Песни поражения

– Как эти гусары-то их, в перьях, красиво шли, - шептались за его спиной солдаты.

– Вот что им бунтовать, что им мешало? Деревни все богатые, города все каменные.

Вокруг них смыкался лабиринт средневековых улочек, фасады все исчерканы пулями; на окраинах еще грохотали пушки. Всем было понятно, что война кончилась, но война продолжалась. Яков оглядывался по сторонам, ожидая подвоха – но черная тень кинулась наперерез из-за угла. Блеснул нож, лезвие скользнуло по портупее; он отшвырнул нападавшего, ударил в зубы пистолетом. В два шага подоспели солдаты; рядовой Ефремов заколол поляка штыком в упор.

Его обступили, беспокоясь, не ранен ли; Яков не сразу смог говорить. Зачем-то перевернул ногой труп своего неслучившегося убийцы. Молодое лицо, безбородое. Кем нужно быть, чтобы вот так отшвырнуть свою жизнь уже после поражения?

Он пересек площадь св. Александра, по бульвару в «волчьих ямах» ушел на холм к дворцу Бельведер. Великий князь поручил ему привезти в Россию архив русского наместника; где, как в этом сожженном городе было искать архив?

Стриженые липы были все изломаны ядрами, тройной караул у ворот. В галереях темнели портреты польских королей, избранных шляхтой на царство. Зачем это все? У поляков было больше всего прав и свобод, чем во всей империи. Но они взбунтовались, надеясь на независимость – и потеряли все, и конституцию свою, и выборы, и собственное войско. Поляки надеялись на помощь Европы – но помощь не пришла, и теперь русский император, которого они так ненавидели, стоял здесь один, глядел на поверженный город.

– Я хотел отпустить их к черту, - сказал император Николай в никуда. – Не хотят быть с Россией – не надо! Не тратить на них ни деньги, ни жизни солдат. Но тогда все решат: мятежом можно чего-то добиться. А теперь…

Яков подошел поближе. Под ногами хрустело. Окна были разбиты, зеркала вдребезги, остов люстры на полу. Перед ними раскинулся чужой город – черные крыши, острые башни костелов, на перекрестках костры русских солдат. Варшава, вместе с Наполеоном сражавшаяся против России. Варшава, которой были дарованы бесчисленные привилегии. Варшава, которой он восхищался когда-то, в свои двадцать два – а теперь, в тридцать лет, вошел с огнем и мечом.

Император Николай все смотрел на поверженный город у его ног.

– Мне бы только десять лет мира. – Император поморгал, отвернулся. – Я каждый день молюсь – Господи, дай мне хотя бы десять лет. Чтобы Сашка подрос, чтобы ему не пришлось заниматься вот этим…

Яков с чего-то вспомнил Сенат, весь в следах от картечи, следы от пуль на каменной мостовой. Император все молчал.

– Не жалеешь, что тогда выбрал мою сторону?

Яков стиснул кулаки, выдираясь из прошлого. Скользила гондола на бал по тихой зеркальной воде, и руки его, в белоснежных перчатках, давно не пахли ни гарью, ни порохом. Он принудил себя дышать глубоко.

Лодка чуть покачивалась, и холодом несло от глубины – лишь тонкий слой лакированного дерева отделял его от воды. Одно случайное слово, одна подпись, один промах по службе. Никитенко пропустил политику в женских жалобах – и сидит сейчас под арестом. Ростопчина сделала красивый жест – и теперь ей запрещено появляться в столице, ей пришлось вернуться в имение к ненавистному мужу. И он сам – хотел угодить великому князю, а вместо того разозлил императора.

***

Дворец на стрелке Каменного острова был ярко освещен: фигуры гостей казались тенями. В бальной зале было мерцанье свечей, дрожание вееров, золотой водоворот – и Елена Павловна, в самом центре его, принимала комплименты гостей, рассыпала улыбки, раз за разом кидаясь в эту волну всеобщего обощания.

Михаил Павлович представил супруге изящного французского графа, желавшего писать книгу о России и принятого на самом высоком уровне. Граф Кюстин сначала спросил министра Уварова, но тот не знал – а Елена Павловна протянула гостю руку в белой атласной перчатке, уже потемневшей от поцелуев, и дала подробный ответ о купеческих династиях старообрядцев и о том, как сие влияет на торговлю. Михаил Павлович глянул на супругу с удовольствием, а на сконфуженного министра просвещения – с добродушной усмешкой:

– Послушать вас, так вас обоих можно было бы поменять местами!

– Какая прекрасная идея, мой дорогой, – усмехнулась Елена Павловна. – Почему бы мне, в самом деле, не поменяться местами с министром Уваровым?

Уваров, попавший под прицел высочайших супругов, чуть не заикался от страха:

– Увы, это никак невозможно. Из вас получился бы прекрасный министр, но я никак не мог бы нянчить ваших прелестных малюток!

Министр ретировался; Михаил Павлович глянул на жену с чем-то напоминающим беспокойство.

– Дорогая, ну зачем же вы так с бедным Уваровым. Он отмечен государем, а наша с вами задача – быть тенью Их Императорских Величеств.

– О, у вас прекрасно получается быть тенью. – похвалила Елена Павловна. Грудь вздымалась, будто тяжелое бриллиантовое ожерелье было ей цепью. – Но это не самая благодарная роль, не так ли? Те, кто начал с вами в одних чинах, уже давно генералы.

У великого князя сгорбились и без того сутулые плечи. Елена Павловна вздернула курносый носик, снисходительно улыбнулась; великий князь отошел от жены, опустив голову. Вокруг нее кружился и блистал вечер в обрамлении золота и зеркал, ей восхищались лучшие умы империи – и посредине этого блеска стояла маленькая женщина в бриллиантах и жемчугах, с голодными и злыми глазами.

В нише у колонн император что-то тихо выговаривал сыну; тот кивал вежливо, замкнуто. Александру Николаевичу исполнилось девятнадцать лет; он был уже и в Государственном совете, и в кабинете министров – но сейчас отец отчитывал его, как юнца. Наследник соглашался – но был недоволен, что соглашается.

Яков выглянул из-за колонны, подхватил свой портфель. Он вернулся с двух войн. Он мог, в самом деле, объясниться с государем императором.

– А, Ростовцев, – бросил император. – Вот уж не думал, что и ты станешь польским патриотом!

Черт. Черт. Император до сих пор был разгневан выходкой Ростопчиной – и знал, в чьем доме прозвучал ее “Насильный брак”.

– Я иногда удивляюсь нашему дворянству, – император глядел поверх него, обращаясь уже к Елене Павловне. – Графине Ростопчиной не на что жаловаться, а она поддерживает врагов своего отечества.

Елена Павловна кивала, не возражая.

– Но женщинам простительно не разбираться в политике; от полковника я ожидаю большего. Ростовцев, вам, кажется, недостаточно хорош мой план? Тратите казенные деньги на ненужную роскошь. Хотите разбаловать будущих офицеров до мятежа?

Яков невольно отвел взгляд, ощущая, как мундир режет подмышками, как врезается в живот ремень.

– Ваше Величество, вы полностью правы по поводу столичной молодежи, – начал он. – Но в провинции… Помните закладку Новгородского корпуса?

Яков кинул взгляд на наследника престола и теперь обращался только к нему. Цесаревич Александр, будущий Александр Второй, был настороженный и сдержанный молодой человек, всегда сохранявший нейтральное выражение мягкого лица.

– Ваше Императорское Высочество, помните ли тех мальчишек? Одежда в заплатах, на ногах чуть ли не лапти… Они и так приучены к строгости и нужде. Но представьте себе, как они войдут в Новгородский корпус. Колоннада, блестящий паркет, лучшие учителя, шанс попасть в гвардию, служить в столице. Они будут знать: Государь дал им то, что не могли обеспечить родители. На всю жизнь они пронесут в сердце верность престолу.

– И это сделает из них хороших солдат? – спросил наследник так же бесстрасстно. Он знал, сколь внимательно прислушиваются к его мнению, и редко высказывал его.

– О нет – хорошими солдатами они станут и без того. Но в ваше царствование, без сомнения, понадобятся офицеры образованные, умные – не только солдаты…

Наследник поднял руку, удерживая его. Яков знал, и наследник знал, что судьба полковника Ростовцева зависит от него.

– Ваши нововведения стоили больших денег, – спросил наследник тоном утверждения. – Вы посылали запрос об увеличении бюджета?

– Я могу отчитаться за каждую копейку. – поспешил ответить Яков, – Сто тысяч – это пожертвование графа Аракчеева. Сто тридцать две тысячи остались из бюджета прошлого года. Оставшиеся пятьдесят семь тысяч пятьсот двадцать рублей – экономия на подрядчиках….

– Фасад уже украшен, я вас правильно понял? - спросил наследник у Якова, в упор глядя на отца. Тот сдвинул брови - а потом кивнул, разрешая.

***

Прошел час, второй, мазурка сменилась котильоном, а император Николай Первый, пристроившись на пузатом диване в салоне второго этажа, все проверял каждую строчку расходов Новгородского корпуса.

– Паркетные полы не слишком роскошно?

– Так перекладывать будет дороже.

– Ладно, убедил… По поводу тех ста тысяч пожертвований подай рапорт в хозяйственное управление. Ну, все у тебя?

– В-ваше величество, изволите ли еще посмотреть планы Тульского корпуса - нужны изменения из-за особенностей рельефа…

Яков замер. В толстой стопке ведомостей на подпись был новый фронтон Тульского корпуса, и ремонт дороги до Полтавского, и новая церковь в Полоцком – все остальные отступления от плана, о которых он до сих пор молчал.

Всполохи фейерверков скользили по стенам, красные, зеленые, белые – и вдруг цвета стерлись, царственную руку с пером залило страшным желтым светом. Гости скучились на ступенях террасы, ужасаясь пожару на том берегу.

– Кажется, горит цирк Лемана.

– Там же всегда толпа! - Император вскочил, готовясь спешить на помощь. - Кто там командует? Нужно распорядиться, чтобы пожарные ехали быстрее!

– Ваше Величество! - Яков кинулся к нему с бумагами. – Подпишите, пожалуйста – мы почти закончили!

Император выглянул в темный коридор, махнул Якову рукой – давай скорее. Один за другим Яков подсовывал ему листы; скрипя пером и чуть не рвя от спешки бумагу, император ставил свою подпись: “Одобряю, одобряю, одобряю…”

Яков поклонился ему, прижимая к груди драгоценные листы; император коротко кивнул ему и кинулся к выходу. Адъютанты бежали за ним, ожидая распоряжений.

– Почему до сих пор нет пожарных?!

Догорал за окном фейерверк, не видный на фоне зарева.

Яков разложил на мраморе балюстрады драгоценные ведомости. Император подписал все, не пропустил и листа. Что ни говори, а император был человек долга.

На балюстраде остался забытый кем-то дамский бальный бинокль; Яков подобрал изящную вещицу, подошел к распахнутому окну галереи. Главный павильон цирка Лемана теперь стал столбом огня. Они были там всей семьей несколько месяцев назад. Тканевые стены, узкие ступени, пот и давка, и семьи, с детьми пришедшие посмотреть… И огонь. Огонь.

Дворец опустел. Растерянные музыканты собирали инструменты, ругались с импресарио об оплате. В желтых сумерках пахло привядшими цветами, потом, воском, с чего-то копотью, хоть пожар и был далеко. Яков не знал, сколько простоял так, опершись о прохладный мрамор балюстрады. Пожар догорал, а может быть, просто стал хуже виден; небо на востоке серело перед рассветом. Догорал цирк, в котором Нико вместо тигров и обезьян больше всего понравился клоун с дрессированной коровой. Если даже людей спасут, то вряд ли кто-то выведет корову. Голова закружилась; балюстрада качалась, как лодка. Снизу была темная волна, сверху был огонь. Одна упавшая свеча, одна высочайшая подпись. На мгновение ему показалось, что он захлебнулся в темноте.

За спиной застучали каблучки. Великая княгиня Елена Павловна остановилась в двух шагах, не говоря ни слова. Корона прически накренилась набок, пышные рукава обвисли, сползли с худых обнаженных плеч.

– Какая страшная трагедия… - начал Яков, не зная, что сказать.

– Страшная, – согласилась она, поджала тонкие губы. – Пожарные опоздали. Государь был там раньше их.

Светлые глаза под тяжелыми веками были все те же, голодные. Ей не шло это платье по самой последней моде – голые плечи, раздувшиеся рукава, укороченная для танцев широкая юбка. Казалось, что она сутулится, как и ее муж. Что же: ей шел тридцатый год, в несчастливом браке она родила четверых дочерей, похоронила двоих. Вряд ли можно было обвинять ее в том, что она уже не порхает золотой птичкой.

– Вы кое-то забыли, Макиавелли.

Великая княгиня протянула ему стопку листов – и подняла выше, как трофейное знамя.

– Отдайте!

Великая княгиня отступила на шаг, поднесла драгоценные бумаги к свече; один лист опалило пламя, и Яков рванулся за ним. Великая княгиня с усмешкой отдернула руку – и разжала пальцы.

Медленно, медленно падали листы со второго этажа – белые блики с подписью императора, залог его карьеры. Яков кинулся вниз, не разогнулся, пока не подобрал с пола последний лист. Встал, потирая нывшую спину, отряхивая колени (ведомость о церкви в Полоцком корпусе сквозняком затянуло под лестницу; пришлось поползать по полу между привядших цветов и оброненных лент) и опять услышал легкий стук каблучков.

Елена Павловна прошла мимо, не удостоив его и взглядом – будто насытилась видом того, как он ползал на карачках, собирая бумаги. Что ж, господь храни ее, если она осталась довольна такой малой местью. Поползал и встал, что с того? – в этом не было ничего страшного.

***

Утро начала октября было золотое и свежее; утренний туман обнажил реку в темно-синих волнах, перистые облака, нарядную невскую перспективу. Парадные залы его новой служебной квартиры в левом крыле Меньшикова дворца (теперь первого кадетского корпуса) выходили на реку; окна жилых комнат – в тихий сад внутреннего двора, и старая липа роняла листья на стол в его кабинете. На первом этаже был его штаб, его собственный. Полковник Ростовцев, тридцати трех лет, он был теперь официально: начальник штаба военно-учебных заведений империи.

– Не опаздывай сегодня.

Они завтракали вдвоем; он – в парадном мундире, Вера – в его любимом платье муарового голубого шелка.

– Ничего, подождут.

– Домой не опоздай, – промурлыкала Вера, облизнула серебряную десертную ложечку.

В горле у него пересохло.

– Я уже внес в календарь. С четырех – я в твоем полном распоряжении.

– В календарь, – усмехнулась его жена, любовно одернула новый мундир; руки что-то долго задержались на бедрах. Яков глянул на обтягивающие белые штаны – ему вообще-то сейчас к детям выходить – но Вера приподнялась на цыпочки и поцеловала его в нос. Дыхание щекотало кожу.

Он не опоздает к ней. Он был начальник штаба, он оправдал доверие и великого князя, и самого императора. Нико поступит в Пажеский корпус в положенный срок, и квартира – лучшая в Петербурге. Таким легко было входить в спальню к собственной жене, легко было идти по жизни. Это был его триумф, триумф полковника Ростовцева, и солнечный день как мантией лег ему на плечи.

Яков прошел сквозь свой штаб, где подчиненные ему пять отделов начинали работать в два раза усерднее; у парадного входа уже ждала английская коляска с открытым верхом. Грохнула пушка с Петропавловки. Ехать вокруг Меньшикова дворца было семь минут; его ждали в двенадцать – ничего, подождут. Сегодня он новым начальством въезжал в свой корпус.

На другом берегу липы были уже золотые, и купол Исаакия сверкал сквозь строительные леса. У Биржи небо в острых мачтах кораблей; плескал лопастями по Неве пароход, и белые парусники расступались перед этим дымящим чудовищем.

Напротив, через синюю ленту Невы, была Сенатская площадь, на которой он чуть не погиб; но быстрая тройка промчала его дальше по набережной, и Яков развернулся к прошлому спиной.

На обширном плацу застыли кадеты, выстроенные по ротам и возрастам – мальчики в курточках темно-зеленого сукна, подростки в зеленых с красным сюртучках, в белоснежных чулках, все причесанные, все в ожидании.

Он не мог изменить государство – но он мог изменить, как вырастут эти мальчишки. Балы и театр, библиотеки и иностранные языки – во вверенных ему корпусах он может сделать так, чтобы офицер был не только солдатом. В его руках была судьба немалой части юношества империи.

Глава 5. Лучшее из возможного

Государственным преступникам в ссылке запрещалось: вступать на государственную или военную службу, преподавать, врачевать, торговать, покупать земли или промыслы. Можно было заниматься хлебопашеством; для этого ссыльный получал от правительства пятнадцать десятин ничейной земли.

В селе Итанцы Селенгинского уезда Иркутской губернии не было ни гражданской, ни военной службы, ни школы, ни врача, ни почтовой станции, ни кабака и ни лавки. Был 1839 год; первый разряд получил смягчение приговора и вышел на свободу – из тюрьмы в ссылку. Евгений понятия не имел, что с этой свободой делать.

В октябре редкий снег сыпал по полегшей траве, царапал мерзлую землю. Селенга змеилась в тумане – боковые протоки замёрзли, но в главном течении вода была быстрая, тёмная. В окнах за глухими заборами не было ни огня. Евгений защёлкнул засов, прошел к себе через истоптанный двор. В окне напротив мелькнула тень – старший Балаганский, глава местного сравнительно богатого семейства, у которого он снимал угол, уже спешил навстречу.

– Вот, ваше благородие, сена вам привезли, два рубля за пуд да десяточку за довоз. Мыла за рубль не было – пришлось за три взять. Еще посылочку вам захватил – на почте-с гривенник…

Балаганский имел вид угодливый и побитый жизнью; бороденка топорщилась клином, глаза слезливо моргали. Евгений заплатил, сколько тот просил. Наташа присылала ему деньги из его доли наследства, и деньги таяли на глазах.

Нужно было держать свою лошадь, если хочешь куда-то ездить, и свою корову, если хочешь молока; сено для них продавали втридорога. Можно было отдавать белье вдове Авдеевой на стирку, но сначала выдать ей мыла, а то будет стирать щелоком и испортит все рубашки. Мыло водилось в Селенгинске, в восьмидесяти вёрстах. У Евгения было разрешение отъезжать на пятнадцать. Итого, он переплачивал Балаганскому втридорога – и утешал себя тем, что так помогает семейству. Вряд ли у них было много других способов заработать.

Снег валил целый день. Вечером у него собирались крестьянские дети, таращились на азбуку на грифельной доске. Семнадцатилетний Петька Балаганский со свистом дышал, выводя свое имя, а сам все поглядывал на толстую рукопись на столе.

– Это вы всё написали?

– Я только переписывал. А мой друг перевёл. Это значит…

– Как китайский толмач, – влез мелкий Федька, пятый по счету брат. – Я в Кяхте на ярмарке видел. Он своим си-си-си, а потом к нашим – и по-русски. А про что там?

– Это книга французского математика Паскаля. Как примириться со страданием и найти утешение в христианской вере, – Евгений усмехнулся.

Петька посмотрел с сомнением. Широкоскулый, тощий, он на всё глядел с сомнением – вполне в духе философов.

– А мне один фабричный сказал, что всё, что пишется, сенаторы в Петербурге сочиняют. А потом всё печатают и рассылают с курьером.

– Вот батюшка Зиновий ничего не пишет, а заговоры его вся округа знает, – Дарья, старшая сестра, повела плечами и опять отвернулась к прялке.

– Может, и так, – признал Евгений. – Тот, чье слово другим людям запомнится, тот и будет сочинитель.

– А кто хочет – тот прямо и пишет? – Петька даже расправил щуплые плечи. – А у меня песенка есть. Я тогда запишу…

Он хотел спросить ещё что-то, но закашлялся.

– Ты, Петенька, потерпи, – ворковала Дарья. – Мы Николе-Чудотворцу молебен отслужим, тебя на святой источник свезём…

Петьку передёрнуло. У него была чахотка, которую не умел лечить никто и нигде. Евгений едва отговорил семейство от дегтя и святой воды – других лекарств всё равно не было.

Перья царапали бумагу, мерно жужжала ручная прялка. Дарья была самая старшая из восьмерых детей Балаганского – ей шел двадцатый год. Евгению жаловалась, что и мать, и мачеха померли, а отец не женится и её замуж не пускает – и вся бабья работа на ней. В деревне шептались, что она сама не хочет невесткой, отца к рукам прибрала, всю работу на младших скинула. Дарья всё ворковала, пальцы вращали веретено, тянули тонкую нить. Евгений долго смотрел. У Дарьи были красивые руки.

***

В феврале намело снега по пояс. Евгений протоптал тропинку в стойло, чесал лошадь Лушу за ушами; Луша обессиленно хрупала сено.

И яйца, и молоко остались только замороженные; молоко нужно было строгать стружкой. Дарья приносила щи из мороженой капусты и телятины; младшие братья провожали котелок голодными глазами. Евгений поделил запасы на десятерых – на себя и бесконечных Балаганских; деньги утекали незнамо куда.

После Крещения к Балаганскому явились сваты, и тот сторговал старшую дочь за сына Арсеньева-кузнеца. Старик Арсеньев, слывший в деревне богачом, придирчиво оглядывал двор и хозяйство, отощавших младших. Балаганский хотел молодым справить свою избу у косогора, на ничейной земле; Арсеньев настаивал на обычае – жена-де в дом мужа приходит. Один давил своё, другой уступал. Дарья разливала чай эдак с ленцой, а на темных губах скользила улыбка. Арсеньев-старший не отрывал от неё тяжёлого, цепкого взгляда. Арсеньев-младший на людях молчал, а сам таскал Дарье то платок, то бусы, то контрабандный китайский чай, на который зазвали и Евгения как почётного гостя. Балаганский его так обхаживал – явно к свадьбе ожидал подарка.

Письма копились у стола. Евгений, что с тобой, Евгений, ответь. Сначала он отвечал друзьям весело, потом устал. Пущин забрасывал его письмами из Иркутска, из Разводной, с Туркинских вод, куда он отпросился не лечиться, а навестить друзей.

Как-то сестра из России прислала новейших журналов. В сумерках Евгений листал "Библиотеку для чтения", "Телеграф", "Телескоп" и новый "Вестник военно-учебных заведений". На обложке – портрет императора; на второй странице – великого князя; на третьей – Меньшиков дворец, ныне первый кадетский корпус: хрустальные люстры, просторные классы, ученический театр, монологи на древнегреческом.

На четвёртой странице был портрет издателя. Мундир трещит на груди, ордена сверкают, усы завиты, волосы напомажены, и улыбочка. Победитель, пусть и со вторым подбородком. И подпись: Я. И. Ростовцев, начальник штаба Его Императорского Высочества, полковник.

Медленно Евгений разжал пальцы, смявшие страницу. Надо же, полковник – Яшенька незабвенный, темные вихры, юношеские прыщи, кадык на тощей шее. Лиловые пятна на шее, которую он пятнадцать лет назад из благородства – не своего, а Рылеева – не придушил в славном городе Петербурге. А сейчас – полковник Ростовцев несет свет просвещения, воспитывает верность престолу. Вот и журнал завёл.

«Зато мы честно жизнь прожили», – сказал бы Пущин, а портрет бы пустил на подтирку. Евгений оглядел свою импровизированную школу – маленькая доска, каракули на обёрточной бумаге. Может, до весны они доберутся до конца азбуки – а там полевые работы, и прощай просвещение.

До слез, до рези в груди Евгений пожалел о тюрьме. Был он бы там, пошел бы к Пущину с этим вечным спором о целях и средствах. Друг бы его разругал, а потом рассмешил. Он честно прожил жизнь. Ему перевалило за сорок, и лучшие воспоминания у него были о тюрьме.

На столе пылилась ненужная рукопись. Перевод Паскаля, над которым они с Пущиным корпели еще в Чите. Семь лет назад Наташа прислала ему французский том – русского перевода ещё не было. Они перевели, хотели издать – пусть анонимно.

Но в прошлом году вышел перевод – лучше, точнее, изящнее. У переводчика на свободе были все словари, не нужно прятать рукопись от коменданта…

Свеча догорала, и двор был темен, в небе – ни звезды. Бревно в печи все не разгоралось. Евгений оглянулся в поисках растопки. Взял титульный лист своей рукописи, чиркнул спичкой. Буквы обратились в пламень, от пламени занялась кора.

На пороге, в жёлтом отсвете печи, маячил Петька.

– Зачем вы бумагой-то? Щепками лучше.

И в самом деле протянул ему коры и щепок, а рукопись утащил – будто знал, что с ней делать.

***

Ветер пригибал траву, сдувал шапки с голов деревенских – все спешили скосить побольше сена до грозы. С косогора у колокольни видна была Селенга: свинцовая рябь, известковые берега – серые в тени, белые на солнце. Избы бурые, башня острога – чёрная, церковь – белая. Сквозь свежую побелку проступали чужие узоры – драконьи рожи, резные солнца: камни бурятского капища, положенные в основание.

Федька Балаганский торчал у стены, водил пальцем по истёршейся надписи. Буквы не поддавались, и он отхлестал их тростинкой.

– Лета семь тысяч сто восемьдесят седьмого урядник Евсей Малой сию церковь заложил, – прочитал Евгений.

– Семь тыщ?

– Тогда считали от сотворения мира. До царя Петра все так писали.

Федька не слушал – задрав голову, глядел на чёрную башню острога, будто видел её впервые. Стену давно разобрали на дрова, а башня кособочилась, двуглавый орёл торчал на покосившемся шпиле.