Курьер для богов

И на этой тени — на той, что падала прямо, хотя должна падать влево, — на этой тени было что-то, не улыбка, а нечто большее, что говорило: «Я выиграл».

Марк моргнул. Потом посмотрел снова. Тень обычная, падала влево, как и положено.

— Глюк, — сказал Марк вслух.

— Что? — сказал мужчина.

— Ничего, — сказал Марк. — Я вернул кошелёк и не брал деньги.

— Врёшь! — сказал мужчина. — Я вызову полицию!

Он развернулся и пошёл прочь — быстро. Кошелёк он сунул в карман пальто — так суют вещи, которые не хотят показывать никому.

— Постойте, — сказал Марк.

Мужчина остановился. Обернулся. В глазах его горела та смесь злости и страха, которая бывает у людей, когда они понимают, что перегнули палку, но отступать уже поздно.

— Я не крал, — сказал Марк. — Я нашёл и вернул.

— Врёшь! — сказал мужчина. — Тут было триста тысяч!

— А тут сколько? — спросил Марк.

— Сто пятьдесят!

— Значит, столько и было, — сказал Марк. — Я не считал, но мне всё равно.

— А кому не всё равно? — сказал мужчина. — Мне всё равно!

— Тогда вам должно быть всё равно, что я не крал, — сказал Марк.

Мужчина открыл рот. Закрыл. Открыл снова. Видно было, как в его голове проносятся мысли — быстрые, как тараканы на свету, — и ни одна не приводит к правильному выводу.

— Я вызову полицию! — сказал он наконец.

— Вызывайте, — сказал Марк. — Только сначала посмотрите вон туда.

Он указал пальцем на угол двора. Там, на стене дома, висела камера как камера — круглая, чёрная, с красным огоньком, который мигал.

— Камера всё записала, — сказал Марк. — Я нашёл кошелёк на лавочке, поднял, пошёл к вам, портмоне не открывал. Всё заснято на видео.

Мужчина посмотрел на камеру. Камера посмотрела на мужчину. Красный огонёк мигнул, как будто камера сказала: «Ну да, я всё видела и что?»

— Это... это ничего не доказывает, — сказал мужчина, но голос его стал тише.

— Доказывает, — сказал Марк. — У меня телефон с камерой. Я снимал маршрут. Хотите посмотрим?

Марк достал телефон. Мужчина посмотрел на телефон, как смотрят на гранату, которая может взорваться, а может и не взорваться, но рисковать не хочется.

— Не надо, — сказал мужчина.

— Тогда давайте посмотрим на городскую камеру, — сказал Марк. — Я могу написать заявление, что вы меня обвинили в краже. Полиция поднимет записи. Посмотрит, обязательно увидит, что я не крал, а потом посмотрит, что вы меня обвинили и тогда уже вам будет не всё равно.

Мужчина молчал. Во дворе стало тихо. Даже мусорные баки перестали пахнуть — или Марку показалось. Лавочка перестала скрипеть. Даже ветер, который до этого дул, как дул, — вдруг стих, как будто тоже решил послушать.

Из подъезда вышла женщина — та самая, что продавала пирожки на площади, только теперь она работала не на площади, а шла во дворе, и несла сумку с продуктами. Женщина посмотрела на Марка, на мужчину, на камеру, на Марка.

— Что тут у вас? — спросила женщина.

— Ничего, — сказал мужчина быстро. — Мы уже... мы уже разобрались.

— Ага, — сказала женщина. — Разобрались.

Она пристально и внимательно посмотрела на Марка.

— Ты молодец, — сказала она Марку. — Не каждый бы вернулся и отдал.

Марк пожал плечами.

— Да ладно, — сказал он. — Нашёл — верни, так жить проще.

Женщина усмехнулась.

— Проще, — сказала она. — Да, только не все так думают.

Она пошла дальше — к лавочке, где когда-то, по легенде, сидел сам Достоевский. Мужчина в пальто стоял, не двигаясь. Он смотрел на Марка, и в глазах его уже светилась не злость, а что-то другое, то, что бывает у людей, когда они понимают, что были неправы, но признаться не могут.

— Ладно, — сказал мужчина наконец. — Прости может я что попутал? Любовнице отдал часть денег наверное и забыл.

Он сказал это тихо, как говорят, когда хотят, чтобы никто не слышал, но Марк услышал.

— Ничего, — сказал Марк. — С кем не бывает.

Мужчина кивнул. Развернулся. Пошёл прочь — быстро, как человек, который хочет уйти, пока не передумал. Пальто его развевалось на ветру, который снова подул — видимо, решил, что самое интересное закончилось.

Марк стоял, смотрел, как мужчина уходит. Выдохнул. Плечи его, которые до этого были напряжены, расслабились. Руки, которые до этого сжимали телефон, разжались.

— Ну вот, — сказал Марк вслух. — Разобрались.

И тут он опять заметил старушку. Бабушка на лавочке перестала вязать. Она подняла глаза и посмотрела на Марка, в глазах её было что-то — не жалость, не сочувствие, а нечто большее.

Марк посмотрел на старушку. Старушка посмотрела на Марка.

— Бабушка, — сказал Марк. — Вы видели?

Старушка покачала головой.

— Я видела, как ты поднял, — сказала она. — И как он посчитал и как ты не взял.

Марк замер.

— А тень? — спросил он.

Старушка пристально посмотрела на него. Потом — на небо, а потом вновь на Марка.

— Тени, — сказала она, — они разные бывают. Некоторые от солнца, а некоторые появляются от жадности и других пороков, которые нас окружают.

Марк моргнул.

— А эта?

— А эта, — сказала старушка, — точно от жадности.

Она снова застучала спицами. Спицы стучали быстро, как стучат те, кто хочет, чтобы его не переспрашивали.

Женщина на лавочке посмотрела на старушку. Потом на Марка, затем снова на старушку.

— Ты береги себя, — сказала она. — А то тени нынче странные.

Марк моргнул.

— Что?

— Ничего, — сказала женщина. — Я старая, много чего болтаю.

И снова занялась своими продуктами. Марк постоял ещё секунду. Потом посмотрел на телефон — время поджимало. Семь сорок девять. Он опаздывал. Кофе на Пушкина ждал. Клиент ждал. Деньги ждали.

— Ладно, — сказал Марк. — Пора.

Он развернулся, пошёл к лестнице и тут он заметил сову.

Сова сидела на дереве — том самом, что росло посреди двора, между мусорными баками и лавочкой. Сова как сова — серая, с жёлтыми глазами, с перьями, которые топорщились. Ночная птица смотрела на Марка и не моргала.

Марк и сова посмотрели друг на друга.

— Чего уставилась? — спросил Марк.

Сова не ответила. Совы вообще не разговаривают — по крайней мере, в присутствии курьеров с синей курткой. Но смотрела она на Марка так, будто знала о нём что-то, чего не знал сам Марк.

Женщина на лавочке посмотрела на сову. Потом на Марка. Потом снова на сову.

— Совы днём не летают, — сказала она.

— А эта летает, — сказал Марк.

— Ага, — сказала женщина. — Летает, странная птица.

Она замолчала. Посмотрела на Марка долго-долго. Потом кивнула — как будто сама себе что-то подтвердила.

Марк постоял ещё секунду. Потом посмотрел на телефон — время. Семь сорок девять. Он опаздывал. Кофе на Пушкина ждал. Клиент ждал. Деньги ждали.

— Ладно, — сказал Марк. — Пора.

Он развернулся, пошёл к лестнице. Сова на дереве не моргала. Она смотрела, как Марк идёт, как рюкзак на нём подпрыгивает, как тень его скользит по асфальту и если бы кто-то посмотрел очень-очень внимательно — он бы заметил, что сова улыбнулась, не клювом — у сов нет клювов для улыбок, а чем-то другим, что бывает у тех, кто видел что-то хорошее и теперь доволен.

— Впервые за тысячу лет, — сказала сова.

Или это сказала не сова, а та, кто смотрела через сову, та, кого звали Афина, которая тысячу лет не улыбалась, а теперь улыбнулась.

Но Марк не слышал, он шёл к лестнице.

Сова взлетела с дерева — тихо, бесшумно и полетела не в сторону заката, не в сторону леса, не в сторону неба.

Она полетела не за Марком, а за его тенью, которая шла по асфальту — обычная, правильная, падающая влево, но если бы кто-то посмотрел очень-очень внимательно — он бы заметил, что тень эта местами, на долю секунды, улыбается, а в Москве, как известно, даже тени имеют право на профсоюз, и если ты однажды вернул чужой кошелёк — жди, пока твоя собственная тень начнёт с тобой рассчитываться, потому что честность в этом городе не добродетель, а диагноз, и ставится он однажды, на всю оставшуюся жизнь, с правом на обжалование только у тех, кто тысячу лет не улыбался.

ГЛАВА 2. «СЧЁТ ОТКРЫТ»

Между девятым и десятым этажами того самого дома, где Марк утром жевал остывший бутерброд, существовало помещение, в котором пахло старыми билетами и чернилами. Помещение как помещение, если не считать того, что стены его сделаны из тумана, а потолок отсутствовал, уступая место небу, которое сегодня надело пиджак и пришло на совещание.

Посреди помещения стоял стол, как стол. Дубовый, с царапинами, как у стола, за которым сидят очень давно. За столом сидели три женщины.

Женщины, как женщины, если не считать того, что одна вязала нить, вторая измеряла нить линейкой, а третья точила ножницы.

Первую звали Клото. Она вязала, не шарф и не носок, а простую тоненькую веревочку вытягивающуюся в ниточку. Нить тонкая, золотистая, и уходила куда-то в небо, в то самое, что надело пиджак. Клото вязала спокойно, как вяжут женщины, которые вяжут уже несколько тысячелетий и давно перестала считать переплетения.

Вторую звали Лахесис. Дама измеряла. В руках держала не обычную линейку, а такую, на которой вместо сантиметров были написаны слова: «радость», «печаль», «скука», «восторг».

Лахесис прикладывала линейку к нити, которую вязала Клото, хмурилась и записывала что-то в толстую книгу, в кожаном переплёте, и на корешке было написано: «Счёт».

Третью звали Атропос. Леди точила большие, серебряные ножницы, с лезвиями, которые могли бы перерезать что угодно — нить, верёвку, а может быть, и что-то побольше. Атропос точила нервно, как точат ножницы те, кто очень хочет их применить, но пока не может.

— Так, — сказала Клото, не поднимая глаз от вязания. — Марк, двадцать семь лет, курьер. Последнее действие — возврат кошелька.

— Итог? — спросила Лахесис, прикладывая линейку.

— Афина плюс один, — сказала Клото. — Плутон минус один.

Атропос перестала точить ножницы и посмотрела на Клото.

— Опять Афина, — сказала Атропос. — Вечно Афина. Почему не Арес? Арес был бы интереснее.

— Арес был бы грязно, — сказала Клото. — А у нас правила.

— Правила, — фыркнула Атропос. — Правила придумали те, кто никогда не держал ножницы в руках.

Лахесис отложила линейку, потом посмотрела на Клото.

— А что, если он не остановится? — спросила Лахесис.

— Кто? — спросила Клото.

— Курьер, — сказала Лахесис. — Он же не просто вернул кошелёк. Он показал запись. Он не испугался. Он не обычный. Ему не все равно.

Клото пожала плечами.

— Все они не обычные, — сказала Клото. — Пока не становятся обычными.

— А этот? — спросила Атропос.

Клото посмотрела на нить — на ту, что вязала. Нить была синяя, не ярко-синяя, не тёмно-синяя, а такая, как небо перед дождём. Нить была тонкая, но крепкая и она — светилась. Чуть-чуть. Едва заметно, но светилась.

— Эта нить, — сказала Клото. — Она... тёплая.

Лахесис посмотрела на нить. Атропос посмотрела на нить.

— Нити не бывают тёплыми, — сказала Лахесис.

— А эта бывает, она сейчас такая перед нами, — сказала Клото.

Атропос положила ножницы. Посмотрела на нить долго и внимательно, как смотрят на что-то, что не должны видеть, но видят.

— Долго он протянет? — спросила Атропос.

Клото не ответила сразу. Она смотрела на нить — на синюю, тёплую нить. Потом усмехнулась — сама себе.

— Долго, — сказала Клото. — Дольше, чем вы думаете.

Лахесис открыла книгу, полистала страницы и нашла нужную.

— Смотрите, — сказала Лахесис. — Здесь написано: «Курьер. Обычный», а нить у него не обычная.

— Может, он не курьер? — предположила Атропос.

— Он курьер, — сказала Клото. — Просто не обычный курьер.

— Все они не обычные, — фыркнула Атропос. — Пока не становятся обычными.

— А этот? — спросила Лахесис.

Клото посмотрела на нить, та светилась — чуть-чуть, едва заметно, но светилась.

— Этот, — сказала Клото. — Этот человек особенный.

— Почему? — спросила Атропос.

— Не знаю, — сказала Клото. — Но я чувствую.

Лахесис закрыла книгу и посмотрела на нить.

— Что будем делать? — спросила Лахесис.

— Считать, — сказала Клото. — Мы же мойры, мы всегда считаем.

— А если он изменит всё положение вещей на свете? — спросила Атропос.

— Тогда мы пересчитаем, — сказала Клото. — Мы же мойры, мы и пересчитать можем, что нам стоит?

Атропос взяла ножницы и пристально посмотрела на них и потом отложила.

— Ладно, — сказала Атропос. — Считаем девочки.

И снова начала точить ножницы, а где-то внизу — во дворе, среди мусорных баков и лавочки, — маленький человек в синей куртке шёл пешком, потому что велосипед его украли, и не подозревал, что за ним следят три женщины, которые вяжут, измеряют, точат и что одна из этих женщин только что сказала: «Дольше, чем вы думаете».

Двор у университета в половине восьмого утра — место, где жизнь проснулась, но ещё не решила, чего хочет. Бабушка у подъезда продавала пирожки, покупатели кончились, она смотрела на свой товар взглядом матери, смотрящей на детей, не желающих идти в школу. Пирожки смотрели в ответ тем же взглядом. Взаимное непонимание висело в воздухе запахом жареной картошки.

Чёрный кот с белым пятном на груди в форме вопросительного знака умывался на мусорном баке. Умывался старательно, от чистоты шерсти зависело что-то важное. Коты знают и ведают такие вещи, о которых люди не догадываются.

Марк влетел во двор, рюкзак подпрыгивал на спине, молния на куртке заедала. В голове стучало короткими ударами: велосипед, велосипед, велосипед. Средство мобильности стояло у того самого столба, к которому он пристегнул его, уходя.

Старый, ржавый, с корзиной, в которой пахло шаурмой и чужими обедами, — педаль скрипела, звонок звенел только тогда, когда не звонили, — но это был его велосипед, его свобода, его способ превращать чужие обеды в свои деньги.

Марк завернул за угол и остановился.

Столб стоял. Перерезанная цепь висела — аккуратный срез, без рванины, без сантиментов, срез, которым режут колбасу, режут то, что хотят отрезать быстро. Велосипеда не было. Цепь смотрела в ответ безучастно, взглядом вещи, сделавшей своё дело.

— Ну вот. И это тоже случилось, чего я и боялся.

Марк произнёс это не грустно, произносят те, кто привык, что утро начинается не с кофе, а с неприятностей, с дождя, начинающегося внезапно, хотя по прогнозу должно было быть солнечно. Марк потрогал цепь пальцами — тёплая, не от солнца, солнце сегодня серое, выцветшее, первая полоса вчерашней газеты. Цепь тёплая сама по себе, помнит тепло того, кто её перерезал.

Двор пуст, если не считать бабушки, кота на баке и второго кота на подоконнике первого этажа, смотревшего на первого тем взглядом, каким коллеги смотрят на коллег, делающих вид, что работают. Никто и ничего не видел, не слышал, не знал, куда делся велосипед с ржавой педалью и корзиной, в которой пахло шаурмой, пиццей и чужими обедами.

Марк наклонился — и заметил металлический кружок на асфальте, там, где стояло переднее колесо.

Монета. Медная, круглая, поблёскивающая. Не советская, не царская, не современная. Монета выпущена в стране, которой нет на карте, отчеканена для того, чтобы положить именно здесь, именно сейчас, именно под колесо именно этого велосипеда. Марк поднял её — горячая, не тёплая, а именно горячая, только что доставшаяся из кармана человека с высокой температурой, горячая от чего-то внутреннего, от своей медной сути.

На одной стороне — профиль, не царский, не президентский, лицо человека, знающего что-то, чего не знают другие. Лицо, смотрящее даже тогда, когда на него не смотрят. На другой — надпись на языке, которого он не знал, но понял. Понял тем пониманием, каким понимают слова, слышимые во сне и забываемые при пробуждении.

Надпись говорила: «У каждого есть цена».

Марк сунул монету в карман — в кармане стало тепло, слишком тепло, поселился маленький уголёк, греющий, но не обжигающий. Достал телефон — вибрирует, новый заказ. Кофе на Пушкина, который должен был вот-вот превратиться из кофе в деньги, а теперь превращается из кофе в проблему.

Марк посмотрел на телефон. Потом на пустое место, где стоял велосипед. Потом на монету в кармане — вернее, на карман, потому что монеты видно не было, только тепло. И вдруг он понял — не головой, голова ещё думала о клиенте, о кофе, о том, как бежать пешком через весь город. Понял чем-то другим, тем, что бывает у людей, переставших задавать вопросы и начавших видеть ответы.

Велосипед не крадут просто так, не у курьера, не в половине восьмого утра. Не оставляя на месте горячую медную монету с надписью, которую не должен понимать никто. Это не кража. Это ставка.

Марк произнёс это вслух, тихо, во двор, занятый своими делами. Бабушка считала пирожки, кот умывался, второй кот смотрел на первого. Монета в кармане грела — тёплая, маленькое сердце, чьё-то присутствие, чей-то интерес к его персоне.

А где-то между девятым и десятым этажами, в помещении без потолка, три женщины плели, измеряли и точили, и одна из них вдруг улыбнулась.

— Его нить стала ещё теплее.

Другая перестала точить.

— Долго он протянет?

— Дольше, чем вы думаете.

А Марк шёл пешком, по серому городу, в синей куртке с заедающей молнией, с рюкзаком, в котором пахло чужими обедами, и не знал, что за ним следят, что монета в его кармане — не просто монета, а визитная карточка.

Монета в кармане грела бедро.

Пеший курьер — зрелище, достойное кисти живописца, если бы живописец этот не был так же голоден, как его модель. Марк шёл по улицам города с тем выражением лица, с каким ходят люди, знающие: если идти достаточно долго, можно дойти до чего угодно.

Рюкзак на спине тяжелеет с каждым шагом. Не потому, что в нём что-то прибавилось, — гравитация штука коварная, работающая против тех, кто идёт пешком после украденного велосипеда, против тех, у кого в кармане лежит горячая медная монета, греющая, но не помогающая.

Телефон завибрировал. Марк достал — клиент.

— Где мой кофе?

Голос раздражённый, голос человека, ждавшего пятнадцать минут и уже решившего, что жизнь несправедлива.

— Буду через пять минут.

— Вы что, пешком?

Марк посмотрел на свои ноги. Ноги шли. Рюкзак подпрыгивал. Молния на куртке заедала.

— Велосипед на ремонте.

— Ага.

Голос бросил трубку. Марк усмехнулся. Велосипед не на ремонте. Велосипед украден, превратился в перерезанную цепь и горячую монету. Но клиенту этого не скажешь. Клиенту скажешь «на ремонте» — и клиент успокоится. Клиенты вообще успокаиваются от слов, звучащих нормально, даже если слова — ложь.

Марк ускорился. Ноги гудели, спина ныла, рюкзак давил. Свернул в короткий переулок, тёмный, с высокими стенами, не пускающими солнце. Тени длинные, тени людей, не желающих, чтобы их заметили. Марк шёл быстро, старался не смотреть по сторонам. Но тут — заметил.

В витрине закрытой мастерской что-то блестело. Не золото, не серебро, а медно-оранжевое, тёплое, маленький огонёк в витрине, греющий, но не обжигающий. Марк остановился. В витрине стоял велосипед.

Не такой, как у Марка, намного винтажнее. Деревянные ручки, отполированные руками, давно переставшими существовать. Корзина из лозы, сплетённая так, что корзина должна была быть не просто корзиной, а чем-то большим. Колокольчик — Марк прислушался — звенел, даже когда не звонили. Тихо, колокольчик пел сам себе песню, которую знал только он.

Медно-оранжевое тепло смотрело из витрины.

Переулок пуст. Дверь мастерской закрыта, но велосипед стоял, ждал. Марк толкнул дверь — она открылась без скрипа, без сопротивления, открылась охотно. Внутри оказалось тепло, не жарко, а приятно. Пахло машинным маслом и деревом. На стене висели старые, не современные, но практичные инструменты: молотки, клещи, напильники. Всё висело так, как висят вещи, используемые каждый день.

— Тут кто-нибудь есть?

Мастерская молчала. Марк обошёл велосипед, стоявший посреди помещения, поставленный именно здесь, именно так, чтобы его заметили. На руле закреплена маленькая записка, сложенная вдвое. Марк взял, развернул. Одно слово, одна буква: «Катись. Г.»

Марк посмотрел на записку, потом на велосипед, потом на пустую мастерскую.

— Г. Кто такой Г.?

Мастерская не ответила. Колокольчик на руле звенел тихо, радовался. Марк сунул записку в карман, рядом с монетой. Карман стал ещё теплее. Две тёплые вещи в одном кармане — это уже не случайность, это тенденция. И тут Марк остановился. Потому что понял: стоит перед выбором.

Взять велосипед — кража или подарок? Ловушка или что-то четвёртое, чего он пока не понимает? Не взять — целый день идти пешком через весь город, с рюкзаком, пахнущим чужими обедами, пока клиент пишет гневный отзыв, пока деньги превращаются из денег в еду, в аренду, в ещё один день жизни.

Марк посмотрел на велосипед. Велосипед не мог смотреть — у велосипедов нет глаз, — но стоял он так, ждал. Ждал, что кто-то его возьмёт. Или не возьмёт.

— Ладно. Катись так катись.

Записка шуршала в кармане рядом с монетой.

Марк вывел велосипед из мастерской. Механизм, который каждый норовит изобрести заново, катился легко, колёса не знали, что такое асфальт. Марк сел. Сиденье тёплое — не от солнца, а само по себе, помнило тепло того, кто его сделал. Нажал на педаль — педаль не скрипнула. Колокольчик звенел сам собой, радовался. Ветер в лицо. Колокольчик звенит. Монета в кармане греет. Записка в кармане шуршит.

— Кто-то мне помогает. Кто ты?

Переулок не ответил. Он просто взял и закончился. Марк выехал на серую улицу, поехал по ней, и улица становилась чуть менее серой, или Марку так казалось. Доехал до Пушкина, оставил велосипед у столба, пристегнул цепью, которая была на нём. Цепь не перерезанная, крепкая, цепь, выкованная, чтобы её не перерезали.

Марк забрал кофе, отнёс клиенту. Клиент взял кофе, не поблагодарил. Марк не обиделся. Клиенты вообще не благодарят, по крайней мере те, которые ждали пятнадцать минут. Перед тем как сесть на велосипед, Марк зашёл в мастерскую попрощаться, скорее, поблагодарить воздух, пахнущий машинным маслом. Выходя, задел плечом полку с часами на стене.

Часы — старые, с кукушкой, — качнулись, упали на пол. Стекло треснуло. Кукушка вывалилась, покатилась под шкаф.

— Простите. Я не нарочно.

Мастерская не ответила. Только колокольчик на руле велосипеда звякнул сам собой, смеялся. Марк посмотрел на разбитые часы. Подумал: вернусь, починю, когда-нибудь. Вернулся к велосипеду, сел, поехал дальше, к следующему заказу, к следующему клиенту, к следующему дню.

Кукушка покатилась под шкаф, стеклянно звеня.

А где-то в переулке, в мастерской, пахнущей машинным маслом и деревом, никого не было. Только инструменты на стене, запах горящего горна, следы на полу — следы того, кто хромал, того, кто ходил тяжело, носил в себе что-то большое. И если бы кто-то посмотрел очень-очень внимательно, он бы заметил: на наковальне в углу лежал молот, маленький, но тяжёлый, с надписью «Г.» Молот был тёплый, тёплый, его только что использовали.

Не велосипед или цепь, а что-то большее, что нельзя увидеть глазами, но что можно почувствовать — если ехать на велосипеде с деревянными ручками и слушать, как звенит колокольчик, звенящий сам собой.

Молот с буквой Г остывал на наковальне.

Кафе «Пыль времени» помещалось в старом особняке, который пережил трёх владельцев, двух революций и одного архитектора-самозванца, перестроившего камин так, что тот дымил в гостиную, а не в трубу. Хозяин — человек с бородой, которая росла так, как растут бороды у тех, кто хочет, чтобы его считали художником, — говорил, что дым из камина — часть экспозиции. Посетители говорили, что это часть их жизни, и выходили на улицу кашлять.