Пустота. Исповедь психопатки

Но стоит на просто заявить: «мне и так отлично, мужчина мне даром не сдался» и у аудитории начинается системный сбой.

Как это так, отлично? Одной? Без надежного плеча? Да ты просто не встретила того самого! Боишься близости! Травмирована! Слишком независимая, гордыня до добра не доведет, часики-то тикают, оглянуться не успеешь — стакан воды на смертном одре подать некому будет!

Потрясающая скорость: за три минуты малознакомые граждане успевают поставить диагноз, нарисовать трагическую картину моих похорон и выписать рецепт на немедленное сожительство с первым встречным. Я даже чай допить не успела.

Саму идею о том, что наличие мужчины рядом служит главным валидатором моей человеческой полноценности, я считаю физиологически оскорбительной. Сексизм в чистом виде.

Я умею зарабатывать, сама принимаю решения, покупаю квартиры, сажусь за руль, лечу на другой конец планеты и занимаюсь тем, от чего у меня загораются глаза. Но окончательно «взрослой» и «состоявшейся» в глазах общества меня назначат только тогда, когда рядом нарисуется особь мужского пола. Желательно окольцованная, чтобы документ с гербовой печатью лежал в тумбочке и закрывал любые вопросы.

Причем потребительские свойства самого мужчины комиссию волнуют в последнюю очередь. Пьет? Ну, все мужики выпивают. Сложный характер? Надо быть мудрее, женщина обязана сглаживать углы. Пальцем о палец дома не ударит, а носки до корзины с бельем не долетают по законам баллистики? Зато не гуляет! Скандалите через день до битой посуды? Семья — это великий труд, надо работать над отношениями!

Главное — норматив сдан. Мужчина в наличии, графа заполнена. Что конкретно я выиграла в этой лотерее, кроме круглосуточного бытового геморроя, протокол дипломатично умалчивает.

Брак вообще продают оптом, в комплекте с готовой глянцевой биографией.

Встретились, поймали искру, расписались, родили — и дальше по умолчанию наступает то самое «долго и счастливо». Сказки невероятно предусмотрительно захлопываются на пышной свадьбе. Ни один сказочник в здравом уме не станет описывать, кто на следующее утро отдраивал кастрюли после царского банкета и почему прекрасный принц считает, что чайная кружка сама телепортируется с прикроватной тумбочки в раковину.

С наступлением весны в городе стартует форменная эпидемия свадебного психоза. Хотя, если включить трезвую иронию, хорошую вещь «браком» вряд ли бы назвали.

Люди с маниакальным упорством спускают годовые бюджеты, влезают в кредиты и сжигают тонны нервных клеток ради одного-единственного показательного дня. Белое платье за сотни тысяч, которое через двенадцать часов навсегда ляжет мертвым грузом в чехол. Охапки цветов, обреченных завянуть к утру. Ресторан, декораторы, ведущий с плоскими конкурсами и толпы дальних родственников, большую половину из которых молодожены в обычной жизни предпочли бы не встречать даже на одном гектаре.

Будущие супруги могут два месяца с пеной у рта спорить об оттенке атласных салфеток под приборы, но ни разу за все время не обсудить, как они собираются вести бюджет, что делать с ипотекой, если кто-то потеряет работу, и умеет ли жених пожарить себе яичницу без вызова МЧС. Салфетки, ясное дело, важнее. Салфетки останутся на фотографиях в соцсетях.

Я вполне способна понять желание устроить красивую вечеринку. Хочется праздника, белого платья, музыки и поздравлений — ради бога, гуляйте, ваши деньги.

Мне непонятно другое: с какого перепугу удачно организованный кейтеринг считается гарантией счастливой совместной жизни? Вы успешно справились с координацией банкета на восемьдесят персон. Браво. Только жить вам предстоит не с декорациями и не с фотографом, который выставляет правильный свет. Жить придется с реальным человеком, когда музыка смолкнет и кончатся деньги.

И вот там моментально выясняется, что расписывались люди совершенно за разные вещи.

Один женился на конкретной женщине, которую хотел видеть рядом. Второй женился на абстрактном институте Семьи с большой буквы и заранее держал в кармане расписание, кто и что в этой казарме обязан делать. Третий просто устал отбиваться от бесконечных расспросов родни. Четвертая панически испугалась, что часики дотикают и поезд уйдет. А на церемонии все четверо с одинаково просветленными лицами бубнили заученные фразы про неземную любовь.

В старых черновиках я безапелляционно клеймила брак узаконенной формой рабства.

Формулировка звучит хлестко: кольцо на палец нацепили, границы столбами обозначили, вход посторонним строго воспрещен. Штамп в паспорте многие граждане на полном серьезе воспринимают как свидетельство о государственной регистрации права собственности. Был автономный, дееспособный субъект — а стал «мой». И из этого «мой» с пугающей легкостью вырастает железобетонное: «я имею право».

С кем ты переписываешься? Почему задержалась на работе на сорок минут? Кто этот парень в комментариях? Покажи переписку. Отчитайся за каждую потраченную тысячу.

Сам по себе ЗАГС, конечно, ничьи пальцы в чужие смартфоны не заталкивает. Бюрократический бланк в наглом абьюзе не виноват. Для тотального контроля нужны двое: агрессор с твердой уверенностью в своей безнаказанности и партнер, сдавший периметр. Просто после штампа эта паранойя получает удобное прикрытие: «Мы же семья! У нас не должно быть секретов!».

Мне дико любопытно: в какой именно точке возникает эта иллюзия безграничной юрисдикции? Вчера человек сам решал, куда пойти в пятницу, с кем пить кофе, как одеваться и на что спустить зарплату. Сегодня у него появился постоянный партнер — и внезапно базовые действия начинают требовать утверждения на семейном совете. Причем список ограничений на входе никто не оглашает. Он всплывает по факту нарушений: «Ты куда собралась? Замужние женщины так не одеваются! Ты теперь не одна, изволь согласовывать!».

Да, я в курсе, что я не одна. Но с какой стати из этого факта автоматически вытекает, что я перестала принадлежать самой себе?

Эту логическую дыру обычно спешно затыкают благостными лозунгами: «забота», «уважение», «чувство локтя». Иногда за ними действительно прячется элементарная вежливость. Но куда чаще под этой вывеской подают совсем другое блюдо: «Мне категорически не нравится твоя свобода, поэтому давай назовем ее предательством семейных ценностей».

Если бы я чисто гипотетически проектировала отношения для себя, меня бы первым делом интересовали предельно сухие, бухгалтерские вводные.

Сколько часов моего личного времени партнер заранее считает своей законной собственностью? Сколько вечеров в неделю я обязана проводить на совместном диване? Имею ли я безусловное право запереть дверь в кабинет, сесть за текст и не открывать рот до утра, не выслушивая причитаний о душевной черствости? Если наши планы вошли в клинч — по какому алгоритму решается, кто уступает?

Романтически настроенный читатель в этом месте наверняка скривится: «Боже, Ксюша, вы еще на свидание не сходили, а ты уже выясняешь план эвакуации!».

Именно. Выясняю. Потому что я категорически не нанималась подписывать договор мелким шрифтом вслепую, чтобы через полгода обнаружить себя на галерах с пожизненным сроком.

Я слишком дорожу своей автономией, чтобы ежедневно выдавать обязательный норматив ласкового внимания ради чужой хрупкой самооценки. Человеку может требоваться в разы больше тепла, разговоров и тактильности, чем я в состоянии генерировать на постоянной основе. И ему рядом со мной станет физически хреново. Это абсолютно честная фактура, которую необходимо положить на стол до первого поцелуя, а не после того, как я шесть месяцев добросовестно отыграю роль идеальной подруги и слягу с перегоревшими предохранителями.

Очаровать на старте я могу кого угодно. Мастерства хватит с запасом. Проблема начинается позже. Поддерживать этот глянцевый фасад дома, где хочется снять туфли, вытянуть ноги, выключить мимику и не слышать ни звука — пытка чистой воды. Дом для меня — это место, где кончается сцена. Если на моей собственной кухне от меня потребуют продолжения спектакля, зритель очень быстро вылетит в окно вместе с билетами.

Отношения вообще бывают двух типов: Великий парус или Великий якорь.

Метафора с парусом мне нравится. Парус не работает сам по себе: его нужно ставить, ловить ветер, штопать прорехи, менять канаты. Это труд. Но он толкает судно вперед. Якорь тоже вещь полезная — если кораблю нужно переждать шторм на надежной стоянке. Катастрофа начинается тогда, когда человек цепляет тяжелое ржавое железо за корму, годами волочит его по илистому дну и искренне убеждает себя и соседей по каюте, что именно благодаря этой тяжести они так великолепно плывут.

Люди спускают лучшие годы жизни на поиск «идеальной половинки». Находят вполне симпатичную особь. Затем следующие пять лет остервенело обтесывают живого человека рубанком, пытаясь подогнать его под картинку из своей головы.

Потом разбивают лоб, спасая полученные обрубки: семейная терапия, психологические марафоны, книги про пять языков любви, бесконечные ночные разговоры на тему «куда ушла былая страсть». Устают. Разводятся. И с энтузиазмом каторжников заходят на второй круг: новый партнер, свежие надежды, те же грабли и очередная попытка натянуть несовместимый софт на старое железо.

Зато жизнь кипит! Всегда есть о ком тревожиться, кого ревновать, из-за кого не спать до четырех утра, кому варить кофе и на кого срывать злость после дурного дня в офисе. Контент генерируется бесперебойно. А если убрать партнера из уравнения — в квартире наступает оглушительная, мертвая тишина.

И вот здесь мне пора прекратить язвить и снять белое пальто.

Я сама знаю эту тишину наизусть. И боюсь ее не меньше вашего. Я прекрасно умею выдумывать себе сверхсложные проекты, лезть в рискованные авантюры, провоцировать драки и притягивать людей только ради того, чтобы разогнать серую муть под черепом. Моя охота за дофаминовыми искрами ни на грамм не благороднее чужого желания забить пустоту браком. Просто я не украшаю свои попытки спастись от скуки маршем Мендельсона.

Поэтому чужая потребность заткнуть дыру внутри другим человеком мне как раз понятна отлично.

Мне куда менее понятно, зачем делать из него справку о собственной полноценности. Если утром телефон не звякнул сообщением «доброе утро, солнце», качество твоего сна объективно ухудшилось? Или тебе просто позарез требуется подтверждение от внешнего сервера, что факт твоего пробуждения зафиксирован в системе? Если нет совместной фотографии на аватарке — чего именно не хватает: живого тепла или доказательства перед стаей, что тебя выбрали?

Представьте на секунду жесткий мысленный эксперимент: о вашем союзе никто и никогда не узнает. Соцсети удалены. Родители не увидят кольца. Подруги не лопнут от зависти. Коллеги не в курсе. Никаких лайков, никакого статуса. Остаетесь только вы двое в пустой бетонной коробке на ближайшие десять лет.

Этот конкретный человек — со всеми его соплями, занудством, привычками и запахом по утрам — вам все еще нужен?

Я не наивная дура и не жду, что читатели дружно прозреют, соберут чемоданы и разбегутся по одиночным кельям. Есть люди, которые искренне любят своего партнера, дорожат им и находят глубокий кайф в разделенном быте. Бывает. Я говорю о другом: когда человеку до смерти нужен не сам партнер, а заполненный слот рядом.

И в этот момент планка требований к кандидату начинает стремительно падать на уровень плинтуса.

То, что на первом свидании вызывало оторопь, объявляется «милой особенностью». Хамство маркируется «мужской решительностью». Инфантилизм списывается на «творческую натуру». Зато гражданин настроен серьезно!

Обожаю этот оборот: «настроен серьезно». Что это значит в переводе на русский язык? Он готов долго, методично и со звериной серьезностью делать ровно то, от чего вас уже сейчас тошнит?

Новый смартфон люди выбирают с дотошностью экспертов криминалистической лаборатории: замеряют емкость аккумулятора, читают отзывы о процессоре, сравнивают цветопередачу экрана. А спутника, с которым предстоит делить одну постель, бюджет и общих детей, берут по объявлению: «он за семейные ценности». По рукам, заверните, берем не глядя!

Я тоже могу соврать, что я «за ценности». Это ровным счетом ничего не сообщает о том, каково со мной находиться в одной комнате дольше трех часов.

Слово «семья» вообще потрясающий хамелеон. Каждый вкладывает в него свой набор детских травм и фантазий, но проговорить условия на берегу считается чуть ли не кощунством: «Ну мы же любим друг друга, все и так понятно!».

Черта с два вам понятно. Вы просто молча надеетесь, что партнер читает мысли на том же диалекте.

Она свято уверена, что оба строят карьеру и поровну делят кастрюли с пылесосом. Он на словах горячо поддерживает ее эмансипацию, но ужин на плите почему-то ждет строго к семи вечера. Его мама успевала — значит, и эта справится.

Она убеждена, что дети — вопрос далекого тридцатилетия. Он уверен, что после росписи у нее в организме сработает тумблер и проснется дремучий материнский инстинкт. Он планирует уезжать на выходные на рыбалку с друзьями. Она твердо знает, что женатые мужчины так себя не ведут.

А через два года оба сидят на кухне с перекошенными лицами и искренне вопят: «Ты же должна была понимать!».

С какой радости? Она на курсы телепатии не записывалась. Но неозвученные иллюзии моментально мутируют в тяжкие обвинения: раз не угадала мои скрытые ожидания — значит, не любишь.

Должность классической жены в традиционном понимании вызывает у меня стойкий рвотный рефлекс.

Картина маслом: оба отпахали восьмичасовой рабочий день в офисе. Оба приползают домой на полусогнутых. Но у мужа смена окончена — он заслужил диван, ленту новостей и отдых. А у жены включается вторая смена: чистка картошки, стирка, глажка, уроки с ребенком, проверка запасов бытовой химии. Абсолютно бесплатно. Во имя великой любви.

И стоит ей однажды забастовать и упасть рядом, как невидимый труд моментально выходит на свет божий. В воздухе повисает недоуменное: «А что у нас на ужин?».

Или коронный номер: «Я же помогаю жене по дому!».

Господи, какая щедрость. Медаль из фольги на грудь повесьте. Ты в этой квартире на правах постояльца гостиницы живешь? Твои рубашки, тарелки и унитаз находятся в чужой юрисдикции, а ты великодушно соглашаешься вынести ведро раз в три дня, ожидая оваций?

Еще один шедевр: «Ну ты бы просто попросила!».

То есть женщина обязана не только перестирать все белье, но и работать круглосуточным диспетчером: заметить, что кончился стиральный порошок, составить список покупок, спланировать меню, вовремя выдать взрослому половозрелому мужику четкую разнарядку и проконтролировать исполнение. А потом еще похвалить, чтобы у добытчика не упала мотивация.

Это и есть тот самый бытовой инвалидизм, который веками выдавали за священную мужскую природу. Мужик может руководить строительным холдингом или кодить сложнейшие нейросети, но вид стиральной машины вводит его в состояние священного первобытного паралича.

А потом мужья с искренним изумлением делятся на форумах: «Куда делась та веселая, сексуальная девочка? Почему жена вечно злая, дерганая и секса не хочет?». Загадка века, Шерлок Холмс нервно курит в сторонке.

У меня на бесплатное обслуживание взрослого человека нет ни времени, ни генетической предрасположенности. Клининг вызывается в два клика в приложении. Доставка привозит горячую еду за тридцать минут. Посудомоечная машина моет посуду в разы чище любого человека.

Если мужчина ищет себе спутницу жизни в надежде получить под одной крышей домработницу, кухарку, психотерапевта и безотказную наложницу по щелчку пальцев — он фатально ошибся адресом.

С финансовой стороной вопроса расклад еще жестче.

Рассуждать о гордой независимости и величии женской души чертовски легко, когда у тебя на счету лежит подушка безопасности, а за плечами — своя квартира. Когда денег нет, вся возвышенная философия мгновенно сводится к стоимости аренды однушки в Бирюлево и вопросу, чем кормить ребенка завтра утром.

Поэтому фраза: «Она терпит побои и измены, значит, ей самой это нравится» вызывает у меня лишь презрение к оратору.

Вы проверьте вводные данные. Куда ей идти? Кто ее поддержит? Есть ли у нее профессия, счет в банке, жилье? Человек, остающийся рядом с тираном исключительно потому, что на улице его ждет голодная смерть — не садомазохист. Он заложник.

Пресловутая «каменная стена» мне всегда казалась подозрительной именно конструкцией замка на входной двери.

Да, внутри сытно, тепло, сапоги новые купят, проблемы порешают. Прекрасно. А что произойдет в ту секунду, когда охраняемый объект решит заявить свою волю и выйти наружу?

Фраза: «Я тебя содержу» наделяет отдельных персонажей такой иллюзией абсолютной власти, словно они купили породистую кобылу на ярмарке. Раз я плачу за бензин — я решаю, куда мы едем, с кем ты здороваешься, какую длину юбки носишь и когда закрываешь рот.

Особенно умиляет выборочная традиционность нового образца.

Зарабатывать обязаны оба, потому что времена тяжелые и жизнь нынче дорогая. Но решать глобальные вопросы будет он — он же мужчина! А убирать лоток за котом и готовить ужин будет она — она же женщина! Восхитительная эквилибристика: обязанности нарезаны по европейскому стандарту пополам, а привилегии оставлены из патриархата девятнадцатого века.

Но и моя собственная декларация абсолютной независимости периодически дает сбой при столкновении с реальностью.

Если двое взрослых людей живут под одной крышей, они неизбежно вынуждены считаться с чужой физиологией и планами. Нельзя договориться о совместном бюджете, жилье и графике, а в четверг утром объявить: «Я свободная птица, никому ничего не должна, растворяюсь в тумане». Точнее, объявить-то можно. Только потом не стоит удивляться, что через неделю замок на двери сменили без твоего участия.

Я отлично знаю за собой этот дефект: я виртуозно умею обосновывать, почему никто не смеет ограничивать мою волю. А вот когда чужая воля встает поперек моих планов — градус толерантности мгновенно падает до нуля.

Так что пафосный союз двух абсолютно свободных титанов духа у меня пока отлично работает исключительно в теории. На практике второй человек почему-то тоже претендует на комфорт, и мои элегантные формулы начинают угрожающе трещать.

Еще один священный тотем института брака — продолжительность.

«Они прожили вместе пятьдесят лет! Золотая свадьба!». И зал заходится в благоговейном экстазе.

Господа, сама по себе цифра на календаре не сообщает нам ровным счетом ничего. Это могли быть полвека настоящей дружбы и тепла. А могли быть пятьдесят лет глухой ненависти, страха остаться без крыши над головой, пьяных скандалов и двух чужих людей, годами не разговаривавших на одной кухне.

По этой кривой логике лучшим рестораном в городе следует признать тот, из которого посетители дольше всего не могут выбраться наружу из-за сломанной дверной ручки.

Развод до сих пор клеймят позорным клеймом: «Не сохранили! Сломались! Эгоисты!». А мучительное досиживание совместного срока до крышки гроба автоматически объявляется подвигом.

И обратный идиотизм: если двое прожили душа в душу десять великолепных лет, а на одиннадцатый поняли, что их пути разошлись, и спокойно пожали друг другу руки — общество выносит вердикт: брак распался. Неудачники. Все было зря.

С чего вдруг зря? Десять счастливых лет аннулируются только потому, что никто из участников не соизволил вовремя лечь в могилу, обеспечив красивый финал «пока смерть не разлучит нас»?

Обещание «любить до гроба» легко давать в двадцать два года, когда в крови плещется гормональный шторм, а мир кажется простым и ясным. Откуда у человека берется настолько наглая уверенность в том, кем он станет и чего захочет через сорок лет, это уже какая-то загадка природы. Я иногда утром смотрюсь в зеркало и с трудом угадываю свои планы на вечер. А тут люди с легкостью подписывают вексель на вечность.

При всем при этом я не собираюсь делать вид, что хороших союзов двух особей противоположного пола не существует в природе.

Я прекрасно понимаю механику нормального взрослого партнерства. Когда двое реально усиливают друг друга. Сегодня один выгорел и тащит меньше, вот тогда второй молча подставляет плечо. А завтра роли легко могут поменяться. Быт налажен, роли распределены, причем без всяких истерик, то дом, это безопасная гавань, а не полигон для выяснения, кто в этой комнате главный патриарх.

Такой союз работает как мощнейший ускоритель. В нем нет мистики. Чистая синергия двух автономных людей, решивших идти по одной дороге. Если кому-то повезло построить именно такую крепость, то я искренне снимаю шляпу. Большая редкость на самом деле. Очень большая.

Только у меня в этой точке снова включается неисправный датчик.

Я могу в деталях спроектировать идеального партнера: умный, спокойный, не лезет в телефон, финансово автономен, уважает границы, дает пространство. Сказка!

А потом я задаю себе честный вопрос: сколько дней я выдержу внутри этого идеального санатория, прежде чем полезу на стену от скуки?

Ему будет спокойно и надежно. А мне станет тошно от того, что завтра предсказуемо на сто процентов. Партнер не виноват ни в едином грехе. Он безупречен. Но мой голодный зверь в клетке не питается диетическим супом стабильности. Ему подавай высокое напряжение.

И в этот дефект уже не получится ткнуть пальцем, обвинив патриархат или токсичную родню. Это исключительно моя внутренняя механика, ломающая даже самые разумные чертежи.

В концепции «долго и счастливо» меня бесит именно обещание готового автоматического рая.

Словно существует правильная последовательность кликов: надеть белое платье, принести ребенка из роддома, взять ипотеку — и счастье загрузится на жесткий диск само собой. А если вместо счастья на экране горит синий экран смерти — виновата, естественно, ты. Недостаточно вдохновляла мужа! Мало улыбалась! Плохо старалась! Работай над отношениями, женщина!

Я готова пахать, когда вижу прямую отдачу. Но пожизненная каторга ради поддержания нарисованного фасада благополучия — это чистейший лохотрон.

И самое опасное оружие в этой игре всегда упаковано в самую мягкую бумагу.

«Не ходи на эту работу. Не общайся с этой подругой. Не надевай это платье. Я же добра тебе желаю! Я же хочу, чтобы нам было лучше!».

Универсальная отмычка. Стоит человеку убедить самого себя и жертву, что насилие творится исключительно из великой любви и ради ее же блага — и границы чужой суверенной территории сносятся бульдозером под корень.

И вот этот фокус с чужим благом мне всегда был интересен больше всего. Потому что настоящая власть над человеком начинается не с удара кулаком по столу.

Она начинается со сладкого шепота: «Милая, я просто знаю, как для тебя будет лучше».

Глава 15. Белое пальто: благие намерения и жестокость добрых людей

После постов о пензенском детстве мне в личку пачками сыпались искренние вздохи: «Боже, Ксюша, как такое вообще возможно? Как родная мать может так обращаться с собственным ребенком?».

Меня в этих вопросах всегда неизменно восхищала святая детская наивность. Словно штамп о материнстве в паспорте обязан работать как встроенный в руку электромагнитный тормоз, отсекающий замах на первой секунде.

Не отсек. Более того — у моей матери под каждый удар шнуром от утюга или пинок табуреткой была подведена безупречная идеологическая база: всё исключительно для моей же пользы.

Отдельной строкой в этом педагогическом меню шла забота о моем светлом будущем. Мне с методичной регулярностью напоминали, какая чудовищная мясорубка ждет меня в детдоме. Там меня якобы гарантированно забили бы насмерть, разобрали на донорские органы или сгноили в одиночной камере без окон. На этом живописном фоне синяки от армейского ремня, ледяная вода на балконе и ночи в крысином подвале автоматически приобретали статус элитного швейцарского курорта.

Схема работала безупречно: человек, которого я до судорог боялась дома, одновременно назначал себя моим главным спасителем от внешнего апокалипсиса. А проверить альтернативную версию второклассница Ксюша не могла чисто технически. Ключи от входной двери и навесного замка лежали в ее кармане.

Верила ли мать сама в то, что несла? Понятия не имею. Доступа к ее нейронным связям мне никто не оформлял, а придумывать покойнице посмертные оправдания или лепить диагнозы ради красивой теории я не нанималась. Может, верила. Может, просто повторяла удобную мантру, позволявшую ей перед сном считать себя строгой воспитательницей, а не пьяной садисткой. Мне тогда было совершенно без разницы, с какой степенью искренности она запирала дверь. Дверь от материнской искренности обратно не открывалась.

Наверное, именно поэтому фраза «я же добра тебе желаю!» вызывает у меня рефлекторное желание пригнуться и нащупать в кармане что-нибудь тяжелое.