Сказки Перехода. Ключ от Города. Книга 1

И никуда от него не сбежать…

Зато мастера из наших получались – отменные. Ремесленники, золотошвеи, ювелиры… У нас в Низинах даже присказка ходила: не-людя приютить – под золотой дождик угодить. Уж на что я шалопай шалопаем был в своем ремесленном училище, но и ко мне ведь в мастерскую очереди заказчиков стояли. И Дарий не напрасно на меня свой хлеб переводил…

Эх, Дарий… сколько я его знаю, ему всегда было плевать на то, из-за чего наших сторонились все остальные. На то, что время от времени мы - уходим. Чаще всего на ущербе луны. Уходим - в то, чего здесь нет и быть не может. Каждый в свое. Я вот - в лес. Еловый, мрачный, пахнущий сырой землёй, хвоей - и тёплой кровью… Уходим - полностью, в обороте. И - заболеваем, если нас этого лишить. А возвратившись, переодевшись в людское обличье, какое-то время смотрим - оттуда… замечаем - невидимое человечьему глазу. И ох как это всегда бесило окружающих…

Дария - нет. Он принимал это – ну вот как я принимал его фанфаронство перед девчонками. Закидон, особенность характера, не более. Мне потому и было с Дарием легко – до недавнего времени. До Безвременья - так будет вернее.

… Я и не заметил, как солнце скатилось за Вспольинский мост. Стало зябко – и сразу все как-то потухло, что ли. И безнадега, и обиды мои дурацкие. Накинуть куртку, согреться. Пойти выпить горячего чаю, сдобренного ромом – полную пиалу, так, чтобы огонь по жилам разбежался. И поесть как следует – перед тем, как выдвигаться в путь. Насущное – вот единственно верное лекарство от всяких неразрешимостей.

Подумал так – и легче стало, словно в кромешной тьме я фонарик нашарил и включил. Заровнял землей холодные угли и ошметки жженой покрышки, прикрыл ворота на базу – на ночь их запрет Ук, уже после того, как я отбуду. Зашагал по битому кирпичу вдоль гаражной стены . К теплому окошку нашего жилья – собираться.

В стылых сумерках плыли чьи-то тихие голоса. У самой сторожки мне навстречу всколыхнулись три силуэта. Эч, Ук и Ога.

– Мужики, вы-то чего здесь мерзнете? – бросаю в сторону вагончика.

– Тебя ждем, – улыбается во весь рот Эч, протягивает мне какой-то мешок. – Держи. Баранина. В дороге поешь. Сами коптили.

Не успеваю ничего возразить, как ко мне подскакивает Ога. Пыхтя, сдирает на ходу с шеи какой-то амулет:

– Вот, Дилги, это тебе. Яяджисуу, ключ дороги. От прадеда мне достался. Он рабочий, старый совсем. Прадед берег его.

На его ладони – маленький неровный серп медного месяца с глазом-бусиной посередке. На кожаном шнурке.

– Погоди, – отвожу его руку. – Это же тебе было отдано, как я могу принять…

– Мне яяджисуу уже без надобности, – смеется Ога и надевает амулет мне на шею. – Я в силу вхожу, скоро сам такие делать начну. Не хуже прадеда. А тебе – поможет. От пути неверного обережет, злых людей отведет. И ко мне возвратится – как только твоя дорога тебя выведет куда надо. Ты не сомневайся.

Оборачиваюсь – на осторожное похлопывание по спине.

– Дилги, ты прости. Если можешь, не сердись на нас, – Ук не поднимает глаз. – На меня. Это ведь я о тебе Дарию рассказывал. Я думал, так надо – вы друзья, он беспокоится. Думал, он поможет, если будет знать… А теперь тебя выгоняют. Из-за меня, – парень опускает голову еще ниже. – Вот, возьми. Тебе деньги сейчас не лишними будут, – и протягивает мне набитый монетами пояс – тот самый. Свадебный. Ради которого горбатился в мастерской , не разгибаясь, больше года – с тех пор, как лоцманы доставили Ука вместе с прочим «мотылем» в Низины и за сходную цену передали Дарию.

– Что за ерунда! – встряхиваю его за плечи. – Ты ни при чем. Да и Дарий тоже. Так карта легла. Нельзя мне больше здесь оставаться.

Запихиваю пояс в карман его куртки:

– И не смей больше свадебными деньгами швыряться. Они не твои – они невесты твоей. Ждет ведь?

– Ждет…, – улыбается мечтательно. – По весне уеду. Насовсем… Дилги! Вот если б ты у нас на свадьбе был – знаешь, как я был бы рад! Уезжай к нам, Дилги. Сейчас уезжай! Я матери весточку пошлю, наши тебя примут, – братом мне будешь! У нас в Нагорье – воля! Никто не посмеет за тобой охотиться, и нужды ты знать не будешь…

Усмехаюсь. Мелкий он еще, Ук. Хоть и жениться собрался. Ничего в жизни не понимает.

– Эх, пацан… Ты хоть знаешь, кого в братья-то зовешь?

Мальчишки переглядываются – и вдруг начинают хохотать.

– Ай, Дилги, ну ты и насмешил, однако, – вытирает слезы Ога. – У нас на оог-дзи глаз наметанный. В каждом роду кто-нибудь из ваших есть. У меня – прадед и бабка. У Эча – брат отца. Только в Нагорье их не ловят и не убивают. Их почетом окружают – и шаманы из них самые лучшие. Потому что им лунный путь искать не надо – он через них и проходит, они его собой открывают.

– А правда, лучше бы тебе к нашим, – Эч задумчиво чешет переносицу. – Как это нам сразу в голову не пришло… Давай, а? Мои тоже тебе рады будут, я о тебе им писал.

Смотрю на них , подручных моих, с кем бок о бок столько месяцев в мастерской отпахали. И словно заново вижу. И… честное слово, так странно мне стало. Легко так. Будто оттаяло во мне что-то. Наледь стряхнуло – и потянулось в рост. Что-то очень опасное: от него твоя ороговевшая шкура идет трещинами – и становится нестерпимо тесна, и перестает быть броней и защитой. Опасное – и уж точно не нужное в дальнейшем твоем пути.

Изо всех сил бью раскрытой ладонью в железную обшивку вагончика:

– Ладно, парни, будет вам в родственники кого ни попадя звать. Тем более, я – не вы, меня этот город живьем не выпустит, – и мысленно прибавляю: «Знаем, плавали… по граблям ходили». – Пойду я собираться. Время не ждет. Мне тут одно дело еще надо завершить. Хотя бы напоследок. Прежде чем в Заречье утечь насовсем.

В ответ на это Ук и Эч деловито топают к мастерской, распахивают створки, исчезают в провале, спотыкаясь и тихо переругиваясь в темноте.

– Если что, все готово. Топлива – полные баки, – Ога подмигивает многозначительно. – И из дальнего гаража за мостом мы его уже сюда перегнали.

– Кого – его?

– Автобус. Мэрский. Который ты нам чинить не даешь, – ухмыляется Ога. – Думаешь, мы дураки последние, дальше своего носа не видим? Ты каждую ночь исчезаешь. Автобус исчезает. Тоже на всю ночь. А до этого – грузовик. А до грузовика – фургон. Сложить два и два…

– Давно догадались? – только и остается мне сказать. Автобус, негромко ворча, вываливается из мастерской и замирает шагах в десяти от нас. Из кабины выпрыгивает Ук и машет Эчу, чтобы тот запирал ворота. Ога самодовольно скалится:

– Как только ты стал в дальний гараж все долгосрочные заказы перегонять. Он от базы за несколько кварталов. В безлюдном месте стоит. Если ночью машину вывести, никто не услышит. Уезжаешь – ну, значит, тебе так надо. Мы лишнего и не спрашивали. Но Дарию мы об этом ни намеком не проворились, тут ты будь спокоен.

Эч перебивает его, взмахивает рукой – словно команду отдает:

– Хватит разговоров, пошли в сторожку, ужин стынет! Зря я вам чоргым варил, что ли?

3.

… И вот опять перед глазами – выхваченный фарами серый плат дороги да вехи телеграфных опор. То ли виселицы, то ли позорные столбы, распахнувшие для тебя свои объятья. Они разбивают собой полосы тумана: после дневного солнцепека ночь выдалась промозглой. Не холодной – ледяной, даже для октября. В кабине меня проморозило до костей, несмотря на тёплую форменную тужурку. Её я надевал на все свои ночные вылазки. В ней, да еще и на казенном автомобиле, меня принимали за водителя из городской управы – и почти никогда не докапывались с проверкой документов.

А еще в потайном кармане этой тужурки я перевозил деньги. Те, какие удавалось наскрести жителям зареченских «пятнашек», чтобы обменять на еду у оборотистых проводников на Запятьевском разъезде. Эти – и еще немного своих, все, что мог подкинуть в общую кассу. Справедливо рассуждая: это сейчас тебе, Лис, везет. А случись что – и сам ты окажешься рядом с зареченскими сородичами. Без хлеба и в полной изоляции.

Ну вот, собственно, и случилось.

Последний мой рейс – в один конец. В Заречье. Как ни крути, а это – все-таки разумнее, чем крысой прятаться по городским развалинам. Дожидаясь, пока попадешь в облаву – или свалишься где-нибудь в приступе удушья на глазах у добропорядочных и законопослушных граждан.

А в Заречье мы сообща что-нибудь да придумаем. Не может такого быть, чтобы выхода не нашлось.

… Пустынная окружная резко сворачивает к промзоне, и вот уже мой автобус мчится по дну ущелья из заброшенных заводских корпусов. Эхо доносит шум железнодорожного перегона, паровозные гудки и окрики дежурных на станции. Уже близко.

Перед Путейским виадуком останавливаюсь у караульни. Приоткрываю окно кабины, приветливо взмахиваю рукой – и улыбаюсь так жизнерадостно, как только умею. Протягиваю сквозь окно документы: проверяйте, скрывать нечего! Патрульные бумагами нисколько не интересуются. Машут мне: проезжай, мол, знаем тебя – ты горуправский шофер, и рожа твоя нам давно примелькалась.

Примелькалась – не то слово. За последние полгода я мотался сюда не меньше трех раз в неделю. Нет, я не был единственным, кто возил зареченским не-людям провиант и необходимые вещи. Но я был – постоянным. «Челноки» менялись часто: от торговли с «пятнашками» выгоды – с кулачок, а опасностей – с пуд. За эту работенку брались, в основном, лоцманы. Не прокаленные хваткие мужики вроде Рыбы, а молодежь. Те, кому еще хотелось свою жизнь поменять, на выкуп из гильдии скопить – и найти себе занятие почище. Я их понимал. Для меня это тоже было – выкупом. Откупом от участи тех, кому я продукты вожу. Я потому и не наживался на своих поездках, и денег с зареченских не брал. Так что – бескорыстием с моей стороны это даже и близко не пахло, сделка как сделка – только не с себе подобными, а с судьбой.

…Когда приходил состав из Нагорья, Запятьевский разъезд вскипал. Яростно и быстро торговались и обменивались товарами, молниеносно выгружали мешки и ящики, стремительно рассчитывались . Остро пахло пряностями, запотевшими в ладонях монетами, азартом и спешкой. Полчаса вулканической активности, гудок паровоза – и станция снова погружалась в сонный полумрак. Так было с незапамятных времен, когда мы с Дарием, два сопливых пацана, бегали сюда дырявить мешки и таскать нагорский урюк и смокву прямо из-под носа у зазевавшихся «челноков».

Но сегодня поезд не встречал никто – лишь какой-то бомж ковылял вдоль состава, то и дело наклоняясь и склевывая грязной пятерней чинарики с асфальта. Проводники рассеянно и мрачно курили на ступеньках вагонов. Мужичонка в засаленном картузе впихивал в руки одного из них матерчатый тюк, откуда лился свадебной метелью кусок кружева. «Наше, заречное, - горечью плеснуло в сердце. – Вот и символы ткаческих благословений – нарядной кромкой : никому, кроме хромой Аны, такое не выплести. Отдала, небось, этому типу, чтобы тот на продукты выменял. А он сейчас деньги по карманам распихает – да и был таков. А что? – новый указ, святое дело не-людя обобрать!»

Меня, меж тем, окликают. Я знаком со всеми привозящими товар, я свой, и мне давно уже не приходится терять время на торговые перепалки: цену мне назначают самую правдивую и с провизией не обманывают. Быстро вытаскиваем мешки и ящики на перрон, я рассчитываюсь. В двух словах объясняю, что у нас тут творится. В общий поток проклятий вставляю пару заковыристых оборотов в адрес Совета двадцати, мэра, полиции и Низин в целом. Прощаемся. Вслушиваюсь в гудок паровоза – и остаюсь в станционной полутьме.

… Свет фонарей – застывшие иглы. Воздух – ледяная соль: обжигает гортань холодом, вызывает жажду.

Но мне жарко – так, что пар от спины валит. Я тороплюсь. Укладываю ящики и мешки на пол и на сиденья автобуса, плотно-плотно – так, чтобы уместить все выторгованное. Мне повезло. Проводники отдали мне за полцены все, что привозили обычно для четверых таких «челноков». Видимо, понимая: отошла коту масленица, накрылся наш базар на Запятьевском разъезде, что уж тут мелочиться…

Закидываю в салон пару баулов, оборачиваюсь, чтобы подхватить остальное. На мешках восседает давешний бомж, с почти целой папиросиной в зубах. Костистый старый мужик в раздерганном путейском бушлате чуть ли не на голое тело. Клешнятые руки, длинные засаленные космы, едкий прищур рысьих глаз. Глядит на меня – молча, пристально. Извлекает из-за обшлага спички, закуривает, глухо булькает кашлем. И все это – неспешно, с какой-то подспудной издевочкой. Терпение мое испытывает.

Не выдерживаю:

– Шел бы ты, папаша…

– Куда? – с готовностью подхватывает бомж. – Удиви меня – назови-ка адресок, где я еще не бывал!

Злобно сплевываю себе под ноги:

– Монет не дам. Всё с проводниками уехало. Уйди, не мешай – не видишь, что ли, – мне товар надо догрузить.

– Помочь? – осведомляется бомж и, не дожидясь ответа, подхватывает мешок и тащит его к автомобилю. Беру оставшийся, и вместе мы заталкиваем мешки в салон, а потом залезаем в кабину.

– Куда тебя отвезти? – спрашиваю у старикана. Тот машет неопределенно:

– А… прямо. Куда сам поедешь. Я скажу, где меня выкинуть.

…Вопреки моим опасениям, старик всю дорогу от Запятья до окружной молчит. Не повествует о своей горькой судьбине, не клянчит сочувствия – и мне в душу не лезет. Смотрит перед собой, не шелохнется, глазом не моргнет. Прямой, косматый, тёмный. От этого становится не по себе: будто я не живого человека, а лесовика с собой со станции прихватил.