Сказки Перехода. Ключ от Города. Книга 1

Сгорбленная старушка в плюшевом пальто поравнявшись с нашей скамейкой, бросает на нас подозрительный взгляд. Старушкина болонка, грязно-белая щётка, нетерпеливо взвизгивает, натягивает поводок и метет по дорожке в сторону библиотеки. Парк понемногу наполняется людьми.

Я выхожу вовне первым, на полуфразе:

– …но Ри, скажи, ради Бога, почему ты не подавала о себе вообще никаких вестей – даже когда начала приезжать к этому твоему Младшему? Письма – ладно… почте здесь доверять не стоит… Но встретиться мы бы могли – по крайней мере, хотя бы раз за эти два года. Я примчался бы к Дину в предместье…

Ри пару минут молчит, затем отвечает невпопад:

– Вы ведь по-прежнему общаетесь с Лисом?

– Ну да. Конечно! Давно его не видел, но знаю: жив-здоров, весточки передает иногда… и каким-то чудом увильнул от постановки на учет, но это же – Лис! Однако какое это имеет…, – я обрываю себя на полуслове. – Так ты из-за него?...

– Нет, – Ри просто и устало смотрит мне в глаза. – Из-за себя. Я… могла бы не выдержать. Я и тогда… Ты не представляешь, Сон, каких мне стоило сил – не вернуться к нему обратно после моего побега, тогда, шесть лет назад. Я ведь знаю, что почти убила нас обоих этим своим бегством. Я страшно виновата перед ним. И я сожрала себя этой виной так, что появись он у Дина пару лет назад – а он появился бы, я точно знаю! вместе с тобой бы приехал, почуял бы, тебе никогда не удавалось от него ничего скрыть! – я бы потащилась за ним следом. Как побитая собака. В Низины. Насовсем. И – ненадолго, сам понимаешь. Потащилась бы – даже если бы он гнал меня прочь…

Стараюсь говорить равнодушно и даже жестко – только бы скрыть безумную жалость к ним обоим. К этой их – переломанной, обреченной – любви:

– А сейчас что изменилось?

– А сейчас – всё изменилось, – ее голос становится глуше, глаза выцветают – как два болотца под бледным осенним небом. – Я теперь тут – этим все сказано. Мне нужно кое с чем поработать. А потом – пройти сквозь этот город.

– Ну так проходи. Не сквозь, а мимо. И строго по «пятнашкам», – неуклюже шучу я.

– Ты понимаешь, о чем я. Доделать то, что не получилось в предыдущей фазе Безвременья.

– Ага. Ну-ну. У нас четверых не вышло, а у тебя одной вдруг все возьмет и сработает! Самоуверенности у тебя, моя дорогая… Нет уж, в одиночку я тебе работать не позволю, пока я тебе – Старший. Да и что еще можно сделать, кроме как завести Часы, как в прошлый раз?

– А что если я узнала о Низинах что-то новенькое? Чего мы тогда не то что не учли – в упор не разглядели? – глаза Ри блестят, на щеке играет ямочка. – Заметил один Миклош, но ты же его на смех поднял, и он больше никогда об этом не заговаривал. Ты умеешь убеждать. Даже его. И – Сон, где он, что с ним? Я была возле его дома… возле того, что там сейчас, – Ри передернуло. -- Будь Миклош хоть самим главой Двадцатки, он нипочем бы не позволил сотворить такое со своей «пятнашкой». С ним все в порядке? Ну не молчи ты…

– Миклош…, – это имя отдает горечью у меня на губах. – Все нехорошо… очень нехорошо, Младшая.

Ри бледнеет так, что мне становится страшно за неё.

Но – лучше об этом не говорить вслух. Особенно если вслух и не нужно.

И мы опять шагаем в лес переплетающихся мелодий.

3.

… Миклош. Я немного знал его и раньше, в юности, до всех событий прошлой безвременной эпохи. Он был на несколько лет старше. И, как и я, из преподавательской династии. Только я был обречен рассекречивать и переводить старинные манускрипты в библиотеках Ордена, как и мой отец. А Миклошевой участью были лабораторные эксперименты. Но ненавидел он это так, словно бы опыты проводились не им, а – над ним. И в итоге бросил все и всех и ушел. Устроился сотрудником в какую-то газетенку. Только бы не идти по стопам своих деда и отца – маститых ученых, известнейших биохимиков Низинного края.

Мы иногда сталкивались с ним и потом – на студенческих вечеринках, куда его звали по старой памяти прежние однокурсники. Мы даже не приятельствовали… но было в нём что-то такое, что заставляло – вслушиваться в то, чем он звучит.

Сутулый, патлатый, долговязый, похожий на печальную крючконосую птицу. Встрепанный, бьющийся когтями и крыльями о прутья клетки, яростно клекочущий вслух свои язвительные стихи. Угасший, поникший до земли, готовый тенью подранка стелиться под ноги тех, на кого только что набрасывался. Его считали тем еще сумасбродом. Родные его стыдились. А он… он всю жизнь доказывал им, что родился не зря. Что своему пути не обязательно быть наследственным.

Так и не доказал. Отец и дед отвернулись от Миклоша окончательно, когда вышел первый сборник его стихов. Мать и сестры не смели даже писать ему. А потом – в самый канун прежнего Безвременья – случился тот страшный пожар, что сожрал полпригорода старинных особняков. Родные Миклоша погибли в нём – все.

В то время я совсем потерял его из виду. Да и, если честно, я тогда разгребал целую гору своих собственных бед и хлопот. После долгой болезни умер отец, и меня скоропалительно возвели в должность преподавателя, чтобы место отца в Ордене не пустовало. После – малявка Мириам (и мои тщетные потуги быть наставником, примером и Старшим). Вести о беспутном отпрыске уважаемой фамилии доносились лишь изредка – сплетнями и пересудами на университетских посиделках, всплесками осуждения и радости – от того, что мы, правильные, не такие, как он.

Попытка самоубийства. Психиатрическая лечебница с романтичным названием «Загородная дача». Потеря места в газете. Кутежи, пьянки, женщины какие-то… Высаженное в карты состояние деда и отца. Купленный в момент просветления на последние клочки наследства дом – мрачный, стонущий каждой доской – не дом, а гриб-чага, вросший в огромное дерево возле одного из старейших городских кинотеатров.

Еще одна попытка – на чердаке того самого дома. Почти удавшаяся – если б не случайный визит одной из миклошевых «бывших».

Все те же врачи «Загородной», вытащившие Миклоша и на этот раз. Сразу по выходе оттуда – секта тиммеотов, адепты которой собирались в катакомбах под городом. Правда, там Миклош пробыл совсем недолго – лишь пока действовали проколотые в больнице препараты. Затем – вдрызг разругался с сектантской верхушкой, с треском вылетел оттуда – и впервые за это страшное для него время разразился стихами, ядовитейшей поэмой «Иерофант». Ее тут же с удовольствием напечатали – сектантов в городе терпеть не могли, а выжить их – хотя бы за городские стены – почему-то не получалось. И – Миклоша восстановили в газете.

Больше я не слышал о нем ничего – ровно до того самого дня, когда мы с Мириам и Лисом обнаружили Миклоша в подвале его же собственного дома. Почти неживого – выпитого паутинной хворью, от которой не было и до сих пор нет никакого противоядия. Но Миклош – выжил… как? Уму непостижимо. Как и Низины – в это же самое время. Выжили. Проскочили пик Безвременья без обычной и все завершающей катастрофы – и, вместо того, чтобы еще несколько лет болтаться в состоянии полураспада и хаоса, начали очень быстро восстанавливаться.

Словно бы и город, и поэт совпадали в дыхании, в каком-то внутреннем жизненном ритме.

Нет, рецидивы «паутинки» трепали Миклоша и дальше… и он тогда выгонял всех из своего дома. Запирался – и крушил все, что ни попадется под руку – только бы заглушить боль, которую не брали даже самые сильные средства. Но приступ проходил, и Миклош – возвращался. Становился собой – не человек, гремучая смесь: я не понимал, как в нем одном уживались душевное благородство и издевка над самым дорогим. Яд – и какое-то детское, чистое удивление миру.

После того, чем нас всех четверых повязало Безвременье, мы общались довольно часто и близко… и, наверное, дружески… но я и тогда не раскрывался перед ним полностью. Дети, Лис и Мириам, – те просто радовались ему, и Миклош при них был простым и светлым. Не притворялся, нет – просто жил одной из своих ипостасей. Для меня он приберегал другую – и мы периодически сцеплялись в смертельной схватке: эмоции против логики, вдохновение против рассудка. Запрещенные приемы – против отлаженного временем регламента поединка. Я уставал от него. Он это чувствовал – и в своих умопостроениях разъярялся еще больше. Словно бы он не меня – своих отца и деда видел перед собой...

Таким он был и в ту из наших встреч, после которой изменилось – все. Он влетел ко мне прямиком с заседания Совета Двадцати. Его теперь туда звали нередко – «освещать события в прессе».

– Сволочи! Строить заводской поселок на краю самого Теневого Разлома! – он метался по комнате, расшвыривая попадающиеся на глаза книги. – Эти идиоты не понимают, что ли, что они – людей угробят? Строителей, рабочих… да всех живущих по ту сторону реки – если Тень опять начнет расти, если плесень попрет, как на дрожжах? Там же всякий раз люди целыми слободами от плесенной лихорадки вымирали – стоило только к Разлому лапы загребущие протянуть… и я говорил об этом, я из кожи вон лез, только бы меня услышали. Я же в курсе дел. Мои – ну, ты же знаешь, Сон! – всю жизнь эту плесенную заразу изучали, и я – тоже должен был бы, по их стопам. Я знаю, о чем говорю! Ну как, как этим еще доказать?...

– А чему ты удивляешься. Сам же знаешь, нормальные люди в управленцах не задерживаются, остаются – вот такие. Этих убеждать – только бисер метать не по адресу. Делай свое дело, успокойся – и не связывайся ты ради Бога с этой шушерой, – я попробовал урезонить его. Но, кажется, сделал только хуже, потому что Миклош взвился, как пламя костра, в который плеснули керосину.

– Да какая разница, с кем буду связываться я, если вот-вот куче народа подпишут смертный приговор?! Сон, ты хоть понимаешь, насколько это подло – так рассуждать? Ладно эти свиньи, им даже простительно, у них вместо мозга – руль от сейфа. Но вы… высоколобые ученые мужи…, – Миклош побагровел, подавился кашлем – и я вдруг понял, как близок очередной приступ «паутинки», когда он опять запрется внутри чагового нароста и начнет клевать его изнутри, стараясь выклевать свою боль до дна.

– На заседании было несколько ваших, – Миклош выплюнул это «ваших» как проклятие. – И ни одна с… ни один из Ордена – ни словечка не проронил. О бредовости этого плана с застройками. Никто. Хотя орденские о Теневом Разломе и о статистике смертей там – знают. И вот их – управленцы послушали бы. Их, ученых, а не какого-то там репортёришку с невнятной репутацией. И кстати, – он наклонился ко мне с белыми от бешенства глазами, и я внутренне поморщился – это все казалось мне выспренним, театральным… слишком в стиле Миклоша, который через час после вспышки мог преспокойно болтать о сущих пустяках. – Кстати, я услышал, как наш досточтимый декан Орига, он же брат Каракурт, дает пояснения мэру, что я такое – да из какой семьи… Вплоголоса, оправдываясь, – ни дать ни взять санитарка из «Загородной», которая за психом не уследила! И тот – усмехается: ладно, мол, на всякую деревню найдется свой дурачок. Так вот, я – Миклош Островежский, и шутом себя считать не позволю никому. И память родных трепать не дам. Я им всем устрою…

И он действительно – устроил.

Поднял все архивы семьи – и научные труды отца и деда. К концу месяца газета, где Миклош был корреспондентом, опубликовала скандальное расследование на тему готовящихся геологических разработок в Теневом Разломе. С использованием настолько глубоких и неопровержимых доказательств преступности этого намерения городских властей, что в Низинах запахло бунтом. Даже наш великий и могучий «оплот духовной и научной жизни края», Орден Ткачей, пересмотрел своё отношение к данному вопросу – и внезапно поддержал «достойного сына ученой династии». Миклош из отщепенца и паршивой овцы превратился в «хранителя традиций и пример здравомыслия». А Орден, вооружившись научными выкладками из работ старших Островежских, объявил Управе решительный бойкот – до тех пор, пока приказ о строительстве завода и поселка не будет отменен.

Было совершенно ясно, что управленцы этого Миклошу не простят.

Он нервничал. Его уже не раскачивало из лютого раздражения в бешеную веселость; его – крутило «солнышком», и все фазы миклошева нрава были явлены одновременно, и все они доставались – мне: он на время поселился у меня – из соображений конспирации, как он сам говорил. Но я подозреваю, что он просто боялся оставаться со всем этим один на один. Он азартно ожидал ареста каждую минуту, сыпал стихами и анекдотами, много пил. Он был навеселе и в тот день, когда мне позвонили, и бесцветный голос попросил к телефону – его, Миклоша Островежского, репортера «Низинных вестей».

Через час за ним, тихим, протрезвевшим, бледным до прозрачности, приехал автомобиль из Управы. Миклош неловко обхватил меня за плечи , встряхнул, прощаясь. Сказал что-то патетическое, лихое… но в нём звенел – страх, и прощание вышло жалким.

Я долго размышлял потом о природе этого его страха. Вряд ли Миклош боялся ареста, тюрьмы, преследований. Ему ли, прошедшему сквозь самое дно Низин, было опасаться тяжелых условий. Даже смерть его не пугала, а, пожалуй, влекла, – его пугала лишь бессмысленность смерти «ни за грош». Нет, тут было что-то другое. Накрепко завязанное на всей сути его, миклошевой, жизни . И почему-то на его – с самого детства еще! - ненависти к снисходительному смеху…

…Возвратился он – вечером. Неверными шагами поднялся на мой второй этаж. Дрожащими пальцами открыл дверь, тенью проскользнул в кухню и залпом осушил кувшин с водой.

Я ни о чем не спрашивал. От него так явственно звучало произошедшей катастрофой, что мне оставалось только ждать, когда она – вырвется наружу : яростью, проклятиями, разгромом – или даже приступом «паутинки». Я был готов ко всему.

– Сон, дружище…, – он поднял на меня совершенно безумный взгляд. – Меня наградили орденом за заслуги перед городом. И приняли в Совет Двадцати , – и он беззвучно расхохотался. По лицу его текли слезы.

… Это оказалось правдой.

Со следующего дня все изменилось молниеносно – и бесповоротно. Миклоша, словно электрическую лампочку из гнезда, вывернули из всего того, что составляло его прежнюю жизнь. А новое – иной круг общения, иные обязанности, положенный по должности большой дом со штатом слуг, шофером и секретарем, – сжигало все его время подчистую, как он сам говорил мне – в редких теперь телефонных разговорах.

А возможно, Миклош просто не хотел возвращаться – в прошлое. Которое оспаривало его-теперешнего. Его – соратника мэра и одного из столпов Низинного управления.

« Они поверили, Сон, – можешь себе представить? – они в меня поверили! Что я потяну это огромное дело – защиту Низин от Тени и ее производной, плесенной лихорадки! – ликовал он. – Они там, в Управе, вовсе не дураки – необходимость что-то с этим делать они – видят! У них просто ни фактов, ни разработок не было нормальных… ну, зато теперь все есть. Зря мы, что ли, всех биологов Ордена к этой работе подключили? А мэр вообще молодчага: попросил тут меня – лично попросил, слышишь? – опубликовать все засекреченные разработки деда и отца и организовать спецлабораторию. Штат набрать. И продолжить изучение свойств серой плесени – чтобы максимально обезопасить город! С финансами тоже проблем не будет, это он мне пообещал!»

Я слушал его – а что мне еще оставалось? Я вслушивался в эту быструю речь, больше всего напоминавшую горячечный бред в преддверии «паутинки»:

«Нет, не подумай, я – и отказывался, и сомневался… куда мне, недоучке, со свиным рылом в калашный ряд. Но – он мне сказал : « Кто, если не ты? Ты – сын своего отца, ты обязан продолжить его дело… Ты же знаешь, как много значит преемственность в нашем крае! Только ты можешь вернее всех оценить гениальность наследия Островежских. Только ты сумеешь осуществить все задуманное ими – практически и на благо людей. Кроме тебя – некому…» И я – согласился… »

Я слышал за всем этим прежнего Миклоша. Неприкаянного, лишенного всякой опоры. Только этого Миклоша – не прогнали взашей, не высмеяли. А – впервые в жизни бросили ему зёрен.

А он за это – бросил им под ноги всего себя.

Исследования старших Островежских прогремели на весь Низинный край. Совет Двадцати счел необходимым провести с населением разъяснительную работу, что из себя представляет Тень – феномен и проклятье наших земель. А потому несколько томов научных изысканий – перекроили и сбили в краткое и, надо сказать, довольно-таки примитивное повествование уровня «памятки» для школьников. И выпустили этот шедевр сотнями брошюр, которые стаями разлетелись по всем Низинам, пользуясь бешеным спросом у жителей.

А ведь, по сути, даже сами исследования были не более чем разрабатываемой версией. Незавершенной работой. Но людям так хотелось не «предполагать», а «точно знать», что никто и не задумался о том, почему все-таки Островежские-микробиологи не спешили с публикациями на эту тему…

Природа Тени сравнивалась в этих популяризаторских книжках с излучением: невидимое глазу поле, с изначальным очагом в Теневом Разломе и вторичными микроочагами, разбросанными по всем Низинам. «Кляксами», как мы их называли…

Везде, где сквозь низинную землю проклевывался очередной очаг Тени, тут же начинался стремительный рост так называемой «плесени». И выброс ее «спор». Собственно, мы все дышали ими. «Спорами» был пропитан воздух нашего города, где – гуще, где более разреженно. В «пятнашках» их совсем не водилось. Но в очаге – месте, где они зарождались – находиться было небезопасно даже обычным горожанам, не говоря уже о тех, кто самый низинный воздух переносил с трудом…

По сути дела, к настоящим плесенным грибкам эти прикрепляющиеся к домам и деревьям и облаком стелющиеся по земле серые частички, похожие на чешуйки пепла, – отношения не имели никакого.

Это было нечто абсолютно чужеродное живой и неживой природе Низин, да, пожалуй, и всей планеты. Островежские именно об этом и предупреждали в своих исследованиях.

Однако объяснить феномен Тени через сравнение ее с чем-то земным и привычным оказалось проще – и к последней странице популяризаторского текста люди успокаивались совершенно.

Тень больше не казалась им чем-то жутким и непреодолимым. А надежда на то, что не сегодня-завтра город справится с этой напастью, крепла.

Свою работу такие брошюры делали.

Теневой Разлом перестал внушать ужас.

Спецлаборатория Миклоша заработала. Расширилась – ее перенесли в тот самый Теневой Разлом, чтобы было удобнее брать материал для опытов. Сотрудников Лаборатории возвеличивали как героев-первооткрывателей, спасителей Города – и никто уже не заговаривал об опасности работ в Тени.

Внезапно обнаружилось, что теневую «плесень» можно перерабатывать особым образом – и изготавливать из неё всё, от топлива для машин до лекарств и даже пряжи. Все это вагонами переправлялось в столицу и иные города и земли. Город стремительно богател.

А еще через некоторое время лаборатория Теневого Разлома преподнесла горожанам новое открытие. Вакцину, которая – нет, не истребляла «плесень», не помогала бороться с ее смертоносным порождением – лихорадкой. Но – адаптировала к «плесенным» спорам человеческий организм. Внедряла в каждого – частичку Тени. Безболезненно и без последствий, как утверждалось во всех выдаваемых больным проспектах.

Прививаться бросились толпами. Никому не хотелось мучительно умирать от сумасшествия, боли во всем теле или удушья только потому, что случайно подцепишь лихорадку вне "пятнашки". Казалось, наука с блеском победила Теневое проклятье…

Ну, почти с блеском, потому что вакцина работала не на всех.

Немногим «счастливчикам» вроде меня приходилось принимать противоядие постоянно. Раз в неделю таскаться в специальный пункт санитарной инспекции при полицейском управлении и, отметившись в особом журнале, при свидетелях выпивать это – омерзительнейшее, надо сказать – снадобье.

И вдобавок таскать его с собой внутри "споры" - особой ампулы на рукаве, обозначающей твою принадлежность к так называемым «малоиммунным». Санинспекторы утверждали, что само наличие «вакцины» (пусть даже и на рукаве, а не в твоем желудке) снижает риск заболеть – «и заразить!». А если ампулы с собой не было или она была пустой, можно было даже в участок загреметь - за «дезинформацию относительно своей потенциальной опасности для здоровья жителей Низинного края». Списки малоиммунных были в каждой караулке, а стражи порядка только радовались еще одной возможности содрать с граждан штраф.

Кое-кто умудрялся жить и без вакцин, и без спор, но оказывался в этом случае вне закона. Вот как «солнечники». Да они – пожалуй, единственные из всех групп горожан – и не стремились ее заполучить. Вакцинация в их случае означала верную смерть: на Тень и любые ее производные у них шла сильнейшая аллергическая реакция. А потому неудивительно, что «не-люди», как их еще называли, всячески избегали медицинских рейдов и требований городской администрации присоединиться к уже исцеленным. И в итоге оказались вытесененными в глухое Заречье, место пустырей, опасных закоулков – и сплошных «пятнашек».

Горожане и раньше недолюбливали этих «детей ущербной луны», а после всеобщей вакцинации и вовсе возненавидели. Почему-то считалось, что именно они, неиммунные, – переносчики плесенной лихорадки. И хотя никакого подтверждения этому не было, официальные власти не спешили это опровергать: притеснять не-людей было в данный момент – удобно. Один только Орден Ткачей пытался вести борьбу за жизни «солнечников» – разъясняя, выигрывая суды, оспаривая аресты, вытаскивая их чуть ли не из самого жерла Амфитеатра… Но – как этого было мало, по сравнению с лавиной тотального невежества и желания искать виноватых...

То, что случилось с городом сразу же после появления вакцины, было вполне закономерно.

Окончательное закрытие Низин для посторонних: двойные кордоны, заставы по периметру, отлов нелегалов и не-людей. Контроль за каждым шагом любого из законопослушных горожан. Санитарные рейды принудительной вакцинации. Совсем недавнее, полуторагодовалой давности, изобретение – жуткий Амфитеатр на склоне Теневого Разлома, рядом с Лабораториями.

И совершенно вышедшая из берегов Тень.

Она захватывала все больше и больше низинной земли. И, хоть нас всех и убеждали, что нам, вакцинированным, уже нечего ее опасаться, мы все равно избегали мест, где в воздухе реяла пепельная хмарь, а горло словно петлей стискивало...

Спасали «пятнашки».

Они были россыпью островков безопасности в этом — с каждым днем все более загустевающем – плесенном поле.

И нам - по привычке, не иначе! - по-прежнему было легче передвигаться внутри Низин по этим светлым островкам вне Тени. Зигзагами, от стены к стене, с тротуара правого на тротуар левый.

Говорят, сначала по этим "скачкам" пытались вычислять не-людей: те совсем не переносили Тень. Но потом, увидев, что горожане так ходят - все, махнули на это рукой как на одну из причуд местных жителей. Вроде строгой приверженности гильдиям и народной любви к местному солодовому пиву.

Или привязки к родному городу. Такой крепкой, что, стоило тебе подойти к границам края, как та самая «петля» на горле затягивалась так плотно, что спазмом перехватывало дыхание, и все мысли были только об одном – вернуться… скорее вернуться обратно – в Низины, внутрь двойного кольца городских стен...

Каким бы сильным ты ни был…

Ведь даже Лис…

… Я мысленно дал себе оплеуху: ну не сейчас же! Не думать, не вспоминать о нём – пока мы с Младшей находимся в одном поле. Пока это может ранить ее.

Умение мгновенно ставить заслон для собственных мыслеформ и их мелодий – первое, чему учат новеньких слухачей. И уж кому, как не мне, владеть им в совершенстве.

Но – на Ри это не подействовало. Никакие мои заслоны. Она чуть вздрогнула, пропуская сквозь пальцы нить этой мелодии-воспоминания, о Лисе – о том времени, когда он героически пытался жить вне Низин, в ее городе, – и так и не смог там удержаться. Затем снова отступила – позволяя мне тешить себя иллюзией, что у меня все получилось, что от ненужных воспоминаний я ее уберег.

Выдохнула.

И требовательно взглянула мне прямо в глаза:

– Что с Миклошем, Старший? Я совсем не слышу его… Я пыталась. Там, где я сейчас живу, это можно, хоть и изредка: Тень нас не чует. Но его как будто нет. Его мелодия стерта…