Пустота. Исповедь психопатки

С одной стороны, я прекрасно понимаю пользу дисциплины в классе. Несложно представить, что произойдет, если ее отменить. Если тридцать малолетних оболтусов одновременно начнут бродить по рядам, орать, играть в телефоны, игнорить учителя, то учебный процесс пойдет по одному известному месту. Превратится в базар на Казанском вокзале. Но обычная дисциплина в наших широтах с поразительной легкостью мутирует в феодальную уверенность - взрослому нельзя перечить в принципе. Никогда и ни при каких условиях. И тогда любой уточняющий вопрос автоматически приравнивается к государственному перевороту.

А ты разве вообще бунтуешь? Ты ведь просто подняла руку и спросила - а зачем мы это делаем? Но в ответ получаешь железобетонное: потому что я так сказала! Вопросы тут задаю я! И вообще учитель всегда прав!

Иногда это может быть просто хроническая усталость задолбанной тетки, которой дома осточертел муж-абьюзер и пара собственных спиногрызов. При этом в школе три смены дебилоидов за нищенскую ставку. А иногда за этими истеричными криками нет вообще ничего, кроме животного упоения властью: я здесь закон, закрой пасть.

И вот этот слом правил мне всегда был интереснее высокопарных речей о просвещении. Стоит взрослому почуять, что ребенок посмел усомниться в его непогрешимости, как физика с литературой мгновенно испаряются. Главной мировой катастрофой становится твой тон, дерзкий взгляд и сам факт того, что у подчиненного винтика обнаружился собственный речевой аппарат.

Право на ошибку в этой казарме тоже распределялось строго по табелю о рангах.

Если оплошал ученик — его с упоением препарируют перед строем, вывесят оценку на всеобщее обозрение и доходчиво объяснят аудитории, какой он непроходимый кретин. Если ошибся учитель, дальнейшее сильно зависит от того, насколько аккуратно ты сообщишь ему неприятную новость. Один спокойно исправится, и вопрос закончится. Другой заметит не собственную ошибку, а твою интонацию или недостаток уважения. Правильность ответа уже никого не волнует. Полезный навык, кстати. Потом появляются начальники, заказчики, преподаватели в университете и другие взрослые, которые очень ценят инициативу, пока она не касается их собственных решений. Можно прекрасно разбираться в задаче и отдельно учиться тому, как сообщить человеку, что он неправ, чтобы он не решил наказать тебя за неприятную информацию.

А за окном кабинета гудят одноклассники, которых тебе выдали оптом, по территориальному признаку. Вы не выбирали друг друга. Вас просто сгребли в охапку по прописке и объявили дружным коллективом. И внутри этого стада за пару месяцев прорастает собственная волчья иерархия: авторитеты, прихлебатели, шуты, козлы отпущения и негласные понятия, которых нет ни в одном школьном уставе.

После детдома эти законы джунглей были для меня привычной атмосферой и не вызывали ни малейшего удивления. Конечно. Я на собственной шкуре выучила, что парадный фасад заведения и реальная расстановка сил в коридорах, две абсолютно разные реальности. Учитель за столом может надувать щеки и мнить себя вершителем судеб, но реальную погоду на перемене делает двоечник с последней парты, которого педсовет считает безнадежным дебилом. И взрослые узнают о том, кто на самом деле держит класс за горло, последними — обычно когда дело уже пахнет детской комнатой полиции.

Поэтому благостные рассуждения о школьной «социализации» вызывают у меня саркастическую усмешку.

Если ребенок за десять лет научился прятать уязвимые места, спинным мозгом чуять приближение агрессора, не жаловаться старшим (потому что после жалобы во дворе забьют насмерть) и натягивать правильную маску перед завучем — да, он великолепно социализировался. Браво. Только звучит этот термин куда чище и благороднее тех волчьих повадок, которые в реальности пришлось вбить в подкорку.

Меня физически воротит от популярной мантры, когда любой пережитый ад задним числом объявляют бесценным университетом жизни. Терпел травлю? Зато закалил характер! Не мог рассчитывать на поддержку? Зато вырос самостоятельным волком-одиночкой! Мать колотила шнуром? Зато стала отличницей с золотой медалью!

Какая восхитительная логика: давайте благодарить палачей за то, что жертва научилась виртуозно уворачиваться от топора.

Да, полезный навык на руинах действительно иногда кристаллизуется. Я сама обязана своей сегодняшней выдержкой и наблюдательностью тому факту, что в детстве любая осечка стоила выбитых зубов. Но если человек выплыл из ледяного океана после кораблекрушения, это еще не повод объявлять катастрофу «Титаника» передовым курсом оздоровительного плавания.

И при всем этом я не собираюсь вставать в позу обиженной малолетки и кричать, что школа была абсолютно бесполезной помойкой. Это было бы дешевым враньем.

Я умею быстро читать, писать без ошибок, и профессионально препарировать тексты. С математикой у меня вообще дружба навек, а за сочинения я стабильно приносила пятерки. Возможно оттуда растут ноги моей внезапно возникшей страстью к писательству. А главное, именно там сформировалась способность часами сидеть над сложной, неподатливой, зубодробительной задачей, которую нельзя нахрапом решить за пять минут.

И вот как раз тут, в этом месте, моя прежняя, красивая и циничная теория дает ощутимую трещину.

В своих ранних текстах в телеграме, больше похожих на манифесты, я с апломбом всеведущей всезнайки утверждала, что школьные оценки - это такая специально придуманная штука, которая отражает исключительно степень дрессировки, лояльности и послушания Системе, не имея никакого отношения к реальному интеллекту. Формулировка звучит броско, хлестко, хоть сейчас ее вписывай на плакат анархистов. Вот только реальность на практике оказывается куда менее удобной.

Если решая математическую задачу, ты при расчетах случайно потеряла знак минус, то уравнение рассыплется в прах независимо от того, насколько ты свободомыслящая бунтарка с тонкой душевной организацией. Ошибка объективна. А если ответ безупречен, он не превращается в рабскую зубрежку только оттого, что занудная математичка осталась довольна.

Мне всегда было принципиально важно понимать, что именно сейчас проверяют: знание, память, способность рассуждать или умение не раздражать проверяющего. Проблема в том, что в одной оценке все это часто смешивается, а потом по цифре начинают судить о человеке целиком. Двойка автоматически транслируется как «ты дебил». Незакрытая четверть объявляется приговором: «Дворником будешь!». А дневник без троек служит неопровержимым доказательством того, что ребенок — умница, ангел и обязательно добьется невероятных высот.

Куда он пойдет и зачем, комиссия уточнить забыла. Школа вообще любит цифры, которые очень быстро начинают звучать как характеристики личности.

С отличниками расклад еще паскуднее.

Пока ты несешь одни пятерки, они перестают быть победой. Они превращаются в фоновую норму, в обязанность. Никто не хлопает в ладоши: «Молодец, Ксюша!». Так и должно быть. Зато случайная четверка мгновенно вызывает в учительской и дома всеобщий обморок: «Что произошло?! Ты скатилась! Ты распустилась! Раньше могла, а сейчас что?!».

Высокий результат дарует тебе сомнительную привилегию: отныне ты обязана воспроизводить его пожизненно. Вчерашний подвиг становится новым плинтусом, ниже которого падать запрещено под страхом расстрела. Все, что не «идеально» — автоматически приравнивается к катастрофе.

И самое страшное: в какой-то момент внешний конвоир с ремнем наперевес становится не нужен. Ты прекрасно продолжаешь этот допрос сама, перед зеркалом. Выдала блестящий результат? Ну и что, ты обязана была его выдать, повод для радости ноль целых хрен десятых. Споткнулась? Какого черта, Ксюша?! Соберись, тряпка!

Мне невероятно удобно списывать этот перфекционизм на врожденную породу: мол, я по натуре максималистка, титан воли, либо первая, либо никакая! Звучит гордо. Вот только где заканчивается эта «гордая натура» и начинается въевшийся под кожу ужас перед родительским шнуром от утюга — я и сама сегодня не возьмусь провести границу с аптекарской точностью.

Пензенский ад давно остался позади, декорации сменились, а привычка забирать высший балл никуда не испарилась. Свести всю дальнейшую учебу к животному страху не получается при всем желании. В какой-то момент мне банально понравилось быть самой зоркой особью в аудитории. Нравилось щелкать задачи быстрее других, видеть скрытые пружины и утирать нос тем, кто ожидал от мелкой девчонки с задней парты стандартной девичьей глупости.

Школу я окончила с золотой медалью.

И строить из себя святую невинность, заявляя, будто это случайная жестянка, которую я забросила в дальний угол и забыла, было бы верхом лицемерия. Я с превеликим удовольствием доставала эту медаль из кармана и лупила ею по лбу оппонентов, когда очередному надутому индюку в комментариях казалось, что девятнадцатилетняя девица априори не способна связать трех слов без грамматических ошибок.

В одном сетевом сраче я так прямым текстом и заявила: «я как бы не для того заканчивала школу с медалью, чтобы строить из себя тупую среднюю девчонку с интеллектом, как у банана».

Хлестко? Очень. Аж самой понравилось. Особенно если положить эту цитату рядом с моими же собственными длинными философскими рассуждениями о том, что школьные регалии не стоят выеденного яйца и отражают лишь покорность системе.

Разумеется, мой собственный мозг моментально состряпал для меня блестящее алиби. Собеседник признает только казенные авторитеты? Прекрасно, я говорю с ним на его примитивном языке! Он считает позолоченный кругляшок доказательством гениального ума – так пожалуйста! Вот же он! Получите аргумент прямо в челюсть!

Логично? Мне кажется вполне. Вот только я ведь не доставала этот факт со скучающей миной архивариуса. Мне нравилось им прикладывать разных душнил. Нравилось со всего размаху сталкивать чужое снисходительное и пренебрежительное «девочка, иди делай уроки» с официальным документом с гербовой печатью, который на корню ломал их уютную теорию о сопливой малолетке.

Медаль моментально превращалась в полноценное личное достижение, стоило ей стать эффективным оружием в драке. И я не вижу причины срочно выбирать только одну версию себя. Да, школьная система близорука и крива. И, чтобы понять это, совсем необязательно быть такой, как я. Думаю, что многие об этом как минимум догадываются. Да, медаль потребовала от меня реальных мозгов и сотен бессонных ночей. И нет, она не делает меня абсолютным гением во всех вопросах мироздания.

Но выбрасывать бронебойный козырь только ради того, чтобы остаться кристально последовательной в своих теоретических манифестах? Увольте, я слишком люблю побеждать, чтобы добровольно разоружаться перед противником. Точность я обожаю ровно до тех пор, пока легкое лукавство не работает на мои задачи в разы эффективнее.

С похвалой — ровно та же забавная шизофрения.

В черновиках я виртуозно препарировала слово «молодец» как дистанционный пульт от человеческой воли. Погладь человека по самолюбию, назови его незаменимым, самым ответственным и надежным — и он на чистом энтузиазме свернет горы там, где за деньги работать бы отказался. Особенно если он панически боится потерять этот нарисованный статус.

Классическая корпоративная разводка: начальник подходит к ведущему инженеру в пятницу вечером, заглядывает в глаза и проникновенно роняет: «Василий, кроме тебя эту систему никто не спасет. Только на тебя надежда!».

И Василий расправляет плечи. Возможно, начальник даже не соврал: Вася действительно лучший специалист на объекте. Вот только с какого перепугу из его профессионализма автоматически вытекает обязанность гробить свои выходные без двойной оплаты, должностная инструкция умалчивает.

Повесить на дурака табличку «герой» обходится бюджету компании в ноль рублей ноль копеек. А вот отказаться после такого фимиама Васе уже стыдно: как же так, я ведь брошу команду, я разрушу миф о собственной незаменимости! Вчера похвала тешила гордость, сегодня она захлопнулась капканом обязательств.

Я этот рычаг знаю назубок. Если человеку до дрожи в коленях важно слыть самым умным, щедрым, чутким или стойким, он сам сдает тебе коды от своего сейфа. Остается лишь аккуратно прикрутить свою задачу к его любимой короне.

И я регулярно этим пользуюсь. Мне совершенно не требуется падать ниц перед чужими талантами, чтобы вовремя ввернуть комплимент, который мягко подтолкнет объект в нужную мне сторону. Причем слова могут быть чистой правдой: он действительно умен, просто его ум прямо сейчас идеально закроет мою дыру в проекте.

После такого пассажа безумно приятно накатать едкий пост о баранах, которых дрессируют пряником одобрения, и гордо любоваться собственной неуязвимостью.

Беда лишь в том, что в моем же собственном телеграм-канале черным по белому висит другой текст, посвященный первой книге. И там красуется строчка, от которой у любого непогрешимого социопата должен случиться нервный тик:

«Хоть у меня почти и нет эмоций, но мне очень важно внешнее подтверждение того, что я делаю всё правильно».

Занавес. Никакой проницательный мозгоправ не ловил меня за руку. Никакой следователь не выбивал признаний. Я сама села, набрала эти буквы на клавиатуре айфона и нажала кнопку «отправить».

Можно, конечно, прямо сейчас включить режим изворотливого адвоката и спешно переписать формулировку: «профессиональная калибровка», «анализ читательского отклика», «сбор метрик качества продукта». Все это присутствовало, спорить глупо. Только исходная формулировка уже существует, и делать вид, что какая-то другая Ксения случайно пробралась в мой канал и написала про внешнее подтверждение, будет совсем уже нагло. Когда я начала писать «Кукушонка», готового понимания, что получится, у меня не было. Я даже не сразу разобралась с жанром и тегами. Я понятия не имела, как работают все эти самиздатовские платформы, алгоритмы, продвижение. Как вообще туда книги выкладывать. Мне привычнее понимать задачу и хотя бы примерно видеть результат, а здесь нужно было сначала написать текст, потом отдать его людям и ждать, что они в нем вообще увидят.

Сначала я пыталась писать от первого лица, от себя. Захлебнулась в аналитике, перечитала и скривилась: сухая, безжизненная инструкция. Попробовала третье лицо — картон и декорации.

Дело пошло со скрипом только тогда, когда я передала микрофон Паше. Вот тут щелкнуло. История ожила, шестеренки закрутились. Но сам факт, что текст нравится лично мне, не гарантировал ничего: я не могла знать заранее, зацепит ли этот мрачный сюжет человека по ту сторону экрана, который не варился в моей черепной коробке.

А читатели вдруг начали отвечать. Писали, что атмосфера давит, что безысходность ощущается физически, что герои не отпускают, и требовали продолжения. Для повести, где все действие крутится вокруг четырех стен московской квартиры и семейного ада, это было колоссальным маркером: люди не закрыли вкладку. Они читали текст без погонь, перестрелок и супергероев.

Я получила обратную связь. Смогла увидеть, где задумка сработала, а где читатель споткнулся о кривую фразу. Я знаю замысел, читатель знает только то, что реально увидел на странице, и между этими двумя вещами иногда находится довольно неприятная разница. Объяснение вполне разумное и правдивое.

Вот только этим сухим отчетом чертовски легко замазать все остальное. Сделать вид, будто я просто сидела в белом халате лаборанта и замеряла вовлеченность аудитории, а восторженные отзывы лежали рядом в качестве сухих статистических погрешностей.

Вот только в постах я писала совсем другое. Я прямым текстом признавалась, что поддержка подписчиков для меня бесценна. Что ощущение того, что книгу реально ждут живые люди, греет сильнее, чем призрачные мечты о тиражах в глянцевых обложках. И это уже плохо монтируется с образом ледяного терминатора, проверяющего синтаксис в третьем абзаце.

Я гнала темп как безумная — выдавала по главе каждые два дня. Читатели в комментариях изумлялись: «Ксюша, куда ты несешься, над тобой же никто с палкой не стоит?!».

И ведь правда — никто не стоял. Что после пензенского детства само по себе казалось чудом. Мне просто нравился этот бешеный азарт. Нравилось побеждать пустую страницу. Но знание о том, что продолжение ждут сотни незнакомых людей, работало как мощнейший дополнительный турбонаддув.

Глупо объявлять читателей новыми строгими учителями. Они не выставляли мне дедлайнов и не грозили расправой за сорванный график. Планку я выставила себе сама.

Но если их внимание не значило для меня ровным счетом ничего — зачем я с такой маниакальной страстью пересказывала эти комментарии в канале? Почему банальное: «Ксюша, когда прода?» отзывалось внутри тем самым высоковольтным щелчком, если мне якобы плевать на все, кроме собственного решения?

Я вывешивала просьбы оставлять рецензии на сайтах. Тут была понятная практическая причина: алгоритмы книжных платформ, как я узнала чуть позже, устроена так, что комментарии и реакции помогают книге стать заметнее, поднимают ее выше в рейтинге и приводят новых читателей. Только в другом месте я прямо написала, что по количеству откликов буду решать, стоит ли делать продолжение, потому что сил и времени требуется просто огромное количество и мне важно понимать, что оно кому-то вообще нужно. Это уже довольно сильно похоже на зависимость будущей работы от чужой реакции.

Конечно, можно снова натянуть сову на глобус и объявить это рациональным анализом рынка, мол, Ксения не станет тратить время на неликвидный продукт. И это правда: писать в стол годами я не нанималась.

Но если завтра любой другой человек скажет мне, что ему важно видеть плоды своего труда нужными людям — я уже не смогу с прежней спесью ткнуть в него пальцем и заявить, что он просто собачка Павлова, выпрашивающая кусок сахара. Придется как минимум притормозить и признать: мотив чуть сложнее дрессировки.

Похвала за написанную книгу все-таки принципиально отличается от похвалы за шелковую уступчивость. Я сама решила рассказать эту историю. Мне не требовалось, чтобы каждый читатель соглашался с моими взглядами на мир. И если персонаж вызывал у аудитории глухую ненависть — это не означало, что глава написана плохо. Чужую реакцию можно использовать как точнейший прибор, не отдавая толпе пульт управления собственным текстом.

Но эта разница не делает меня бесчувственным монолитом.

Мне хочется, чтобы вещь, в которую я вбила месяцы жизни и тонны нервов, заметили. Хочется услышать простое, человеческое: «Это чертовски сильно вышло, Ксюха!». Без немедленного препарирования фразы на предмет скрытых манипуляций и коэффициента полезного действия.

И вот этот факт хуже всего влезает в рекламный буклет об абсолютной внутренней автономии.

Я могу часами доказывать, почему рецензия полезна для поисковой оптимизации страницы, а потом просто по-детски радоваться искреннему доброму слову под главой. Внутри меня эти две реакции спокойно уживаются за одним столом. Конфликт возникает только в моей умозрительной доктрине, где нормальные люди объявлены рабами чужих оценок, а Ксения гордо парит над схваткой на крыльях чистого расчета.

Я не берусь гадать, что произошло бы, встреть публика «Кукушонка» гробовым молчанием или брезгливым равнодушием. Хватило бы мне хваленого упрямства писать дальше с той же скоростью? Стала бы я ломать сюжет под чужие вкусы? Или бросила бы файл в корзину, объявив проект нерентабельным? Выбрать самую гордую и независимую позу на берегу невероятно легко — пока шторм не проверил обшивку на прочность.

Поэтому мне пора прекратить делить мир на дрессированных обывателей, трясущихся за похвалу, и себя, любимую, которая просто филигранно работает с метриками. Слишком удобное, белое пальто получается. Все слабости предусмотрительно приписаны подопытным, а собственные метания стыдливо упакованы в наукообразные термины.

Если следовать этой кривой логике, то и школьная золотая медаль у меня — исключительно объективный научный факт, а вовсе не аргумент, которым так сладко размазать по стенке снисходительного дурака в интернете. И пятерки в детстве были лишь холодным расчетом выживания, ни капли не повлиявшим на мою маниакальную планку требований к себе. И читательские отзывы — голые цифры статистики.

Великолепная, безупречная картина. Жаль только, тексты в канале писала живая Ксения, а не этот нарисованный робот из палаты мер и весов.

Школьная пятерка начиналась как бронежилет от побоев. Затем безупречный результат стал внутренней планкой, которую я сама себе выставила. Медаль сослужила отличную службу в сетевых спорах, когда требовалось одним ударом выбить почву из-под ног у самоуверенного хама. А читательские отклики дали мне то, чего невозможно выжать из самого гениального текста, если перечитывать его в пустой комнате в темноте.

Внешняя оценка во всех этих случаях работала по совершенно разным законам. И попытка натянуть на них единый шаблон циничного расчета с треском проваливается.

Я по-прежнему презираю грамоты, которыми начальство пытается заткнуть дыры вместо выплаты премий. По-прежнему отлично вижу, как людей берут на поводок через страх разочаровать окружение. Это наблюдение ни на йоту не теряет своей силы от того, что мне самой приятно читать честные отзывы на свою книгу.

Но и доброе слово читателя не превращается в сухую строчку финансового отчета только потому, что я люблю выкатывать злые манифесты о человеческой слабости.

Со школой, слава богу, однажды удается завязать. Звенит последний звонок, тебе вручают медаль, аттестат, отдают документы — всё, свободна, ворота открыты, этап окончен. Вот только социум за пределами школьного двора прекращать этот экзамен не планирует вовсе. Просто классный журнал меняет обложку и разрастается до масштабов всей твоей биографии.

Где работаешь? Сколько зарабатываешь на руки? Своя квартира или аренда? Почему до сих пор не замужем? Когда планируешь остепениться и завести серьезные отношения? А часики-то тикают!

Случайные прохожие, родственники и едва знакомые люди привычно сверяют твои ответы со своим ветхим методическим пособием и с победным блеском в глазах находят норматив, который ты еще не успела сдать на отлично.

Особенно остервенело общественная комиссия лезет инспектировать чужую постель. Ты можешь быть абсолютно довольна своим графиком, доходами и тишиной в квартире, но отсутствие штампа в паспорте для них — жирная двойка в четверти. Незачет. Брак производства. Причем к качеству самого гипотетического мужа требований не предъявляется вовсе: пусть хоть пьет, бьет и лежит диванным грузом, главное — графа заполнена, экзамен сдан, галочка в ведомости красуется.

В пензенском детстве мне хотя бы было кристально ясно, зачем я зубрила параграфы до ряби в глазах: пятерка спасала от побоев.

Но когда взрослые, вроде бы дееспособные люди во взрослой жизни с той же рабской покорностью расшибают лоб ради чужой галочки «у меня всё как у людей» — мне становится дико любопытно: кто именно будет проверять этот их итоговый аттестат? И какую награду они надеются урвать у вселенной, когда строгая комиссия наконец снизойдет и процедит: «Ну ладно, садись. Молодец».

Глава 14. Лохотрон «Долго и счастливо»: Крах традиционного брака

Школа благополучно заканчивается, а привычка сверяться с чужим списком требований почему-то нет.

В детстве тебя гоняли за чистописание, сменную обувь и контрольные по алгебре, а во взрослом мире производственный график становится куда занимательнее: приличная работа, собственная жилплощадь, серьезные отношения, штамп в паспорте, ребенок. И не дай бог тебе перепутать пункты местами. Квартиру купила, карьеру отстроила, закрываешь свои счета без чужих подачек, вроде бы все при тебе — но на любом семейном застолье обязательно материализуется сердобольная тетушка, которую до колик волнует: «Ксюшенька, а почему ты до сих пор одна?».

Вот это «до сих пор» меня неизменно восхищает.

Словно я застряла в темном, пыльном предбаннике перед настоящей, полноценной жизнью и в силу врожденного слабоумия никак не нащупаю ручку входной двери. Все нормальные люди уже там: варят борщи, берут совместную ипотеку на сорок лет, клеят обои в прихожей и ведут детей на линейку строго по расписанию. А я почему-то топчусь на пороге, как бракованный образец.

Отсутствие партнера в наших широтах требует оправданий куда чаще и настойчивее, чем его наличие.

Можно выкатить дежурные отговорки: «вся в проектах», «пока не встретила своего человека», «недавно пережила тяжелый разрыв, сердце еще не зажило». Последний вариант — абсолютный хит. Окружающие сразу довольно кивают: девочка не бунтует против системы, не отвергает программу, просто временно сломалась. Тебя участливо погладят по плечу, скажут, что «все еще будет», и великодушно оставят в покое до следующего праздника.