человек, который что-то ищет, но не знает, что именно.

— Ставлю на Афину, — сказал Гермес.

Дионис захохотал. Смех у него был такой, что Гермесу пришлось отставить телефон подальше от уха.

— Афину! — сказал Дионис, когда смог говорить. — Ну ты даёшь, старик. Афина — это скучно. Афина — это мудрость, стратегия, справедливость. Кто на это ставит? Никто. Все ставят на Ареса или на меня.

— На тебя ставят те, кто хочет проиграть, — сказал Гермес.

— О, — сказал Дионис. — Это комплимент или оскорбление?

— Это констатация факта. Ладно, давай твою ставку.

Дионис налил себе что-то. Гермес слышал, как плещется жидкость, как звенит лёд — хотя какой лёд в семь утра? Вопрос риторический.

— Я ставлю на парня внизу, — сказал Дионис. — В синей куртке.

Гермес посмотрел вниз. Маленький человек садился на старый, ржавый велосипед, с корзиной, в которой лежал чужой обед.

— На курьера? — сказал Гермес.

— На курьера, — подтвердил Дионис. — Люди выигрывают, когда не знают правил.

Гермес помолчал. Он смотрел, как курьер крутит педали, как рюкзак на нём подпрыгивает, как курьер оглядывается на ворону, которая — Гермес прищурился — которая летит за его тенью.

— Знаешь что, — сказал Гермес. — Я тоже ставлю на него.

— Серьёзно? — Дионис перестал смеяться. — На курьера?

— На курьера, — сказал Гермес. — Люди выигрывают, когда не знают правил, но иногда выигрывают те, кто начинает подозревать.

— О, — сказал Дионис. — Это интересно.

— Это не интересно, — сказал Гермес. — Это опасно.

— Всё опасное интересно, — сказал Дионис. — Ты же знаешь.

Гермес не ответил. Он смотрел, как курьер уезжает, как ворона летит за его тенью, как тень — Гермес прищурился ещё сильнее — как тень местами отстаёт от курьера на долю секунды.

— Договорились, — сказал Гермес. — Ставка принята.

— Договорились, — сказал Дионис. — Только одно условие.

— Какое?

— Не подсказывай ему, пусть сам догадается.

— Я и не собирался, — сказал Гермес. — Я же бог радости, это моя профессия.

— Профессия, — фыркнул Дионис. — Ты ещё скажи, что ты бог справедливости.

— Не скажу, — сказал Гермес. — Справедливость это к Афине, я — вестник, приношу новости, а хорошие или плохие, уже не моя забота.

— Ты циник, — сказал Дионис.

— Я реалист, — сказал Гермес.

Они помолчали, на фоне у Диониса какие то девушки пели или плакали, разобрать было сложно.

— Ладно, — сказал Гермес. — Я пошёл.

— Куда?

— Следить.

— За курьером?

— За тенью курьера, — сказал Гермес. — Поверь мне, это гораздо интереснее.

Дионис захохотал снова.

— Ты неисправим, — сказал он.

— Я бог, — сказал Гермес. — Мы все неисправимы.

Он повесил трубку, сунул телефон в карман, тот самый, где лежал огрызок яблока, и посмотрел вниз ещё раз. Курьер уже уехал. Двор был пуст. Только ворона кружила над мусорными баками, как будто искала что-то.

— Интересно, — сказал Гермес вслух. — Сколько ты протянешь?

Он встал на карнизе, на том самом, шириной в полтора кирпича, и потянулся, как человек, который только что проснулся, и...

Исчез.

Не улетел. Не спрыгнул. Не растворился в воздухе, как это делают в фильмах. Он просто перестал быть, как будто его и не было, будто карниз был пуст всё это время.

Карниз и был сейчас совершенно пуст.

Только ветер играл с крылышками на капюшоне, которого больше не было и где-то внизу, во дворе, маленький человек в синей куртке крутил педали старого велосипеда и не подозревал, что на него только что сделали ставку.

Две ставки.

Два бога.

Один — бог радости.

Другой — бог, который любит яблоки, а может быть, и наоборот, кто их разберёт, богов-то.

Двор у университета был тем местом, где время текло иначе, чем на площади. Если на площади время спешило, то во дворе оно, казалось, присело на корточки и задумалось — о чём именно, никто не знал, но выглядело оно при этом так, будто задумалось всерьёз и надолго.

Мусорные баки стояли стройно, как солдаты на параде, который никто не отменял, но и не начинал. Лавочка у подъезда, та самая, на которой когда-то, по легенде, сидел сам Достоевский, хотя Достоевский в этом дворе никогда не был, но легенда, как известно, сильнее фактов, — скрипела под ветром с тем достоинством, с каким скрипят вещи, знающие, что их нельзя заменить.

Марк вошёл во двор быстрым шагом человека, который верит, что если идти достаточно быстро, можно обогнать собственное невезение, не получалось, но Марк старался. Впереди маячил следующий заказ — кофе с собой на Пушкина, и кофе этот, по законам курьерской физики, должен был вот-вот превратиться из кофе в деньги, а деньги, в свою очередь, — в хлеб, в квартплату, в ту самую иллюзию сытой жизни, которую Марк поддерживал с тем упорством, с каким поддерживают огонь в печи, дрова для которой давно кончились.

Но тут Марк увидел кошелёк.

Тот лежал на лавочке — коричневый, кожаный, с потёртыми углами. Лежал он так, будто ждал, что кто-то его поднимет или не поднимет, в зависимости от того, кто подойдёт.

— Ну вот, — сказал Марк кошельку. — Лежишь тут, как искуситель.

Кошелёк не ответил, они вообще не разговаривают, что, по мнению Марка, является их главным достоинством и единственной причиной, по которой их до сих пор не запретили.

Марк нагнулся и поднял тяжелый кошелёк — не в смысле веса, а в смысле содержания. Марк открыл его — быстро, без церемоний, как открывают вещи, которые не предполагают, что их будут открывать дважды.

Внутри были деньги. Много денег. Столько, сколько Марк не зарабатывал за месяц, ещё лежали документы: паспорт, права, какие-то карточки. Внутри имелось фото — мужчина лет сорока, с усами, с лицом человека, который знает, что такое налоги. В портмоне было всё, кроме совести хозяина, которую, видимо, забыли положить.

Марк посмотрел на деньги.

— Может оставить себе? — произнес Марк вслух.

Он сказал это не потому, что собирался оставить, а сказал это потому, что так говорят все, кто находит чужие деньги. Так говорят, чтобы проверить себя. Чтобы убедиться, что ты — не тот, кто оставит.

Марк закрыл кошелёк.

— Ладно проехали, — сказал он. — Ищем хозяина.

Он посмотрел по сторонам. Двор был пуст — если не считать мусорных баков и лавочки, но тут Марк заметил мужчину, который шёл по двору — быстро, нервно, оглядываясь по сторонам. Мужчина одет в дорогом, но помятом пальто, с тем видом, с каким носят вещи, которые слишком долго носили те, кто не мог их выбросить и ещё Марк заметил старушку.

Женщина сидела на другой лавочке — той, что у подъезда. Старушка как обычная бабушка — с платочком, с сумкой, с лицом, на котором было написано всё, что она думает о молодёжи, погоде и правительстве. Старушка вязала или делала вид, что вяжет. Спицы в её руках двигались медленно, с тем ритмом, с каким двигаются вещи, которые знают, что торопиться некуда.

Марк прошёл мимо пожилой дамы. Старушка подняла глаза и посмотрела не на Марка.

Она взглянула и на то, что было за мужчиной в пальто, потому что за мужчиной в пальто — за его спиной, над его плечом — стояла тень.

Тень не такая, как обычные тени. Обычные тени падают от солнца — влево, вправо, вперёд, назад. Эта тень не падала. Она стояла и склонялась над мужчиной в пальто.

Тень чёрная — но не просто чёрная, а чёрная с медным отливом. Она не имела лица — но Марк, если бы посмотрел, почувствовал бы, что тень улыбается.

Марк не посмотрел, а пошёл сразу к мужчине.

Старушка отвела взгляд. Она опустила глаза на вязание и спицы её застучали быстрее.

— Извините, — сказал Марк, подходя к мужчине. — Это ваше?

Марк протянул кошелёк.

Мужчина остановился. Он посмотрел на Марка. Потом на кошелёк. Потом снова на Марка.

— Моё, — сказал мужчина. — Где нашли?

— На лавочке, — сказал Марк. — Вон там.

Он указал на лавочку. Мужчина посмотрел на лавочку. Потом снова на Марка.

Марк крутил экран, отматывая запись назад. И тут — на долю секунды — заметил. В кадре, между пальцами мужчины, мелькнуло что-то тёмное. Не тень от руки. Тень, которая не должна была там быть. Она изогнулась — и исчезла.

Марк моргнул. Провёл пальцем по экрану. Ничего. Только руки, только кошелёк, только серое небо над головой мужчины.

— Вот, — сказал Марк, протягивая телефон. — Смотрите.

Мужчина посмотрел на экран и лицо его изменилось.

— Спасибо, — сказал мужчина. Он быстро взял кошелёк. — Вы даже не представляете, как я...

Он не закончил фразу, потому что в этот момент он открыл кошелёк.

И посчитал деньги.

— А где ещё? — сказал мужчина.

— Что? — сказал Марк.

— Где ещё? — повторил мужчина. Голос его стал другой — не радостный, а острый, как нож, который только что вытащили из ножен и который, в сущности, уже давно перестал быть просто ножом, а стал, чем-то третьим, чем-то, что помнит о крови, но уже не хочет ею быть. — Здесь было триста тысяч! А сейчас сто пятьдесят!

— Что? — сказал Марк. — Я нашёл его так, я не открывал...

— Врёшь! — сказал мужчина. — Ты украл! Я вызову полицию!

Марк стоял и смотрел на мужчину. Мужчина смотрел на Марка. Между ними был кошелёк — коричневый, кожаный, с потёртыми углами.

— Я вернул Вам кошелек, — сказал Марк. — Я нашёл и вернул!

— Врёшь! — повторил мужчина. — В нем было триста тысяч! А сейчас в половину меньше, ровно в половину! Что мне делать! Мне ни на что не хватит!

— Я не брал, — сказал Марк. — Честное слово.

— Честное слово! — фыркнул мужчина. — У курьеров честное слово! Я вызову полицию!

Марк отступил на шаг, не потому что боялся, а потому что так делают, когда на тебя кричит человек, который весит на двадцать килограммов больше и в разы агрессивнее.

Он посмотрел по сторонам. Двор был пуст — если не считать мусорных баков, лавочки и старушки. Старушка вязала. Спицы её стучали так быстро, как будто она вязала не шарф, а спасательный круг.

И тут Марк заметил чужую тень мужчины в пальто — та, что должна падать от солнца, — не там, где должна быть. Солнце стояло справа. Тень обязана, по всем законам физики, падать влево, а она падала — прямо, на Марка, как бы надвигаясь и давя на него.