Пустота. Исповедь психопатки

Автора этой реплики всегда волнует исключительно его собственный внутренний мир. Он весь горит благородством, он переживал, он ночей не спал, он спасал заблудшую душу! А того, кому прямо сейчас ломают через колено хребет, почему-то эгоистично интересует сухой физический результат.

Но правила приличного общества требуют немедленно забыть про переломы и заняться хрупкой душевной организацией благодетеля. Не смей огрызаться, девочка! Человек же старался! Он же из лучших побуждений! И вот жертва, утирая кровь, уже обязана суетиться вокруг чужой самооценки, чтобы праведник в белом пальто, упаси боже, не заподозрил себя в скотстве.

Мне регулярно с кафедр и в комментариях читают лекции о том, какую колоссальную опасность представляют для социума особи с моим диагнозом. Логика линейная, как рельс: эмпатии нет — значит, нет жалости; нет жалости — значит, чужая боль не сработает стоп-краном. Тут вопросов ноль. Механика описана верно, я с ней не спорю.

Вопросы начинаются на втором шаге. Когда аудитория с просветленными лицами делает гениальный вывод: раз у «нормального» человека эмпатия в наличии — следовательно, рядом с ним тепло, безопасно и поют райские птицы.

Вот на этом месте я предпочитаю отойти на пару метров и внимательно посмотреть, что этот носитель тонкой душевной организации вытворяет на практике.

Картина открывается восхитительная. Один и тот же гражданин может захлебываться слезами над сбитым машиной щенком, нежно целовать своего первоклашку в макушку — и через полчаса с упоением травить в соцсетях оступившегося коллегу, желая его семье сдохнуть от рака. Может искренне собирать деньги на операцию больной соседке, и с плотоядным сладострастием смаковать позор женщины, которой муж изменил на глазах у всего подъезда.

События типовые. Способность чувствовать никуда не испарилась. Просто в первом случае перед ним сидит «свой, хороший», а во втором, особь, которую коллективный разум стаи назначил законной дичью.

Выключатель «он сам виноват» работает эффективнее любого рубильника.

Был живой человек из плоти и крови, которому прямо сейчас физически или морально хреново. Но стоит наклеить поверх него правильный ярлык: «мразь», «провокатор», «заслужил», «сам нарвался», и вся эта хваленая эмпатия выключается как по нажатию кнопки. Заслонка упала. Сострадать больше некому. Можно спокойно брать топор и под улюлюканье единомышленников разделывать тушу, продолжая искренне считать себя высокоморальным гражданином.

Особенно умиляет, когда собственные страдания в процессе казни палач выкатывает как смягчающее обстоятельство. «Мне самой было тяжело». «Я переживал». «Я плакала после этого всю ночь». Потрясающе. А человеку, которого вы унижали, били, контролировали или ломали, что с этой информацией делать? Утереть слезы и броситься перевязывать душевные раны экзекутору? Пожалеть бедняжку, которому пришлось так тяжело потрудиться ради твоего же исправления?

В моей собственной биографии предостаточно поступков, которые я не возьмусь обелять ни под каким соусом. Мне было любопытно. Включался спортивный азарт. Хотелось сломать чужое сопротивление, проверить прочность резьбы, забрать ресурс, выдавить капитуляцию. Я могу разложить эту анатомию поминутно. Но я хотя бы не требую от подопытного, чтобы он после вскрытия аплодировал моему хирургическому мастерству.

Именно поэтому меня разбирает смех от двойных стандартов морали.

Когда я продавливаю человека под свои задачи, общество брезгливо кривится: «холодный эгоизм! Психопатический контроль!». Когда то же самое с тем же нажимом проделывает любящий родственник - это объявляется священной заботой. Я беру свое, потому что мне так удобно. Он ломает чужую волю, потому что «знает, как будет лучше».

Результат идентичен до миллиметра: второй человек сидит в углу со сломанными планами и задыхается от навязанного сценария. Только у меня на рукаве грязь, а у семейного благодетеля пальто сияет первозданной белизной.

«Для твоего же блага» вообще не требует никакого диагноза. Достаточно уверенности, что ты лучше другого понимаешь, как ему следует жить. И начинаться все может настолько мило, что придраться вроде бы не к чему.

Живет себе человек. Работает на скромной должности, звёзд с неба не хватает, получает средние деньги. Зато график свободный, начальник не орет, вечером остается время на книги, прогулки или сборку моделей самолетов. Ему так нормально. Ему хватает. И тут на горизонте материализуется деятельный родственник с горящими глазами.

Он уже поговорил с нужными людьми! Подключил старые связи! Договорился о собеседовании в крупном холдинге! Да, придется пахать по двенадцать часов, забыть про выходные и полтора часа трястись в метро в один конец, зато какой статус! Какие перспективы!

Человек мнется и выдавливает: «Слушай, спасибо, но мне это не нужно. Мне и здесь хорошо».

И вот тут из благодетеля с грохотом вываливается истинная суть его «помощи».

Пока подопытный существовал в его фантазиях, он был покладистым, благодарным и восторженным. А реальный живой человек почему-то вздумал упираться рогом!

И в гостиной мгновенно падает температура: «ты просто боишься ответственности! Ленивый трутень! Зарываешь потенциал в землю! Тебе добра желают, ради тебя расшиблись в лепешку, а ты ноги вытираешь об чужие старания!».

Признать простой факт: «я не спросил, чего он хочет, и впустую сжег ресурсы», для такого праведника равносильно самоубийству. Куда проще объявить спасенного неблагодарным дебилом.

С личной жизнью эта благотворительность приобретает характер стихийного бедствия.

Обязательно найдется сердобольная тетушка или замужняя подруга, которая «нашла для тебя идеального мужчину». Не в формате: «слушай, есть парень, если хочешь познакомлю». Нет, этот вариант для слабаков. На амбразуру идут с козырей: «я уже показала ему твои фотки! Вы созданы друг для друга! Завтра в восемь в ресторане, столик заказан, попробуй только не прийти!».

Ты еще рта открыть не успела, а право на собственный вечер уже потеряла. Потому что для тебя старались. За тебя хлопотали.

Меня вообще забавляет, как быстро добровольные чужие усилия превращаются в мою задолженность. Я услугу не заказывала, условий не обсуждала, иногда вообще не знала, что где-то в этот момент активно улучшают мою жизнь. Но счет уже выставлен. Оплата принимается временем, благодарностью, послушанием и желательно правильным выражением лица.

Со мной в таких раскладах у энтузиастов случается тяжелый системный сбой. Плагин «вечной собачьей благодарности» у меня в системе отсутствует от слова совсем. Я могу зафиксировать факт полезного действия, сказать сухое спасибо и при случае вернуть равноценную услугу, если мне это выгодно. Но покупать навязанный хлам ради того, чтобы потешить чужое эго, это уже сделка для клинических идиотов.

Более того: если гражданин с настойчивостью паровоза пытается облагодетельствовать меня против моей воли, я вполне способна принять подгон, использовать его в своих интересах, а благодетеля при первой же попытке выставить счет хладнокровно послать по известному адресу.

Свинство? С точки зрения светской этики общества нормальных - да, безусловное. Зато отрезвляет моментально.

Фраза «я же для тебя столько сделал!» для меня юридической силы не имеет. Ты хотел решить мою проблему или купить себе контрольный пакет акций моей жизни? Если без моего рабского послушания твой благородный жест внезапно превращается в тыкву, значит, никакой благотворительностью здесь и не пахло. Обычный коммерческий подкуп. Просто деньги фальшивые.

Я не собираюсь обесценивать нормальную человеческую помощь и объявлять любое добро скрытым эгоизмом. Это было бы слишком дешевым трюком: помог, значит эгоист, а не помог - сволочь, Ксения всегда в белом. Скучная схема.

Мне куда интереснее анатомия сцены, когда помощь уже завершилась. Проблема закрыта, человек выкарабкался из ямы, пожал руку и пошел своей дорогой. Не упал в ноги. Не советуется по каждому чиху. Не стал верным оруженосцем. И у благодетеля неожиданно вытягивается лицо.

«Да если бы не я, ты бы под забором сдох!». Прекрасно. Не сдох. Задача выполнена? Или контракт предполагал пожизненный оброк?

Удовольствие от собственной незаменимости я понимаю отлично. Это чистый кайф контроля: пока человек беспомощен, ты — его бог. Он заглядывает тебе в рот, он от тебя зависит. Слово «влияние» сюда подходит идеально. Именно поэтому меня всегда настораживают люди, которые обожают спасать слабых, но начинают скрипеть зубами, стоит слабому встать на ноги и заявить собственную волю. Им был нужен не результат. Им была нужна чужая зависимость.

Как-то раз в сети я сцепилась в споре с образцовым моралистом. Гражданин позиционировал себя почти святым: эмпатия через край, мимо чужой боли пройти органически не способен. Если зимой на улице замерзает пьяный, то он непременно поднимет, поможет, скорую вызовет, отвезет в тепло, потому что «мы же люди, иначе нельзя!».

А еще через пару реплик выяснилась крошечная деталь: сотрудникам полиции, военным и судьям эта безграничная благодать не положена. Их он ненавидит лютой классовой ненавистью. Пусть подыхают в сугробе, им помогать, по его мнению - смертный грех.

Я начала аккуратно подсовывать ему варианты поинтереснее: допустим, на тротуаре истекает кровью человек в форме. Он только что спас ребенка от педофила, но получил ножом в бок. Дома его ждут жена и дети. Пройдешь мимо?

— Пройду, — не моргнув глазом отчеканил праведник. — Сам такую работу выбрал.

Меня в этом цирке зацепил вовсе не отказ спасать раненого. Я сама сортирую людей на своих и чужих, полезных, опасных и прочих, мне неинтересных, и строить из себя мать Терезу даже и не собираюсь.

Меня восхитило слово «каждому». Минуту назад гражданин бил себя пяткой в грудь, доказывая, что физически не может оставить живое существо умирать на морозе. Но стоило накинуть на воображаемое тело полицейскую форму, и вселенский гуманизм моментально сдулся до нуля.

Так и скажи прямо: «помогу только тем, чьи взгляды мне нравятся. Тем, кого одобряет моя стая». Это честная, понятная позиция. Только белое пальто после такого признания придется сдать в утиль, а расставаться с ним ох как не хочется.

Правда, в том давнем споре я и сама умудрилась виртуозно сесть в лужу. Мне так отчаянно хотелось размазать оппонента по стенке и доказать абсолютную фальшь его добродетели, что я выкатила встречный контрпример. Мол, подобрал ты зимой пьяного маргинала, отогрел, спас от переохлаждения, отправил на такси домой. А он пришел на кухню и по пьяной лавочке зарезал жену и семилетнего сына. А ребенок, между прочим, мог бы вырасти гениальным ученым и изобрести лекарство от рака! Если бы ты, сердобольный дурак, не полез со своим милосердием - агрессор тихо замерз бы в канаве, а две невинные жизни уцелели бы. Типа, может у него судьба была умереть в тот день, а ты грубо вмешался и нарушил промысел божий.

Шедевр драматургии! Занавес, аплодисменты зала. А потом я перечитала собственный пассаж и брезгливо поморщилась.

Какая восхитительная демагогия. Откуда я выкопала забитую жену? Где взяла будущего гения с Нобелевской премией? Мне позарез потребовался кровавый маньяк, чтобы разбить чужой аргумент и мой гениальный мозг моментально состряпал из воздуха целый блокбастер со спецэффектами. Я самолично расписала всем участникам судьбы на двадцать лет вперед, а потом на голубом глазу обвинила собеседника в том, что он возомнил себя вершителем судеб!

Спасенный мужик с тем же успехом мог наутро протрезветь, испугаться инфаркта и завязать с водкой навсегда. Мог оказаться одиноким слесарем без семьи. Мог просто попасть в больницу с пневмонией. Вариантов миллион. Но они не помогали мне победить в споре, поэтому были вынесены за скобки.

Мне было мало честно сказать: «я бы прошла мимо, потому что мне плевать на пьяное тело в сугробе». Мне захотелось сделать собственное равнодушие мудрым. Стратегическим! Почти спасительным для мировой цивилизации! Посмотрите: сентиментальный обыватель спасает потенциального убийцу, а дальновидная Ксения бережет жизни будущих гениев через естественный отбор.

Убогая попытка натянуть на себя ровно то же самое белое пальто, только покрашенное в радикально черный цвет.

Аргумент был дрянь. Честного безразличия мне вполне хватает и без сопливых сказок о ненаписанных симфониях. Но признавать собственное шулерство всегда неприятно. Особенно когда привыкла считать свой рассудок хирургически точным скальпелем.

Да и разницу в масштабе полезно видеть трезво: человек, которому сватают ненужного жениха, способен открыть рот и послать сваху к черту. А бесчувственное тело на тридцатиградусном морозе сказать «нет» физически не в состоянии. И его молчание - это не осознанный выбор умереть.

Если я берусь препарировать чужие манипуляции, свои собственные передергивания тоже приходится ловить за руку. Иначе мой «холодный анализ» моментально выродится в банальное высокомерное брюзжание.

Еще лучше белое пальто сидит на гражданах, когда речь заходит не о помощи, а о «священном возмездии». Здесь даже руками двигать не надо. Сиди на диване, листай ленту и лови эндорфины от того, как Вселенная размазывает неприятного тебе персонажа. Муж бросил с тремя детьми? Допрыгалась, стерва! Бизнес прогорел? Карма настигла ворюгу! Попал под сокращение? Бумеранг вернулся за прошлые грехи!

Чужая катастрофа превращается в бесплатный билет на аттракцион собственной непогрешимости: у меня в жизни может быть полная разруха, долги и бардак, но не вздумайте даже сравнивать, я-то человек хороший! А вот его высшие силы приложили мордой об асфальт. Справедливость торжествует!

Слово «бумеранг», абсолютный шедевр бытового лицемерия. Оно позволяет с упоением жрать чужую боль, причмокивая от удовольствия, и при этом сохранять статус святого праведника. Это не я злорадствую, боже упаси! Это космический баланс восстановился! Законы мироздания сработали!

Хотя законам мироздания, насколько мне известно из курса физики, глубоко плевать и на измены в Бирюлево, и на обиды в комментариях. Гравитация одинаково эффективно роняет кирпич на голову и праведнику, и мерзавцу.

Мне чувство мести знакомо отлично. Если мне наступили на ногу, я хочу наступить в ответ, желательно кованым сапогом и с переломом фаланг. Никаких белых перчаток. Но зачем заворачивать обычную человеческую злость в золотую фольгу «божественного промысла»?

Испортил мне человек проект? Возместил ущерб с процентами, инцидент исчерпан. Если же мне после выплаты всей сметы до зуда в кулаках хочется, чтобы он еще полгода ползал на брюхе, терял контракты и вымаливал прощение — это уже не про восстановление баланса. Это про мой личный садистский азарт.

И вот здесь граница между «психопаткой» и «нормальным человеком» снова становится до неприличия размытой.

Я хочу сломать противника и заставить его признать поражение - ужас, социопатия, бесчеловечность! Благочестивый гражданин мечтает, чтобы его обидчик остался без работы, сгнил в нищете, заболел раком и потерял семью - о, это святой гнев! Он же пострадавшая сторона, ему можно!

У боли внезапно появляется «правильный» и «неправильный» сорт. В какой именно момент защита собственных границ мутирует в сладострастное добивание лежачего ногами, публика обычно предпочитает не замечать. Пока ущерб закрывается - вопросов нет. Но дальше у стаи просыпается волчий аппетит: «а он плакал? А на колени встал? А жена ушла? А с работы выгнали с позором? Мало! Давай еще подробностей!».

Человек бьет себя в грудь: я борюсь за справедливость! Возможно, на старте он действительно боролся за нее. Но в точке, где восстановление порядка сменяется упоением от чужой агонии, белое пальто начинает отчетливо смердеть тухлятиной.

Раньше в телеграмных баталиях я любила бросаться вот таким парадоксом: мол, настоящими садистами могут быть только эмпаты. Потому что для ювелирного удара по болевой точке нужно физически чувствовать, где у человека живое мясо.

Формулировка звучала броско. Идеально подходила, чтобы развернуть оружие противника против него самого: гордитесь своей эмпатией? Прекрасно, из вас получаются великолепные палачи!

Только на поверку этот тезис оказался такой же дешевкой. Мне совершенно не требуется пропускать чужой ужас через собственное сердце, чтобы видеть, на каком слове у собеседника белеют губы, где сбивается дыхание и какая тема заставляет его в панике сдавать позиции. Механика вскрывается глазами. Эмпатия для этого не нужна. Достаточно хорошей оптики и опыта препарирования.

Поэтому доказывать, что способность сопереживать автоматически превращает человека в изощренного мучителя, глупо. Но вот обратную сторону медали защитники человечности замалчивают наглухо: знание о чужой боли само по себе не содержит приказа ее прекратить.

Можно увидеть, что человеку плохо — и разжать кулак. А можно увидеть ту же агонию — и с удовлетворением подумать: «отлично. Наконец-то дошло. Добавим еще десяток градусов».

Родители в традиционных семьях эту вивисекцию практикуют веками: ребенок захлебывается слезами, значит, ремень действует. Дрожит от ужаса, значит, запомнит урок. Забился под кровать и молчит - слава богу, воспитали человека!

Чужая боль становится главным доказательством эффективности дрессировки. И вся эта пыточная практика сверху полируется железобетонным: «вырастешь, спасибо скажешь!».

Меня в Пензе избивали и ломали об колено именно по этому прейскуранту. Мать не объявляла себя инфернальным злом из голливудского триллера. Она меня видите ли воспитывала. За тройку, за четверку, за разбитую чашку, за неправильный, по ее мнению, взгляд. А ночи в подвале подавались как спасительная прививка от детдомовских ужасов: сиди во тьме и благодари судьбу, что легко отделалась.

Я не знаю, что творилось в ее проспиртованной голове. И знать не хочу. Если взрослый видит, что ребенку страшно до обморока, и все равно продолжает бить, потому что «иначе дурь не выбьешь», мне абсолютно плевать, кем он себя считает в этот момент: строгим родителем или спасителем рода человеческого. Результат зафиксирован на моей шкуре. Да так, что до сих пор, в двадцать лет, я могу загорать только в закрытом купальнике, чтобы не пугать окружающих.

Есть и еще один проверенный способ сохранить белизну морального гардероба: устроить тщательный аудит пострадавшему.

Особенно ярко это цветет там, где благочестивое собрание на словах категорически осуждает насилие, но через три минуты плавненько переключается на допрос жертвы.

«А юбка какой длины была? А в бокале что налито? А зачем она вообще к нему в машину села в два часа ночи? Почему сразу не выскочила? Сама же дала повод!». В общем кругом виновата.

Каждый уточняющий вопрос задается вроде бы ради установления истины. Но на деле из насильника методично выкачивают вину, щедрыми кусками перевешивая ее на пострадавшую сторону. Удивительная эквилибристика: допустим, человек напился в стельку, вел себя легкомысленно, полез в темную подворотню и проявил сказочную глупость. Какое именно из этих действий выдает первому встречному лицензию на грабеж или насилие?

Глупость жертвы не превращает преступника в невинную жертву обстоятельств. Но обывателю признать это невыносимо страшно. Если согласиться с тем, что беда может случиться с любым нормальным человеком просто потому, что рядом материализовалась агрессивная мразь, то мир вокруг становится хаотичным и смертельно опасным. Почва плывет под ногами.

А вот если жертва «сама нарушила правила», то у зрителя моментально отрастает спасительная броня: «я-то умная! Я коротких юбок не ношу, по ночам не гуляю, с подозрительными типами не пью. Значит, со мной этого никогда не произойдет!».

Чужое насилие обесценивают не от врожденной злобы. Его препарируют ради покупки копеечной страховки для собственной трусливой психики.

И если пострадавший вдруг оказывается идеологически неприятным - жалость испаряется со скоростью пузырьков в бокале шампанского. Не так голосовал, не ту музыку слушал, не те посты репостил. Ну тогда все ясно. Сам нарвался. Тот самый человек в форме из моего диалога, только декорации меняются.

Тут внимательный читатель имеет полное право поймать меня за руку: «погоди, Ксения! Ты же только что виртуозно проделала ровно то же самое! Взяла навязчивую помощь и заклеймила ее контролем. Взяла жажду справедливости и обозвала садизмом. С такой оптикой любой добрый поступок можно смешать с навозом за две минуты!».

Справедливое замечание. На примере замерзающего в сугробе я сама отлично показала, как легко вывернуть наизнанку любую человечность. Реальная помощь от моих разоблачений не перестает быть помощью. Если на обледенелом тротуаре лежит человек без сознания, один вызовет скорую, а второй поправит капюшон и спокойненько протопает мимо. Можно часами глумиться над первым: мол, он просто кормит свое тщеславие, копит социальные баллы и поправляет белое пальто. Но для замерзающего разница между ними - это граница между моргом и реанимацией.

И этот расклад мне, положа руку на сердце, категорически не выгоден.

В нем моя хваленая кристальная честность не дает ни грамма преимущества. Я могу виртуозно понимать устройство собственных шестеренок и честно отчеканить: «мне плевать, я иду пить кофе». А спаситель может путаться в соплях, мнить себя посланником небес, упиваться собственной святостью, но при этом реально спасти чью-то жизнь.

Факт останется фактом. Его кривое, насквозь фальшивое благородство сработало на пользу. Мое честное равнодушие не согрело никого.

Но и обратная индульгенция не работает. Тот факт, что ты однажды спас человека из сугроба, не дает тебе права завтра ломать через колено близких под лозунгом «я же лучше знаю!». Доброе дело не работает как несгораемый депозит, с которого можно годами списывать проценты на хамство и контроль.

Мне меньше всего хочется, чтобы в финале этой главы из-за кулис выкатили фанерную декорацию: «Ксения на самом деле добрая, просто глубоко раненая девочка, которая срывает маски с лицемеров во имя высшей справедливости».

Тошнотворный финал. Заберите сценарий обратно в ТЮЗ. Я препарирую чужие белые пальто не от великой любви к правде. Мне просто до колик нравится находить системные сбои там, где человек свято убежден в своей абсолютной непогрешимости. Это азарт. Возможность ткнуть скальпелем прямо в слепую зону. И на этом пути я сама с легкостью натягиваю точно такое же белое пальто, только черного цвета. «Все вокруг трусливые лицемеры, одна я гордо режу правду-матку без наркоза ради чистоты эксперимента!».

Еще пара шагов по этой скользкой дорожке, и я сама начну оправдывать собственное насилие благими намерениями: «тебе больно от моих слов? Зато честно! Зато в следующий раз умнее будешь! Я же тебя закаляю!».

Узнаваемый мотивчик, правда? Только в собственном исполнении он почему-то кажется верхом рациональности. Поэтому фраза: «я хотя бы не вру себе» сама по себе не делает меня лучше других. Это просто констатация факта. Медалей за нее на складе не выдают. И чужое «я хотел как лучше» не отменяет чужих синяков ровно так же, как моя «честность» не превращает подлость в подвиг.

Но вопрос к владельцам белых пальто у меня остается прежним. Если вы искренне пришли помочь, то почему чужой отказ вызывает у вас такую глухую ярость? Если вы жаждете справедливости, зачем вам непременно нужно видеть обидчика ползающим на коленях? Если вы так гордитесь своей эмпатией, почему она мгновенно испаряется без следа, стоит объекту надеть не ту форму или выйти за рамки одобренного списка?

Мне не нужны красивые, заученные формулировки. Меня интересует конкретная секунда: когда живой человек напротив наотрез отказывается плясать под вашу благородную дудку. Не хочет жениться на рекомендованном кандидате. Не хочет менять работу. Не благодарит за навязанную заботу, о которой он даже и не думал просить. Хочет жить своей, неудобной для вас жизнью.

Что вы сделаете в эту секунду? Оставите его в покое, или нажмете на газ до упора, свято веря, что имеете право ломать чужие кости исключительно ради его же блага? Особенно если в ваших руках прямо сейчас лежит кошелек, физическая сила, статус, возраст или обычный железный ключ.

У моей матери ключ был. Она могла повернуть его в замке в любую секунду. И не поворачивала, потому что была свято уверена, что темнота подвала идет мне на пользу.

Для второклассницы Ксюши разницы между ее садизмом и ее «заботой» не существовало вовсе.

Дверь все равно оставалась запертой снаружи.

Глава 16. Цифровой комбикорм и религия потребления

У меня забита гардеробная.

Дорогие брендовые шмотки, украшения из белого золота, дизайнерские сумки, пара десятков пар обуви на каблуках — всё то, ради чего среднестатистическая столичная барышня готова продать душу первому попавшемуся черту. А хожу я девяносто процентов времени в потертых черных джинсах, объемном худи и разношенных кроссовках. Некоторые платья до сих пор висят в полиэтиленовых чехлах с магазинными бирками.