Песни поражения

Между ними было шесть тысяч верст – и у них были долгие годы, чтобы заново познакомиться друг с другом.

Часовой ушёл; поднялся Пущин и оглядел собравшихся так, будто стоял не в тюрьме, а в зале суда.

– Господа. Несколько человек изъявили желание создать артель взаимопомощи. Если каждый будет жертвовать часть средств в общую кассу – мы сможем закупать всё необходимое, помогать тем, кто в нужде, и избежать раздоров. Прошу всех собравшихся проголосовать за или против. Голосующих «за» прошу поднять руки.

Поднялись руки – не все, но большинство; Трубецкой и Муравьев, поэт Одоевский и капитан Якубович, ехидный Сутгоф, веселый Панов, тихие братья Борисовы – провинциалы и столичные жители, богатые и бедные, моряки и инженеры, все оказавшиеся в одной и той же тюрьме. Пущин стал записывать голоса. Где-то за оградой лаяла собака.

– Что ж, поздравляю! – подал голос Свистунов, уже навеселе. – У нас будет бюджет и комиссии, избиратели и депутаты: игрушечная республика за тюремной оградой. «Зажегши свечу, не ставят ее под спудом».

– Захотим, так и будет, – пожал плечами Пущин. – Вы ведь тоже проголосовали «за».

Глава 4. Ревизор

Под ярким солнцем гремел победный парад русской армии – и полковник Яков Ростовцев, тридцати трех лет, как наяву вновь увидел тот сияющий день, ряды зеленых мундиров, цветник пышных платьев за пылью Марсова поля – второй парад победы в его жизни.

– А почему маменька на картине есть, а тебя нету? – спросил семилетний Нико, чуть не подпрыгивая перед исполинским холстом.

– Потому что папенька хотел бы себе отдельного портрета, – пояснила Вера, пряча улыбку.

На холсте была изображена и она, в розовом и белом, с цветами в темных волосах. Придворный живописец Чернецов писал свой “Парад на Царицыном лугу” шесть лет, изобразив среди зрителей более двухсот известных персон по утвержденному самим императором списку. Яков тогда попросил: пусть вместо него будет Вера.

В зале Академии Художеств было прохладно даже сейчас, в июле; служители разносили шампанское и оранжад. Литераторы, в черно-белых фраках похожие на стаю галок, подняли тост за художника, тот раскланивался во все стороны.

Аплодисменты раскатились и резко смолкли: в галерею влетел император Николай. Глянул в упор на свое изображение, нахмурил брови. Ошибок не было: все военные чины были в мундирах, статские – при орденах; он сам на картине гарцевал на своем гнедом коне. Но победные полки казались игрушечными солдатиками под огромным голубым небом, и сам император казался только песчинкой, не больше и не меньше всех остальных.

– Что ты все сплюснул! – бросил император художнику.

Художник, суетясь, объяснял что-то про композицию, но император уже не слушал – окинул собравшихся недовольным взглядом, увидел в толпе взрослых ребенка и шагнул к Нико:

– Как тебе картина?

– Взрывов нет ни одного, – честно сказал мальчик.

Император расхохотался и потрепал его по плечу.

– Ты взрывов не боишься. Хочешь быть офицером?

– Хочу! – Нико чуть не подпрыгнул от нетерпения. – Мне уже почти семь! Через три месяца!

– В самый раз в кадеты, – изрек свой вердикт император. – Ну, Яков Иванович, распорядись.

***

На вечере у них дома на пятой линии Васильевского о картине художника Чернецова никто уже не вспоминал, хотя со многими Яков раскланялся с утра в Академии художеств. Гостиная была тесновата; три наемных лакея сбивались с ног, разливая шампанское из кулеров со стремительно тающим льдом; дворецкий Федор Иванович, его собственный, командовал ими невозмутимо. Яков улыбался и жал руки господам, целовал руки дамам; хотел глотнуть воздуха у окна нараспашку, но и снаружи была та же духота. Цоканье копыт и ругань мастеровых за окном заглушали разговоры в гостиной.

– Какая перспектива, - восхитился какой-то чернявый полковник из МВД. – Все ваша вотчина, Яков Иванович?

Гости обернулись к стене, где под портретами императора Николая и великого князя Михаила были развешаны планы новых кадетских корпусов – почти что дворцов в стиле любимого императором классицизма.

– А ваша работа важней всего нашего ведомства, – похвалил полковник, фамилия его была, кажется, Липранди. – Мы следим, чтобы мятежа не случилось; а ваша задача – чтобы мятежников не вырастало вовсе.

Сказано было с медовой улыбкой, и Яков сделал себе заметку: больше никого из полиции не звать.

– Я уверен, что их и не будет, – отвечал он так же медово. – Раз наша полиция работает хорошо.

– Мы все можем спокойно спать по ночам, – графиня Ростопчина прошуршала платьем белого шелка, привлекая к себе внимание. – Но вечер такой хороший, что вы все о политике.

Навела лорнет на проект Новгородского корпуса – белую колоннаду, просторный манеж, императорский вензель на фасаде. Толпа ее поклонников толпилась в полушаге, следила за каждым движением округлых плеч; графиня смеялась низким грудным смехом. Ее просили почитать что-то новое (она была известная поэтесса); качнув пером в волосах, Ростопчина открыла изящную книжечку в перламутровом переплете:

Он говорить мне запрещает

На языке моем родном,

Знаменоваться мне мешает

Моим наследственным гербом;

Позор, гоненье и неволю

Мне в брачный дар приносит он –

И мне ли ропот запрещен?

Наконец поэтесса дочитала посреди взбудораженных шепотков, взглянула томно:

– Я надеюсь, что мой цензор это одобрит.

– Государство не запрещает частные жалобы, – сухо заметил Никитенко, с прошлого года служащий в цензурном комитете.

– Хорошо бы дать анонс на обложку, - хмыкнул Булгарин. – «Графиня Ростопчина рассказала всю правду о муже!» Ты ее, скажи, всю там… отцензурил?

– Я пошел в цензуру, чтобы послужить русской литературе, – отрезал Никитенко. Он был уже профессор, отрастил брюшко, одевался как какой-нибудь начальник департамента. – Авторы сами благодарят, если цензор – человек образованный, не сдает сразу в полицию, а вежливо объясняет, что поправить. Да и все же пятьсот рублей, а занятия мне – ну два вечера в неделю.

– Пятьсот рублей! - фыркнул Яков.

– Там пятьсот, здесь шестьсот, в университете три девятьсот; статьи, уроки – зато я не завишу ни от кого. – Возражал Никитенко с достоинством. – А вот отправит тебя великий князь в отставку, что тогда будешь делать?

– Так ты пять тысяч не соберешь, – перебил его Яков уже раздраженно.

Никитенко выдохнул, схватил у лакея с подноса бокал с вином, выпил залпом.

– Да я собрал. Теперь граф Шереметьев требует десять тысяч…

– Ну прости, – Булгарин неловко потрепал его по плечу. – Ты такой профессор, я все время забываю, что ты из этих.

– Вот выкуплю мать и тоже забуду. – Никитенко отвернулся. Обычно он никогда не вспоминал о своем печальном прошлом крепостного.

– Может, устроить благотворительный аукцион? – это подошла к ним Вера. - Как за художника Шевченко? Туда даже императрица вкладывалась.

Лицо Никитенко свело мукой.

– Вера Николаевна, ну какой аукцион? Она не знаменитый поэт, не художник, она крестьянка шестидесяти двух лет … Простите.

Он уже собрался уйти, но Вера остановила его. Во взгляде тлело что-то похожее на ярость.

– Вы, верно, думаете: никто вас здесь не понимает. Но никто из нас не добьется своей идеальной свободы. Даже Ростопчина по-другому несчастна: вам не дают выкуп, ей не добиться развода. Кто не зависит от начальства – гоняется за грошами; кто не зависит от семьи – за читателями… Подумайте, в самом деле, про аукцион. У вас много друзей; неужели не выйдет?

– Подумаю, – сквозь зубы бросил Никитенко и развернулся к Якову: – Да, кстати, утвердили тебя? Сколько ты уже «исполняющий обязанности» – два года?

***

Новгородский кадетский корпус выплыл из утреннего тумана, и Яков велел остановить тряскую служебную бричку: так это было красиво. Ветер гнал зеленую волну по ржаному полю, на фоне кудрявых лесов вставала белая колоннада, сквозь арки двора виднелся просторный манеж. Он не об этом мечтал – но вышло хорошо. По типовому проекту полагалось казенное, сиротское заведение, голый желтый фасад, ряды ничем не украшенных окон – а он, полковник Ростовцев, сотворил нечто иное: малую копию Михайловского дворца, столь любимого великим князем.

Корпус стоял среди полей и лесов, вдали от жилья; лишь у реки теснились бурые землянки строителей, но и их разберут к открытию. На стройке постоянно кто-то напивался, сбегал, калечился или вовсе убивался до смерти - но за стройку отвечал департамент военных поселений, и Яков, как всегда, перекрестился про себя: его вины в этом не было.

Крепостные строители уже разбирали леса, докрашивали хозяйственные корпуса во дворе. Главный фасад был уже готов: белые колонны пахли свежей штукатуркой, и решетка с императорским вензелем блестела под солнцем. В саду между флигелями и манежем рабочие вкапывали в землю гимнастические снаряды, разгружали ящики больших пузырчатых мячей. Генерал Бородин, будущий директор корпуса, уже спешил к нему навстречу, и лицо у старого вояки было такое же красное и круглое, как эти мячи.

– Я вам писал о цвете ручек для горнов; красить ли в кумачовый или кармин?

– Вы и это без меня решить не можете?

– Как можно-с, - оскорбленно возражал ему генерал. - Если на параде только у моих горны будут не того цвета, я такую ответственность на себя взять не могу-с…

Яков поднял глаза к небу. Слава Богу, что он давно был не дежурный по штабу; не ему вести переписку об этом сверхважном вопросе. Спросил, как обычно, журнал наказаний; директор подозвал дежурного офицера, и тот на бегу раскрыл нужные страницы.

– Помилуйте, зачем столько розог?

Директор буркнул что-то про то, что мальчишки пошли неуправляемые.

Яков наизусть мог бы воспроизвести этот разговор. Он будет убеждать Бородина не сечь десятилетних за всякую мелочь, Бородин будет кивать, через неделю все повторится. И пока они осматривали исполинскую столовую с ровными рядами столов, пока заглянули в прохладные общие спальни на сорок кроватей, Яков мстительно мечтал о том, как он станет начальником штаба – и первым приказом уволит Бородина.

В главном зале дубовый паркет был уже начищен до блеска. Здесь, под портретами государя и великого князя, на Святки будет бал, здесь будут танцевать мальчишки из глухих городков, никогда не видавшие бала. Тем он и убеждал провинциальных родителей: пансион за казенный счет и выпуск в армию с чином, вот и сын будет пристроен.

Сверху виднелись поля и леса на версты вокруг, серебристая лента реки Мсты; внизу долбили так, что пол дрожал под ногами. Яков перегнулся через подоконник: к фасаду приставлены лестницы, строители облепили здание как мухи, ломами рушили колоннаду. Летела вниз штукатурка, с треском отлетал кирпич.

– Отставить!! Что вы делаете?! Отставить!!!

Пока сбежал вниз по лестнице и добрался до главного входа, белую штукатурку сбили до красного кирпича, и колонны все в шрамах от лома.

– Колоннада не согласована. – изрёк дородный ревизор из столицы. Подбородок колыхался над воротником мундира, как вылезшее из кадушки тесто. – Его императорское Величество обнаружил в планах строительства несоответствия и отрядил ревизию…

– Корпус сдавать через неделю, - проблеял тощий как палка капитан из департамента военных поселений, заведующий строительством. - В таком виде комиссия не сможет принять. Не согласовано-с.

***

Яков возвращался в Петербург с тяжелым сердцем. Тряслись леса и болота, черная грязь дорог, огороды, предместья, казармы, каналы, июльская городская жара, вечный затор на мосту. Колеса брички прыгали по брусчатке Васильевского, все тряслись перед глазами выбоины в кирпиче, как раны в живом теле – не согласовано-с. Ревизор настаивал, что тут нужно самоличное одобрение императора. У Якова не было одобрения императора. Он был исполняющий обязанности начальника штаба, но не начальник - и меньше чем за неделю ему нужно было добыть царственную подпись.

– Вера… У меня неприятности.

Вера ждала его в конце коридора, прикрывая свечу от сквозняка.

– А то я не знаю. Зачем ты вообще позвал Ростопчину?!

Жена схватила его за запястье холодной рукой, усадила в кресло. Бледная кожа в свете свечи казалась бумажной; гладкие волосы выбились из заплетенных на ночь кос.

– Помнишь балладу, которую она читала? «Я ль избрала себе жестокого супруга? Я узница, а не жена!...» Это про Польшу и польскую войну, а не про ее мужа!

– И теперь твой Никитенко как цензор под арестом, у твоего Булгарина арестован тираж, самого позвали на беседу туда, – Она воздела палец под потолок, – А у нас получается дом “возбуждающих сочувствие к мятежу”!

Вера с усилием выдохнула, положила руки ему на плечи:

– У тебя что случилось?

– В Новгородский корпус явился ревизор, – бросил Яков, путаясь в крючках. – И нашел отступления от Его Императорским Величеством одобренного плана.

Чертыхнувшись, он выпутался наконец из мундира, не сразу попал рукой в рукав протянутого Верой халата.

– Верунь, ну откуда я возьму эти согласования? У меня одиннадцать корпусов должны открыться к сороковому году! Мы только начала строительства ждали три года – знаешь, сколько нужно было подписей? А на месте выясняется, что в Туле на установленном планом месте болото; в Полоцке нет бюджета на церковь – перестройте, мол, костел – а там половина поступающих будет католики. Верунь, там шесть лет назад был вооруженный мятеж! По-моему, проще отдать им костел и рядом построить церковь!

В дверь постучалась Леся с ужином; под холодную баранину и белое Яков изложил Вере все в подробностях и с каждым бокалом злился все сильнее. Вера кивала, поглядывая то ли шею его, то ли губы - потом поймала в воздухе его руку, прижала к губам.

– Я тебя четыре дня не видела, – с укоризной сказала его жена. Пеньюар сполз до локтя, в ворохе кружев обнажилось плечо. – Давай все завтра?

Он пошел к ней и сшиб по дороге стул; Вера встала на цыпочки, чтобы было удобнее целоваться. Оторвались друг от друга, огляделись вокруг – мундир на полу, шаль на кресле; Вера засмеялась и задула свечу, и на цыпочках они добрались до спальни, будто были снова жених и невеста, будто кто-то мог застать их с поличным.

Вера скинула пеньюар, выдохнула, подставляя шею; он целовал ее, но по вискам как молотом колотили.

– Верунь, я не могу. Я им что, поручик какой-нибудь? Я им мальчик на побегушках?

– Ты не поручик, – промурчала его жена, запустила руки под рубашку. – Ты полковник. Иди сюда.

Яков опять обнял ее.

– Как будто я мечтал этим заниматься. Я сэкономил, я сделал красиво, лучше типового проекта – и мне за это проверка!

Вера вздохнула, уткнулась ему плечо. Губы были теплые, а кончик носа – холодный.

– Этот проект должен был понравиться великому князю, правильно?

– Ну разумеется! Он любит Михайловский дворец, у меня остался бюджет, я построил ему копию!

– И, возможно, оскорбил этим императора. Для которого отступление от утвержденного им плана – это неповиновение, или растрата, или что похуже.

Не дожидаясь ответа, Вера зажгла свечу, босиком прошла в кабинет – что-то звякало и шуршало – и вернулась с выцветшей книжкой, оказавшейся Придворным Календарем 1831 года.

– У тебя ноги холодные!

Вера придвинулась еще ближе. Тонкие пальцы закрутили выбившийся из косы локон, и Яков опять залюбовался на знакомый, навсегда любимый профиль в желтом мареве свечи.

– Наследник престола был на закладке Новгородского корпуса, – Вера поднесла книжку опасно близко к пламени. – А если ты обратишься к наследнику?

***

Яков проснулся с больной головой. Солнце палило сквозь шторы, Вера уже поднялась; смятая постель была пуста. В зеркале отразились щелки глаз, опухшие щеки, второй подбородок под редкой щетиной. Сегодня бы быть подтянутым, бодрым – сегодня вечер у великой княгини, там будут и император Николай, и наследник престола. Надо что-то сказать, что-то придумать после этой треклятой ревизии – а он, едва проснувшись, устал.

Вера сидела за завтраком бледная, под глазами круги, волосы неубраны. Явилась Леся, принесла еще горячий омлет, налила кофе. Яков глянул на жену с беспокойством. Вообще-то за столом прислуживал дворецкий Федор Иванович, но Вера, когда была в дурном настроении, из всех слуг только Лесю подпускала к себе. Яков тыкал вилкой омлет; Нико вертелся и болтал под столом ногами.

– А правда, что я скоро в корпус поеду?

– В Пажеский берут в одиннадцать лет, – повторяла Вера. – Вырастешь и поедешь.

– А государь сказал, что я уже взрослый, – Нико надул губы. – Я хочу сейчас.

Вера потерла виски и мягко выпроводила сына: иди поиграй, милый. Явился Федор Иванович, принес гору почты. Вера отмахнулась, но дворецкий поднял брови, положил перед ней ножичек для бумаги – изволите ли открыть?

Федор Иванович Бобков был статен и продолговат, делал все с лицом полным достоинства и печальным, был всегда в безупречном фраке и белейшей рубашке, которые ему выделялась в отдельную статью содержания. Такая выучка дорогого стоила, но тут повезло: когда Яков узнал, что один из крепостных выигранной в карты деревни Щелейки дослужился до официанта в хорошем отеле – сразу выписал его к себе. Вера называла дворецкого – одного из всех слуг – по имени-отчеству и вечером отпускала в театр; Федор Иванович знал, как управлять хозяйством, и особенно радел о бюджете.

Вера с хрустом вскрывала конверты: счет за наем официантов; счет из винной лавки; из оранжереи; от музыкантов.

– Из Елисеевского нам уже в кредит не отпустят… – между бровей опять наметилась морщинка. – Мы второй год принимаем так, будто тебя уже одобрили.

Открыла еще одно письмо – и застыла. В письме с гербом Его Императорское Величество приглашал Николая Ростовцева, сына полковника Ростовцева, этой осенью поступить на учебу в первый кадетский корпус, в первый класс.

Яков ругнулся в голос; на Веру он не смотрел, но чувствовал ее взгляд на руках, держащих письмо. Такие приглашения от лица императора были частым делом – обычно так отмечали сыновей погибших офицеров за заслуги отцов. Но первый кадетский! В Пажеском корпусе были отпрыски знатных семей, полезные связи, хорошие учителя. В первом кадетском этого ничего не было, и директором был солдафон Бородин, всем средствам воспитания предпочитающий розгу.

– Я давеча разговорилась с генеральшей Кропоткиной, – Вера с яростью размешивала сахар в остывшем кофе. – У нее племянник отправился туда в семь лет. Получил сорок розог за какую-то детскую шалость. Мальчик, извиняюсь, обделался со страху… до сих пор заикается. Ты этого хочешь для Нико?

– Вера, я…

– Ростовцев, – Вера всегда называла его по фамилии, когда злилась, – мой сын пойдет только в Пажеский. В одиннадцать лет. И не станет жить в этой казарме. Будет каждый вечер возвращаться домой. И никогда – слышишь меня – не получит ни одного удара. Мне все равно, каким образом ты это обеспечишь.

Тишина стояла в столовой, тишина ледяная, несмотря на волны жары из распахнутых окон. Вера отвернулась, закрыла лицо руками.

– Прости, – голос был глухой, и глаза были красны. – Я знаю, ты не можешь этого обещать. Помещики бьют крепостных, мужики – жен, офицеры – солдат. И если Нико станет офицером, он будет приказывать это тоже. Просто я думала, хоть пару лет, хоть у себя дома…

Прикрыла глаза, махнула рукой, обрывая себя – и это было еще хуже. Будто он солгал ей, не выполнил данное ей обещание. У Якова пересохло в горле. Он лгал, но не ей, он оставлял в беде, но не её, никогда не её.

– Я что-нибудь придумаю, Верунь. – зачастил он, обнимая узкие, закаменевшие плечи. – Мне дадут начальника штаба, и я все устрою.

***

Солнце резало глаза, белой волной заливало окна. В коридоре мелькнула легкая вихрастая тень; Яков подошел к двери детской.

Нико строил крепость из стульев и покрывал – и двух взрослых захватил в плен для своей игры. Нянюшка Устинья, из забот которой сын скоро должен был вырасти, вязала чулок с самым мирным выражением на лице; денщик Илюша сидел, скрестив ноги, ел пирожок и явно наслаждался бездельем.

Как обер-офицеру и человеку семейному, Якову полагалось три человека "казенной прислуги". Долговязый Гречуха и в полку был при кухмистерской части и потому перешел на кухню, молчун рядовой Чернов очутился в кучерах, раз с лошадьми и собаками лучше умел ладить, чем с людьми (особенно он не сумел поладить со своим полковым командиром, за что и был сослан в денщики). А вот Илюша Быков был парень веселый; сам увалень, а с ружьем обращался отменно, привечал всех дворовых котов, вместо ругани баларугил, водке предпочитал пирожки сладкие – и потому Яков без всякого опасения доверил ему Нико.

– Тут гора, а я гору взорву. Пшш! Пшш! И все. – Нико пролез под покрывалом в открывшемся «туннеле». Яков похвалил его крепость; Нико обиделся – «это город!».

В городе была ярмарка, площадь, цирк, лавка сладостей и конюшня с лошадками. Яков достал из глубин конструкции игрушечное ружье, подпиравшее стену цирка.

– Это ты хорошо построил. Но ты крепость забыл. И пушки. Если враг на тебя пойдет, то завоюет твою лавку сладостей!

– А мне не жалко. – Губа у Нико задрожала. – Конфет я не отдам! А пирогов не жалко.

– А кто ж пироги тебе печь будет? – ехидно спросила нянюшка.

– А ты и будешь. Я тебе прикажу. – сын показал Устинье язык, а перед отцом вытянулся, отдавая ему честь. – Я стану офицером, как ты, и тоже буду командовать.

Шаг, два, три, взмах игрушечной сабелькой, поворот: атака разложена на приемы, как на уроке фехтования, и шаги точеные, как на параде или балете.

Такой сабелькой можно было убить человека. Перешибить шею, дать в зубы рукоятью, как он сам отбился в предместьях Варшавы; острой щепкой засадить в глаз, как его товарищ-связной был убит на ступенях костела Воли в безумии рукопашной.

– Нет уж, – Яков потрепал непослушные вихры сына. – Ты станешь лучше меня.

Он шел по залитой солнцем анфиладе, и выцветшее небо казалось оранжевым от огня. Нико станет офицером, раз иначе не подняться; император Николай сам был военный и повышал прежде всего военных. Но все же Яков надеялся, что у Нико будет лучшая, легкая служба. Не муштра строевой в провинциальном полку – а стратегия в Генеральном штабе, инженерия, картография, связь; хорошо бы – дальние экспедиции, быстрое продвижение, а потом – гражданская карьера (губернаторы тоже были военные).

И это вполне можно устроить. Принять в первый кадетский двух или трех военных сирот за казенный счет, подать об этом рапорт – помилуйте, разве можно, чтобы сын начальника штаба отнял место у сына погибшего героя? Дождаться одиннадцати лет Нико, подать рапорт о зачислении в Пажеский – по заслугам отца, по слабому здоровью, что-нибудь можно придумать; доходчиво намекнуть подчиненным, что его сын послушный мальчик и в шалостях не замечен…

Все это можно устроить, если император Николай по-прежнему будет расположен к нему. Если только он сегодня на балу – чтобы успеть до окончания ревизии – сумеет объяснить императору сто тридцать семь несогласованных трат по одиннадцати корпусам в семи губерниях.

***

Скользила лодка по светлой воде, рассекал тихую гладь черный лаковый нос с позолотой. Вокруг были светлое небо и темные берега, дрожащие огни других лодок. За спиной грохнуло – затрещали шутихи.

– Вы сядьте, ваше благородие, - попросил перевозчик, и Яков осознал, что вцепился в левый борт накренившейся лодки. Он поспешно сел обратно.

На левом берегу, на Аптекарском острове пыла огнями цирк-балаган Лемана: толпа в ожидании представления, вокруг факелы и шутихи. Руки в белых перчатках были мокры от пота, и сердце бухало в горле. Яков не любил фейерверков.

Пять лет назад в восставшей Варшаве небо было разноцветное от огня: адов огонь с четырех батарей, пули, ядра, гранаты, картечь, гром барабанов между залпами. «Подъем!!» – кричали из дыма: из его ряда встали только трое, и один упал сразу, как встал. Ракеты рвались в темноте, и непонятно, кто стрелял: свои ли, поляки. На плечи падал пепел, пули чиркали по мостовой, а ему нужно было на ту сторону. «Подъем!!» – и он пополз к воротам, и груды мертвецов были ему бастионом.

Наутро была свинцовая усталость рассвета, треск перестрелок в едком белом дыму, противоречивые слухи: будут переговоры; будет новый штурм; – нет, капитуляция, мы вступаем в Варшаву. Был холодный день и яркое солнце, пепел на зубах. Офицеры обнимались, не глядя друг на друга. В пять утра русские войска вошли в Варшаву без торжества, без музыки. Немцы и редкие русские вышли навстречу, поляки отворачивались: полгорода в трауре.

Вечером после штурма Яков шел по развороченным улицам, полурота солдат за его спиной. В предместье Воли даже костел был превращен в редут; в костеле с мятежниками укрылся генерал Славянский и был заколот у алтаря. Каждый дом был крепостью, все улицы заграждены рогатками – но Варшава пала. В конце улицы догорал костел, вокруг которого уже суетились солдаты Преображенского полка с баграми и ведрами.