Курьер для богов

Лена сидела у окна, на ней был одет терракотовый шарф — тот самый, который она носила, когда хотела чувствовать себя защищённой. У того самого окна, через которое было видно улицу, прохожих, кота на подоконнике напротив и ещё одно зеркало — в витрине ювелирной мастерской, которое отражало первое зеркало, и получалась бесконечная коридорная перспектива, от которой у Лены иногда начинала болеть голова, но сегодня голова у Лены болела не от зеркал.

Перед Леной стояло какао с корицей — Лена заказала с корицей, потому что корица, по её мнению, была единственным честным вкусом на свете. Корица не притворялась. Корица была — корицей. Какао, однако, остывало. Лена его не пила, она смотрела в ноутбук.

Ноутбук старый — с потёртыми углами, с наклейкой «Не фотограф», которую Лена наклеила в первый день работы и теперь не могла отодрать, потому что клей въелся, как въедаются вещи, которые должны были быть временными, но претендуют на постоянство. На экране ноутбука имелась папка. Она называлась «Тени».

Лена открыла папку. В папке сорок семь фотографий.

Сорок семь фотографий, на которых было — всё нормально. Ну, в смысле, на первый взгляд. На первой — улица, люди, витрины. На второй — площадь, фонтан, голуби. На третьей — подъезд, почтовые ящики, велосипед у стены. На четвёртой — Лена сама, в кафе, с какао, с корицей. Всё как у людей, как на обычных фотографиях, которые делают обычные люди, которые не подозревают, что обычные фотографии — это только начало.

Но если присмотреться — очень присмотреться, приблизить экран, щуриться, — на каждой фотографии была тень, но не та, что должна быть, а другая, не такая, как должна была быть.

На первой — у человека в пальто тень падала не влево, а прямо. На второй — у фонтана тень была длиннее, чем должна была быть при таком солнце. На третьей — у велосипеда тень была без велосипеда. На четвёртой — за спиной Лены стояла тень, которой не было в кафе.

Лена листала фотографии. Одну. Вторую. Третью. Сорок седьмую.

Руки её дрожали. Не сильно — просто дрожали, как дрожат руки у тех, кто слишком долго держал что-то тяжёлое и теперь не может это отпустить.

— Я не сумасшедшая, — сказала Лена вслух.

Бариста за стойкой поднял глаза. Молодой мужчина, с бородой, которая росла так, как растут бороды у тех, кто хочет, чтобы его считали философом, но на самом деле просто не любит бриться.

— Что? — спросил бариста.

— Ничего, — сказала Лена. — Я сама себе.

— А, — сказал бариста. — Я думал, вы мне.

— Нет, — сказала Лена. — Я себе. Я часто себе, для меня, это нормально.

— Ну, — сказал бариста. — С кем не бывает.

И снова занялся своим делом — протирал стойку тряпкой, как протирают стойки те, кто хочет, чтобы тряпка думала, что она нужна.

Лена закрыла папку. Закрыла ноутбук. Посмотрела в зеркало на стене.

Зеркало кривое. В нём Лена была чуть наклонена, как будто Лена прислушивалась к чему-то, чего не слышал никто. В зеркале отражались кафе — стойка, бариста, два столика, окно, улица за окном и она сама, а за спиной у Лены находилась тень.

Лена посмотрела в зеркало. Тень была, но не её, не та, что должна была падать от лампы над столиком. Тень была другая. Розовая, не ярко-розовая, не нежно-розовая, а какая-то уставшая, как розовый лак на ногтях, который носили три недели и не перекрашивали. С трещинами. Тень стояла за спиной девушки и смотрела, не на Лену, а сквозь неё, на что-то за её спиной, чего в кафе не было.

Лена обернулась.

За её спиной стоял стул, на стуле — никто не сидел. На стуле лежала салфетка, которую забыл предыдущий посетитель. Салфетка смятая, как сминают салфетки те, кто не знает, что делать с руками.

Лена посмотрела в зеркало снова, тени не было.

Девушка моргнула. Посмотрела ещё раз. Тени не было, только она, кафе, бариста, который протирал стойку и салфетка на стуле.

Сердце Лены колотилось так, как колотятся сердца у тех, кто только что видел что-то, чего не должен был видеть. Лена сжала руки под столом — чтобы не дрожали. Чтобы никто не заметил, чтобы самой не заметить.

— Ладно, пусть будет так, — сказала Лена. — Хорошо, приму ситуацию как есть.

Она сказала это не зеркалу, не кафе, не тени. Она сказала это себе — той, которая ещё пять минут назад верила, что всё в порядке. Той, которая ещё вчера думала, что сорок семь фотографий с тенями — это просто глюк камеры. Той, которая ещё час назад была уверена, что она — нормальная.

Она достала зеркалку. Камера была не ноутбук. Фотоаппарат был как профессиональная камера, с объективом, который Лена протирала чаще, чем собственные очки. Камера видела то, что не видит глаз. Камера не врала, она, если верить Лене — была единственным честным существом на свете, даже, честнее корицы.

Лена навела камеру на зеркало. Щёлк и посмотрела на экран.

На экране: она, кафе, зеркало и за её спиной — тень. Розовая. С трещинами. Смотрящая.

Лена увеличила фото. Пальцами по экрану — раз, два, три. Тень стала больше и Лена увидела — на тени было что-то вроде лица, не лицо, а лишь намёк на лицо, как намёк на улыбку бывает у кота, который съел что-то, о чём не расскажет.

Лена сохранила фото. Сорок восьмое.

— Сорок восемь, — сказала Лена вслух. — Уже почти полтинник.

Бариста снова поднял глаза.

— Что полтинник? — спросил бариста.

— Ничего, — сказала Лена. — Я просто считаю.

— Что считаете?

— Дни, — сказала Лена. — Дни, когда я это вижу.

— Что видите?

Лена посмотрела на баристу. Бариста был молодой. Бариста был нормальный. Бариста, скорее всего, никогда не видел розовых теней с трещинами, которые стоят за спиной в кривом зеркале. Бариста видел: стойку, тряпку, салфетку, какао с корицей.

— Ничего, — сказала Лена. — Лишь погоду.

— А, — сказал бариста. — Погода сегодня так себе.

— Да, — сказала Лена. — Так себе.

Она допила остывшее какао. Корица осталась на дне чашки — осадком, как оседают вещи, которые должны были раствориться, но не смогли. Лена поставила чашку. Закрыла ноутбук. Сунула камеру в сумку. Сумка большая, с ремнём через плечо, в ней помещалось всё: камера, ноутбук, запасные объективы, блокнот, ручка, пачка салфеток, ключи, кошелёк, и ещё оставалось место для чего-то, что Лена ещё не придумала носить с собой.

Лена встала. Подошла к зеркалу к тому самому, кривому. Посмотрела в него ещё раз.

Тени не было.

— Ну хорошо, — сказала Лена зеркалу. — Значит играем.

Зеркало не ответило. Зеркала вообще не разговаривают, по крайней мере, в присутствии фотографов, которые видят то, чего не видят другие, но Лене показалось или ей действительно показалось, что зеркало на долю секунды стало чуть менее кривым. Как будто оно выпрямилось, будто оно услышало.

Лена вышла из кафе.

На улице серый день, как и вчера. Серый, как и позавчера, как все дни, которые Лена помнила, но Лена шла — и смотрела. Смотрела не перед собой, как смотрят те, кто идёт по делам. Смотрела — по сторонам, на тени, на свои и чужие, на те, что падали влево. На те, что падали вправо, на те, что не должны были падать вообще.

У подъезда тень мужчины в пальто была нормальная. У женщины с собакой — нормальная. У кота на подоконнике — нормальная и у столба — нормальная.

Но у витрины ювелирной мастерской — Лена остановилась — у витрины тень была не от витрины. Тень была — от кого-то, кто стоял внутри, но внутри никого не было.

Лена достала камеру. Щёлк. Посмотрела на экран.

На экране виднелась тень. Чёткая, не размытая и не глючная. Тень стояла и смотрела — прямо в объектив.

Лена сунула камеру в сумку. Усмехнулась — сама себе.

— Я думала, я сумасшедшая, — сказала Лена вслух. — Но я не одна такая.

Она не знала, кому она это говорит. Улице? Серому дню? Той розовой тени с трещинами, которая стояла за её спиной в кривом зеркале? Может быть, самой себе — той, что ещё вчера боялась сказать это вслух и пошла, не опуская глаз и не пряча камеру, не притворяясь, что всё нормально.

Лена шла и искала, кого — она ещё не знала, но она знала — кто-то есть. Кто-то, кто видит то же, что видит она. Кто-то, кто не сумасшедший, с кем можно — не говорить, не делиться, не объяснять — а просто знать, что ты не одна.

Потому что быть одной с этим невыносимо, а быть не одной — было началом чего-то. Чего именно — Лена ещё не знала, но она шла и тени — шли за ней.

Крыша того самого дома, где Марк утром жевал остывший бутерброд, как обычная крыша, если не считать того, что на этой крыше в девять ноль-ноль утра собралось совещание, которое не значилось ни в одном календаре, ни в одном протоколе, ни в одной повестке дня и что на этой крыше внешне тихо — не потому, что никто не говорил, а потому, что те, кто говорил, говорили так, будто их никто не слышал.

Первым пришёл Гермес, как приходят те, кто приходит первым, чтобы сделать вид, что опоздал. Синяя куртка, с капюшоном, на котором были пришиты два маленьких крылышка. В руке держал телефон. Посланник богов крутил телефон в руках, как крутят те, кто не может без телефона ни минуты. Гермес сел на край стола — не на стул, а именно на стол, как садятся те, кто не уважает столы, хотя стол - престол Божий.

— Ну что, — сказал Гермес. — Кто сегодня проигрывает?

Второй пришла Афродита, как приходят те, кто знает, что на них будут смотреть, и хочет, чтобы смотрели. Розовое платье — не ярко-розовое, а такое, как розовый лак на ногтях, который носили три недели и не перекрашивали. С трещинами. Богиня любви и красоты села на стул — но не полностью, а на одну обворожительную ягодицу, как садятся те, кто хочет уйти, но не хочет, чтобы это заметили. Афродита достала пилочку для ногтей и начала пилить.

— Я не проигрываю, — сказала Афродита. — Я просто не играю.

— Ты всегда не играешь, — сказал Гермес. — Поэтому и проигрываешь.

Третьим пришёл Арес, как приходят те, кто хочет, чтобы все видели, что они пришли. Красная куртка, с молнией, которая не заедала, потому что у Ареса ничего не заедало. В руке держал не большой, не маленький нож, а такой, которым удобно точить о стол. Яростный бог войны сел — рядом с Плутоном, который ещё не пришёл. Арес начал точить нож о стол. Звук был — как звук, который издаёт гвоздь, когда им скребут по стеклу.

— Прекрати, — сказала Афродита, не поднимая глаз от пилочки.

— Почему? — спросил Арес.

— Потому что бесит.

— Хорошо, — сказал Арес и продолжил точить.

Четвёртым пришёл Дионис, как приходят те, кто пришёл, потому что его позвали, но мог бы и не приходить. Пурпурно-зелёная куртка, с пятнами, которые могли быть от вина, а могли быть от чего-то другого. В руке бог виноделия держал бокал. Не полный, не пустой, а такой, из которого уже пили, но и ещё будут. Дионис сел — рядом с Гермесом, как садятся те, кто хочет, чтобы было весело, даже если не будет.

— Кого сегодня разбираем? — спросил Дионис.

— Курьера, — сказал Гермес.

— Опять? — спросил Дионис. — Мы же вчера разбирали.

— Вчера разбирали бухгалтера, — сказал Гермес. — Бухгалтер был скучный.

— А курьер не скучный? — спросил Дионис.

— Курьер, — сказал Гермес. — Пока не скучный.

Пятой пришла Афина тихо, как приходят те, кто не хочет, чтобы их заметили, но хотят, чтобы их услышали. Серый пиджак, очки в тонкой оправе, волосы собраны так, как собирают волосы те, кто не любит, когда они мешают думать. Богиня справедливой и умной войны села — напротив Гермеса, но не на стол, а на стул, как садятся те, кто уважает столы. Афина достала тонкий блокнот, в кожаной обложке, с закладками на каждой странице.

— Правила одинаковые для всех, — сказала Афина менторским тоном. — Напоминаю, не убивать, не принуждать, а только ставить и проверять.

— Ты уже напомнила нам, — сказал Арес. — Целых три раза.

— Напомню четвёртый, — сказала Афина. — Если понадобится.

Шестым пришёл Зевс, как приходят те, кто приходит последним, чтобы все видели, что они пришли последними. Костюм - тройка, тёмно-синий, с золотой булавкой в галстуке. Булавка у повелителя грома и молний тоже в форме молнии, не той, которую рисуют на батарейках, а настоящей, маленькой, которая иногда, если присмотреться, слегка покалывала светом. Зевс сел во главе стола. Постучал пальцем по столу — один раз, коротко, как стучат те, кто хочет, чтобы все замолчали, даже если никто не говорит.

— Начнём совещание, — властно сказал Зевс.

— Мы уже начали, — сказал Гермес. — Ты опоздал.

— Я не опаздываю, — сказал Зевс. — Я прихожу, когда нужно.

— Это и есть опаздывать, — сказал Гермес.

Зевс посмотрел на Гермеса. Гермес посмотрел на Зевса. Потом Зевс постучал по столу второй раз.

— Итоги по курьеру, — сказал Зевс. — Афина?

Афина открыла блокнот, полистала и нашла нужную страницу.

— Афина плюс один, — сказала Афина. — Плутон минус один. Случай с кошельком. Курьер поступил справедливо, он не поддался искушению.

— Он был под моим влиянием, — сказал Плутон.

Бог подземного мира пришёл — никто не заметил, когда. Просто сидел сбоку, в чёрном пальто, с медными пуговицами, которые поблёскивали, как старые монеты. Под глазами — тени, которые были темнее, чем должны быть.

— Ты переборщил, — сказала Афина. — Люди, когда на них давят, иногда упираются.

— Это нечестно, — сказал Плутон.

— Это природа, — сказала Афина.

— Природа, — фыркнул Плутон. — Природа когда сильный ест слабого, а тут — слабый не дал себя съесть, что не природа, а аномалия.

— Аномалия, — сказала Афина. — Его нить, она почему-то тёплая.

— Нити не бывают тёплыми, — произнес задумчиво Зевс.

— А эта бывает, — сказала Афина.

Все замолчали, даже Арес перестал точить нож и Афродита перестала пилить свои идеальные ноготки, а Дионис перестал пить!

— Покажите, — удивленно воскликнул Зевс.

Афина протянула нить — тонкую, синюю, светящуюся. Зевс взял нить. Подержал в руках и помолчал.

— Интересно, — сказал Зевс. — Кто ты такой, курьер?

Он вернул нить Афине, та сунула нить в блокнот и закрыла его.

— Продолжаем, — сказал Зевс. — Гефест? Твоё мнение?

Покровитель ремесел сидел в конце стола, никто не заметил, когда он пришёл. Рабочая куртка, медно-оранжевая, с карманами, в которых что-то звенело. Гефест хромал — или нет, просто сидел криво. Гефест поднял глаза. Посмотрел на Зевса. Потом на стол. Потом на свои руки.

— Я кузнец, — сказал Гефест. — Я делаю то, чем вы играете.

Все засмеялись, кроме Афины. Она посмотрела на Гефеста — долго, внимательно, как смотрят на того, кто сказал что-то, что не должен был говорить.

Гефест отвёл взгляд и тут уронил ключ.

Ключ выскользнул из кармана или Гефест его уронил, или ключ решил выпасть сам. Ключ катился по столу, от Гефеста к центру, от центра к краю. Ключ был маленький, медный, с бородкой, которая была сложной, как бывают сложными ключи от дверей, которые не должны открываться.

Все посмотрели на ключ.

— Ой, — сказал Гефест. — Извините.

Он нагнулся, поднял ключ, сунул обратно в карман. Но ключ или другой ключ, такой же — остался на столе. Лежал и поблёскивал.

Никто не спросил, чей это ключ и для чего этот ключ. Все сделали вид, что не заметили. Все, кроме Афины. Она смотрела на ключ — пристально и внимательно. Потом перевела взгляд на Гефеста, а тот не смотрел.

— Хорошо надо обдумать, — сказал Зевс. — Совет окончен.

Все встали.

Зевс ушёл первым — в золотой свет, который лился сверху. Афина ушла второй — в серебряный, который был чуть тусклее. Плутон ушёл третьим — в чёрный, с медным отливом. Арес ушёл — в красный, который был слишком ярким для утра. Афродита ушла — в розовый, с трещинами. Гермес ушёл — исчез, как исчезают те, кто торопится. Дионис ушёл — медленно, как уходят те, кто не хочет уходить, но должен. Мойры ушли — вместе, с нитями, с вязанием, с линейкой, с ножницами.

Гефест остался последним.

Гефест поднял ключ — тот, что остался на столе. Сунул в карман. Посмотрел вниз — через край крыши, во двор, где маленький человек в синей куртке ехал на новом велосипеде с деревянными ручками.

— Катись, курьер, — сказал Гефест. — Катись по своим делам.

И исчез, крыша оказалась пуста.

Только ветер играл с царапинами на столе, свет лился сверху — и не грел, но освещал. Только где-то внизу — во дворе, среди мусорных баков и лавочки, — маленький человек в синей куртке ехал на велосипеде и не знал, что за ним следят восемь богов.

И что один из этих богов только что сказал: «Катись».

Этот бог: хромал, уронил ключ, был для того, кто не знал, что он для него, пока что.

ГЛАВА 3. «ЦЕЛЬ»

Спортивная площадка у школы 47 являлась тем местом, где детство заканчивалось не постепенно, а рывком, как обрывается нить, когда её слишком сильно тянут. Баскетбольное кольцо висело на ржавой скобе и наклонялось вправо, будто устало держать себя и хотело, наконец, упасть и отдохнуть. Асфальт в трещинах, и из этих трещин росла упрямая трава, как растут все вещи, которым не положено расти.

Марк подъехал на своем новом велосипеде — том самом, с деревянными ручками и корзиной из лозы, — и остановился, потому что дорогу ему преградил странный заказ, три протеиновых коктейля в термосумке для пятнадцатилетнего школьника по имени Артём, который, судя по комментарию в приложении, «качался и не любил, когда опаздывали».

Марк не любил, когда опаздывали, тоже, но сегодня у него были причины опоздать поважнее, но причина стояла посреди площадки и дралась.

Дрались двое. Оба — пятнадцати лет, оба — в красных спортивных куртках, как будто они специально договорились одеться в цвет, который лучше всего смотрится на фоне крови. Один был повыше, с прыщом на подбородке, который делал его похожим на вулкан, вот-вот готовый извергнуться. Второй был покороче, но пошире, и в его кулаках было столько злости, что хватило бы на двоих.

Вокруг них стояла толпа. Толпа как толпа. Одни снимали на телефоны, другие кричали «Бей его!», третьи молча жевали чипсы и смотрели с тем выражением, с каким смотрят футбол. Учительницы не было. Она, видимо, была где-то в учительской и пила валерьянку, потому что другие причины отсутствовать на рабочем месте в два часа дня Марк придумать не мог.

Марк посмотрел на термосумку. Потом на дерущихся. Потом снова на термосумку.

«Не моё дело, — подумал Марк. — Доставлю коктейли и уеду».

Он уже собрался было объехать площадку стороной, когда высокий — тот, что с прыщом, — упал. Упал он красиво, как падают те, кто привык падать: сначала колени, потом руки, потом лицо. Лицо ударилось об асфальт с тем звуком, с каким ударяется об асфальт всё, что слишком долго летело и из носа — пошла кровь.

Не много, всего капля, две, три... Но Марк увидел и замер.

Потому что и над обоими дерущимися, над толпой, над всей площадкой — было что-то, не марево и не дым, а что-то другое. Красное, как закат, который сегодня почему-то был в два часа дня, хотя закаты в два часа дня не случаются, если только не случается что-то совсем неправильное и это красное что-то дышало.

Оно наливается с каждой каплей крови, как наливается бокал, который кто-то подставляет под тонкую струйку. Оно было, как запах, который можно увидеть, как крик, который можно потрогать и Марк понял — не головой, а чем-то другим, тем, что проснулось в нём после кошелька, после монеты, после велосипеда с деревянными ручками, — что это то же самое, что тень Плутона во дворе, только другое, гораздо голоднее.

— Эй! — сказал Марк.

Сам не ожидал, что скажет. Рот открылся — и слово вылетело, как вылетают слова, которые не успевают пройти через голову.

Толпа обернулась. Дерущиеся — тоже. Высокий — с кровью на подбородке. Низкий — с кулаками, которые ещё не решили, что делать дальше.

— Ты кто такой? — спросил низкий.

— Курьер, — сказал Марк. — И мне совсем некогда.

— Тогда иди отсюда, — сказал низкий. — Не твоё дело.

— Было бы не моё, — сказал Марк. — Я бы пошёл.

Он аккуратно бросил рюкзак на землю, чтобы коктейли не разбились и вошёл в круг. Вошёл так, как входят те, кто уже пожалел о том, что входит, но отступать поздно. Встал между парнями — спиной к низкому, лицом к высокому. Высокий смотрел на него с выражением, которое бывает у людей, когда они не понимают, что перед ними то ли герой, то ли идиот.

— Уйди, — сказал высокий. — А то и тебе щас достанется.

— Мне и так достаётся, — сказал Марк. — Каждый день. Велосипед вот украли. Коктейли ваши тают, клиент ругается, а вы ещё дерётесь.

— Ты чё, самый умный? — низкий за его спиной сжал кулак.

— Нет, — сказал Марк. — Я курьер. Самые умные в другом месте, а я просто прошу: разойдитесь, у него нос разбит у тебя — кулак ссажен, ничья парни!

Высокий посмотрел на низкого. Низкий посмотрел на высокого, что-то между ними произошло — невидимое для Марка, но видимое для того красного, что дышало над площадкой. Что-то, что было похоже на решение, но не в пользу мира.

Низкий замахнулся, но Марк даже не обернулся.

— Ударь меня, — сказал он. — И будешь объясняться с полицией у него уже кровь есть. Добавишь свою и будет два протокола. Тебе это надо?

Кулак замер. Марк чувствовал его за спиной — тёплым, злым, живым. Чувствовал, как от него пахнет потом и чипсами. Чувствовал, как низкий дышит так часто, как дышат те, кто вот-вот либо ударит, либо отступит.

И низкий отступил. Опустил кулак. Сделал шаг назад. Сплюнул в сторону, как сплёвывают те, кто хочет показать, что ему всё равно, хотя ему не всё равно.

— Ладно, — сказал низкий. — Пошли, Серёга.

Высокий — Серёга, значит, — поднялся. Вытер нос рукавом. Посмотрел на Марка — долго, с тем выражением, с каким смотрят на человека, который только что сделал что-то непонятное.

— Ты чего, — сказал Серёга. — Герой, что ли?

— Нет, — сказал Марк. — Просто курьер.

Толпа начала расходиться, кому-то стало скучно, кто-то испугался, а кто-то просто понял, что драки не будет, а без драки зрелище — не зрелище. Девочка с чипсами забрала пакет и ушла, не оглядываясь. Мальчик с телефоном перестал снимать и пошёл за ней.

Марк нагнулся, поднял рюкзак. Проверил — коктейли целы. Выдохнул. Руки дрожали — не от страха, а от того, что могло быть. От того, что он только что сделал, и не понимал — зачем.

И тут он почувствовал, но не ушами и не глазами, а чем-то, что было внутри и что до этого молчало. Почувствовал — что на него смотрят, не Серёга. Не тот низкий. Не толпа. Кто-то ещё, кто-то, кого нет на площадке. Тот, кто стоит — и смотрит.

Марк обернулся.

У забора — никого. Только ржавый гвоздь, который торчал из доски и блестел, как новый. Только ворона на верхушке забора, которая смотрела на Марка — пристально, как смотрят те, кто знает что-то, чего не знают другие. Только воздух — тяжёлый, как после грозы, хотя грозы не было. Только запах — костра или крови, а может того и другого сразу.

И тогда Марк услышал, не голос и не слова, а что-то, что было похоже на голос и на слова одновременно, — но приходило не из воздуха, а изнутри, из того места, где обычно живут мысли, которые не успевают сформироваться.

«Ты не должен был вмешиваться».

Марк замер.

«Теперь ты — цель».

Ворона на заборе каркает — один раз, громко, как каркают те, кто предупреждает. И улетает — не в сторону, не вверх, а куда-то, где её сразу же съедает небо.

А Марк стоит у забора, с рюкзаком на плече, с тремя протеиновыми коктейлями, которые тают в термосумке, и думает о том, что голос — если это был голос — звучал так, как звучит металл, когда его бьют другим металлом. Твёрдо, холодно и с удовольствием.

Он посмотрел на ржавый гвоздь, тот блестел. Посмотрел на небо. Оно было красным — в два часа дня, как и не положено.

Марк пошёл к велосипеду — медленно, как идут те, кто понял, что жизнь только что разделилась на «до» и «после», но ещё не знает, чем это ему грозит.