Сказки Перехода. Ключ от Города. Книга 1

– Ри, ты только постарайся не волноваться, – я взял ее вздрагивающую руку в свои ладони. – С Миклошем случилась беда. Вскоре после того, как на нем испытали ту самую вакцину. Она сработать-то сработала, да только очень странно. У Миклоша полностью исчезла его паутинная хворь – и прежние болячки. А потом он стал меняться. Даже внешне. Ты бы его не узнала…

– Узнала бы, – шепчет совершенно раздавленная Ри, глаза – два озера, переполненные тоской.

Я опять бросаю ей клубок со свернутой мелодией-воспоминанием. Нет, я не могу о таком – вслух.

… Долгое, не в одну неделю, молчание Миклоша. Я не навязывался, я понимал: ему, в его выматывающих ежедневных хлопотах, не до старых друзей. Идиот… может, если бы я хоть изредка выбивал миклошеву дверь с ноги, врывался к нему изнутри нашего-на-четверых-пространства, все было бы иначе.

Но я предпочел уйти в тень. Слегка обиженно уйти – вдоволь натешиться своим одиночеством: Ри и Лис тогда жили в Синегорье, там все было зыбко и хрупко, и я боялся даже намеком вызвать их обратно в Низины. Я ничего не сказал им и когда они вернулись, и позже: у этих двоих была своя беда, им было не до моей никчемушной рефлексии. Так мне тогда казалось.

А потом был – ночной звонок. Отстраненный голос, вызов – и вот я уже мчусь в больницу, затем – в полицию, даю показания, объясняю, требую объяснить – мне…

Миклоша нашли в его старом доме. Через сутки после того, как он вскрыл себе вены.

4.

"Сон, дружище, не верь ничему, что будут обо мне говорить. Верь лишь одному: то, что я делаю, - действительно единственный выход, иного мне не дано. Я не прошу прощения. Я знаю, что на моем месте ты поступил бы так же.

Хотя - разве ты, с твоим умом и хладнокровием, попался бы на тот крючок, каким зацепили меня? Не думаю. Но в любом случае прошу тебя не горевать обо мне - и не позволять этого младшим, Лису и Ри, когда они узнают.

Дело не в том, что я ошибся. Поверил в свою значимость, в нужность городу… да, черт возьми, в то, что мои – если бы были живы! – могли бы гордиться сделанным мной для Низинного края. Мной - гордиться, а не презирать. Не в этом дело.

Дело в фатальности некоторых наших ошибок.

Я так и не понял, что стал ключом. Им, этим упырям из горуправы, не нужен был я. И не нужна была никакая там экология, медицина и прочая дребедень. Им нужны были секретные разработки знаменитых Островежских. Этого предоставить им не мог даже Орден. Никто, кроме наследника, единственного, кто имел на это право по закону. Ну и… ты видишь, свое они получили, а наследник, считая себя героем и умницей, на самом деле оказался предателем и последним дураком.

Деньги. Использование плесенных грибов для производства жизненно необходимых вещей - это деньги. Огромные. Такие, что, если бы не специфика Низинного края, мы переплюнули бы столицу.

Вакцина - это ещё больше денег: возможность разрабатывать самые затененные места города и привлекать для этого как можно больше людей. Которые нынче драки за место в Теневом Разломе устраивают. И никакой лихорадки больше не боятся - да и лишний раз не задумаются , а все ли так прекрасно с противоядием от неё.

И... я мог бы многое порассказать обо всем этом. Выволочь на свет столько подковерной мерзости, что ты задохнулся бы от отвращения. Но ты и сам все раскопаешь, гораздо быстрее меня.

Но не это главное.

Эти твари нашли способ активизировать Тень. Зачем? Для того, чтобы мест с её излучением в Низинах стало как можно больше. А значит, больше серой плесени, материала для синтеза и переработки. И в конечном итоге, денег.

Одного они не учли… Да и никто никогда этого в расчёт не брал. Они имеют дело с чем-то вроде роя разъяренных пчёл. И этот рой в любой момент может обернуться против них. Против нас всех.

Плесенные частички - микроскопические "солдаты" этого… явления? Не знаю - кто только ни строил догадок о том, что такое Тень…

И теперь они - внутри почти всех горожан. Адаптированы к носителям.

Тень начинает - нет, не охоту, как прежде. Экспансию. Она - подчиняет себе тех, в ком находится хоть малейшая её часть и кто – пусть даже нечаянно – вызвал к жизни эту частичку. И сопротивляться этому чудовищно тяжело.

У меня - не получилось. Я чувствую, как Тень изнутри переделывает, перекраивает меня на свой лад. Я нужен ей, и зачем-то нужен здоровым и полным сил. У меня исчезла "паутинная хворь" - совсем, окончательно. Скажешь : радуйся, придурок, в кои-то веки тебе выпал счастливый билет! Но… Сон, я перестаю быть собой. Я перерастаю в нечто, думающее не по-человечески, поступающее не по-человечески. Я теряю контроль над тем, что делаю. Как если бы я был безгласным наблюдателем в герметично закрытой камере своего тела. Если бы я просто отключался в такие моменты, мне, честное слово, было бы не в пример легче. А знать и воочию видеть, что ты становишься способен на то, о чем раньше и помыслить без омерзения не мог…

Сон, я несколько раз пытался уйти – не просто так. Утащить за собой этого монстра, которому сам же и дал жизнь. Уничтожить Лаборатории. Поздно. Мне попросту не дают это сделать. Та часть Тени, что проросла вглубь меня. Я опоздал и в этом. Я надеюсь не опоздать – хотя бы сейчас...

Сон, пожалуйста, осторожнее с властьпридержащими. Они - такие же. Они - окончательно и бесповоротно стали перчатками этой силы. И, как я понимаю, по собственному хотению. Уже давно. Если будешь что-то предпринимать, действуй тайно. И заклинаю тебя, прекрати пить это свое противоядие. Да, таскай его с собой - пусть не докапываются, пусть не додумываются, что ты не на стороне Тени! А сам - веди тайную борьбу… да хотя бы за себя. Выживешь ты - выживет часть Сияния. Того, о котором вы с Мириам так часто рассказывали мне.

За ребятишек я не боюсь. Они — неиммунные, их эта дрянь не коснется.

Прощай. Прощайте. Пусть у вас всех получится то, что не вышло у меня."

…Ну вот и все. В руках у Мириам вздрагивает листок с легким стремительным почерком: стаи, сорвавшиеся в последний перелет.

Теперь – знает и она.

Всматриваюсь в нее. Мне не услышать, что она чувствует: она закрылась, а я едва держусь на ногах, из меня словно каркас вынули.

Словно письмо и было моим каркасом все эти годы. С тех самых пор, как через неделю после похорон моего друга мне прямо на улице всунул его в руку странный субъект с белым рубчатым «солнышком» на самом горле – «меткой не-людя», как называли это в простонародьи.

С того дня я носил этот грязно-белый конверт с собой. Не в том дело, что боялся: как бы не потерять, как бы не выкрали. Просто пока письмо было у нас, то и Миклош – словно бы тоже был рядом.

Мириам складывает листок, на миг закрывает глаза. Сжимает руки – до красных пятен. Потом глухо бросает:

– А я – ничего не знала. Ни-че-го!

Размыкаю замок ее рук, баюкаю ее ладонь, стараюсь унять её ярость и боль – зашкаливающие, осыпающиеся проросшими листьями, готовые вот-вот обрушиться ей же на голову – и заодно запустить реакцию полного оборота:

– Я пытался сообщить… Мы звонили вам в Синегорье, но вас там уже не было. Лис узнал обо всем, когда вернулся. А тебя мы так и не смогли найти.

– Я была в горах… – шепчет она. – Сон, я в это время – была в Синих горах! Приходила в себя. Отдыхала. Набиралась сил. Росла, – голос Ри переполнен ненавистью – к себе. – А Миклоша – уже не было.

Из ее распахнутых глаз текут реки и реки, и мне так жаль ее – и так хочется прижать ее голову к своему плечу, успокоить, спрятать – совсем как раньше, когда она была малявкой- бродяжкой, а я был ее нянькой. Но я только и смею, что протянуть ей платок.

– Ри, этого было не предотвратить. Никто бы не смог. Но – ты меня слышишь, Младшая? – мы сможем сделать кое-что другое. Такое, во что Миклош ввязался бы всей душой, как только об этом узнал. Мы можем запустить время города. А если вдруг получится, то и саму Тень обкромсать, насколько это возможно. И в этом – Миклош будет с нами до последнего. Давай рассказывай, что ты там накопала.

Глава 4. Лис. От рассвета до рассвета

1.

Как-то не задался сегодня день.

Как затлел тревогой с самого утра, так и тянулся до полудня тяжелым смрадом.

Прорваться сквозь него. Сквозь запах железа и солярки. Сквозь этот наш дурацкий, нескончаемый и почти безнадежный ремонт заклинившего движка. Сквозь телефонные гудки – тоже безнадежные, тоже нескончаемые… Прорваться. И не свихнуться при этом…

Прихожу в себя только к обеденному гимну.

Солнце. Духота. Вонь жженых покрышек и бараньего жира: Эч, Ук и Ога, мои подручные, трапезничать наладились. Расселись у костерка, жарят в котелке какую-то требуху. Отдыхают, черти. Предоставили мне – как старшему всей этой шараш-монтаж-конторы – почетную миссию ковыряться в нутре у бронированного красавца «завра». Его, совсем еще нулячего, умник-хозяин довел практически до инфаркта, а потом сплавил нам. С приказом вернуть к жизни в кратчайшие сроки…

… А мне – ну никак мне нельзя еще и сегодня в мастерской допоздна задерживаться!

Вылезаю из-под капота, досадливо сплевываю в песок. Окликаю. Грозно пинаю консервную банку в сторону костра.

Этим, забалдевшим под резиновый чад, хоть бы что. Хоть бы спиной дернули. Гоняют своё радио – вместо того, чтобы механику помогать. Мне, то есть.

Засранцы беспаспортные. Понабрали их на мою голову.

Хотя – что уж там, я и сам на птичьих правах. Если бы не Дарий, наш хозяин – и приятель мой с самых щенячьих времен, мне не то что автомастерской этой – ничего, кроме глухого Заречья, было бы не видать, как своих ушей. Да и того – при условии, что раньше меня не сграбастают наши доблестные низинные полиционеры.

« Не парься, – говаривал мне на это Дарий. – Никто тебя никуда не загребет. Иначе у нас вся мэрия без авто останется. Руки у тебя, Йиржи… всей городской управы стоят. Золотые руки. И мастерская наша – одна из лучших в городе. А кому какое дело, кто в ней работает, если ремонтируют быстро и на совесть?»

И дешево.

Вернее, это мы тебе, Дарий, обходимся дешево: трое пацанов-переселенцев во главе с механиком-не-людем. Который у тебя здесь – скрывается под чужим именем и с поддельным пропуском. И ампулу-спору на рукаве носит – для отвода глаз, пустую: попадись с ней контролю – всё, приехали…

И ты о ней, об ампуле этой, – в курсе, а как же. Иначе не-людь этот не то что работать у тебя безвылазно – на ногах бы стоять не мог. Вакцина таких – не лечит, а совсем наоборот. Даже если она висит балластом на запястье и ни при каких обстоятельствах не принимается внутрь. Мы тем и отличаемся от остальных горожан, что на Тень у нас – что-то вроде аллергии. Жесткой. Часто – смертельной.

« Если правильный подход найти, с кем угодно договориться можно, -- подсмеивался Дарий. – Даже насчет такого, как ты»

И – черт возьми, Дарий, я тебе – благодарен. Я – в ноги тебе кланяться должен: я до сих пор – живой, здоровый, относительно свободный и даже при деньгах иногда. Чего еще желать – в моем-то положении.

Но – ничего не могу с собой поделать – переворачивает меня от подобного расклада. От того, что мы – совсем еще недавно – были на равных. Мастерскую эту держали – на паях. И от того, что один из нас – случись что – вправе сдать другого со всеми потрохами. Еще и премию за это получить от властей….

… Подручные мои меж тем окончательно совесть свою в костре спалили, как лопнувшую покрышку. Зашаманили под музыку, раскачиваются в такт и глаза прикрыли. Им все равно, что по радио передают. Хоть оперные арии, хоть объявления городской управы. Хоть гимн этот, которым в Низинах полдень отмеряют. У себя-то, в селениях дальнего Нагорья, они сроду такого не знали – звуки из ящика в стене добывать. Вот и бегают при каждом удобном случае на перекур, слушать. Пацаны совсем, что с них возьмешь. Даже старший, Ук, который сюда приехал на свадебный пояс зарабатывать…

Ну, держитесь.

Подкрадываюсь – к самым спинам. И оглушительно свищу над бритыми головами.

– Ай! Дилги! – толстоватый Ога котом взвился со своего места, Эч упал на спину и испуганно захлопал глазищами, и только Ук подхватился и бросился к гаражу, бормоча что-то виноватое.

Дилги – это они так меня зовут. Лис, то есть.

– Так, парни, – сразу перехожу к делу. – Сегодня – кровь из носу надо вон то чудище, – киваю в сторону полуживого «завра», - до ума довести и хозяину сдать. Иначе доблестный советник Эмаго устроит нам всем… баранину по-нагорски. Его это машина.

Эч и Ога изо всех сил кивают – и не трогаются с места, команды ждут, обалдуи. Ук – уже в «заврьем» моторе, по локоть руки в солидоле, молодчинище.

– А автобус из мэрии сегодня опять не успеем, – продолжаю я. – Придется ему у нас в дальнем гараже до конца недели постоять. Ничего, перебьются как-нибудь и без него.

– Как это не успеем? – долговязый Эч расплывается в широкой улыбке. – Дилги, так мы ж его позавчера еще… ты разве не знаешь?... – но получает тычок локтем от сообразительного Оги и изумленно замолкает.

– Не успеем, -- внушительно повторяю я. – И успевать не будем еще несколько дней. До автобуса ли тут, когда срочные заказы на голову сыплются, как яблоки по осени. Сами все понимаете. И Дарию так скажете. Если вдруг в вагончик к нам нагрянет и спрашивать начнет.

– А ты, Дилги? – подает голос Ога.

– А я и сегодня ночевать здесь не буду, уйду до утра. Сами базу закроете, ключ пускай Ук заберет. Лады?

Добавляю:

– Я вам арбузов привезу. Ваших, с родины. Мне… достать их обещали, с поезда.

Вижу, как грустнеют их глаза: тоскуют мальчишки по дому, что ни говори. Чужбина – не любимая бабушка с сырными лепешками.

Впрочем, в жизни бывает всякое. Случается, что и родной край – словно озверевший запойный папаша с дубьем наперевес.

Вспоминаю о звонке на рассвете – и на душе становится совсем скверно. Звонил Рыба, один мой знакомец из лоцманской гильдии. Дел у нас с ним особых никогда не было, но я ему однажды помог – подхватил на окружной, вместе с «мотылем» - двумя подопечными переселенцами, под самым носом у полиции. И добросил до его, Рыбьей, ухоронки – близ речных заводей Урагановского Перевоза. Мне это не стоило ничего – а вот Рыба с тех самых пор считал себя передо мной в долгу. И подкидывал кое-какую информацию время от времени. Из каких-то одному ему ведомых источников. Такую… предупреждающую. И достоверную – до зубовного скрежета. О засадах на трассе. О готовящихся облавах. О секретных указах нашего всемогущего Совета Двадцати. Так что приятности от его звонков не было никакой, хоть и выручали они меня не раз. Но того, чем Рыба огорошил меня с утра пораньше, не ожидал даже я.

– Лисяра, дрыхнешь, поди? – прокуренно заорал он в трубку. – А сегодня Орден сняли! Ликвидировать будут!

– Как Орден? – я так обалдел, что ущипнул себя за ухо: не снится ли мне – и этот звонок, и новость эта. – Ткачей?

– Их самых. А я, между прочим, говорил, что этим дело кончится. Допрыгались. Довыступались против Совета. Теперь кто из ихних на Амфитеатр работать не станет, того – туда и определят. Так что это… если у тебя есть из Ордена знакомые, ты их предупреди, сейчас аресты пойдут.

Орден. А это значит, Сон.

Правда, он ушел из университета. Не так давно. С тамошним руководством расплевался, что-то там было такое… отвратно пахнущее. С чем даже терпеливый Сон смириться не смог. А из Ордена он попросил себя исключить еще раньше… Но – кто здесь, в Низинах, не знает, что из братства – не уходят, Орден не отпускает тех, кого присвоил… даже если они думают, что порвали с ним насовсем. Что изменили свою судьбу.

Сон – наверняка у себя дома. Где ему еще быть.

Вызвоню, предупрежу… Пересидит день где-нибудь, где его не отыщут. А ночью я его вывезу – не может быть, чтобы у него не осталось друзей, которые его примут и спрячут.

В крайнем случае, у нас в вагончике поживет какое-то время. Парни не сдадут, в этом я уверен. Мы все тут – одно сплошное нелегальное братство…

– Хотя – как по мне, без толку все это, – продолжал вещать Рыба. - Слишком они приметные, Ткачи эти, их и из-под земли выдернут. Но сам – смотри, аккуратнее:ваших перед властями защищать теперь совсем некому стало. Может, все-таки к своим подашься?

– Угу, к своим, – ух как хотелось изо всех сил брякнуть телефонную трубку на рычаг, лишь бы этого Рыбьего сочувствия не слышать. – В резервацию! Этим, в управе, только того и надо – чтобы мы тайные дороги закрыли, все шлюзы задраили да внутри Заречных «пятнашек» осели. Там нас тепленькими в клещи и возьмут, Тени на радость. Нет уж. Пока могу, буду туда-сюда челночить.

– Так о том и речь! Орденский мост перекрыли. Ну, тот, по которому у вас путь за реку был налажен. Последний из беззаставных. Теперь все. Караульня там. С усиленным нарядом. Приказ секретный, но пара ваших машин уже попалась. С продовольствием. Водил обоих – в Амфитеатр переправили, продукты – в реку, лишь бы не-людям не доставались. Так что – смотри, Лис, я тебя предупредил.

… В это утро я оборвал телефон Сона. Так и не дозвонился. Урезонивал себя, как мог: ну вышел человек куда-нибудь… в гости в кои-то веки закатился, вот и не отвечает. Но запах беды преследовал меня – как вонючий костровой дым.

Часам к двум пополудни я взвинтил себя окончательно. Плюнул на все, оставил почти доремонтированного «завра» на парней, прыгнул на дариев мотоцикл и рванул в центр города. На уютнейшую старинную улочку, над которой расползалось теневое пятно – это из-за него я не был у Сона целую вечность. Ну да оно не так страшно, если делать все очень быстро. Я вбежал в дом, взлетел по лестнице, стукнулся в квартиру. Дверь оказалась отпертой. И Сона дома – не было.

И времени у меня самого - почти совсем не осталось.

Как я добрался до мастерской, помню с трудом. Плохо мне было. Из-за того, что Сон неизвестно где - и это счастье, если не на пути в Амфитеатр. И ещё - из-за Тени над его домом. Она все-таки зацепила меня. Но я держался до самого прихода Дария. Как мог, держался. Заказы-то кто сдавать будет?

Когда к вечеру советник Эмаго явился за своим авто, меня уже вовсю полоскало – так, что я едва стоял на ногах. Тот подозрительно уставился на мою перекошенную физиономию, а Дарий тут же поспешил оттереть меня в сторону: не обращайте, мол, внимания, мастер тут у нас накануне перепил малость, простите дурака… Но машинку он вам отладил, будьте уверены, все работает как часы!

И пацаны мои – Ук, Ога и Эч – понабежали, загалдели вокруг советника, заобъясняли ему что-то… В общем, я отполз в вагончик незамеченным – и там свалился прямо на пол, уже не в силах и дальше сдерживать приступ дурноты и удушья. Схватившись за пульсирующее горло. Чувствуя, как из-под пальцев расползаются раскаленные лучи не-людского «солнышка» – по шее, по лицу, по груди. Проваливаясь в небытие – и, как обычно, надеясь, что и на этот раз оно – временное. Что теневая петля ослабнет и уйдет, как только напьется из меня – сил, крови, жизни.

2.

«Лис, вставай, – шепот-щекотка у самого уха. – Счастье проспишь!»

Запах молока и травяной крови.

Тонкие пальцы – зарылись во вздыбленную на загривке шерсть, снимают петлю с горла, отпирают легкие – переполненные, готовые взорваться… успокаивают…

Мой давний, самый любимый – и самый горький! – глюк на выходе из приступа. Вскакиваю на все четыре лапы – еще там, у границы небытия. Тянусь – к этим рукам, к этому запаху… к шуму летнего дождя, грохоту прибоя и колокольным переливам – в «не здесь». Не в этом проклятом городе – и не в это проклятое время…

И – почти что выворачиваясь наизнанку от долгожданного кашля, прихожу в себя.

Тут же меня окатывает ледяной волной. Надо мной монументом возвышается Дарий с пустым ведром в руках, а поодаль жмутся к двери вагончика три жалкие тени – помощнички мои.

– Оклемался, – констатирует Дарий. Обернувшись, цыкает на молодежь: брысь отсюда, старшим поговорить надо. Мальчишек словно ветром сдувает.

Я приваливаюсь к стене. Молчу – пытаюсь почуять, что сейчас скажет мне мой закадычный друг, благодетель и начальник. Хотя чего там чуять, у него все на лице написано. Крупным шрифтом.

– Йиржи, – начинает он заботливо. – Ты как? Встать можешь?

– Да все я могу! – огрызаюсь я. – Не темни. Говори уже, что ты решил со мной…

Дарий опускает глаза.

– Ну… ты же сам все понимаешь. Держать тебя в мастерской в таком состоянии – это тебя подставлять и самому подставляться. К тому же, и указ этот новый, сегодняшний… Орден Ткачей – вне закона, а значит, и вы – тоже, и окончательно. Ну, влезь в мою шкуру: мне-то – что делать? Пока ты от удушья не синеешь да «лучами» через всю морду не покрываешься, никому и в голову не придет, что ты – из этих… Но ведь приступы – участились.

– Вранье, – мрачно перебиваю я. – ничего не участилось. Этот – третий за полгода. И первые два ты не видел, они ночью были, а к утру – я уже как огурчик, по самую ботву в солярке… Эти тебе стукнули насчет меня, что ли? – киваю в сторону радиоточки у костра.

– Ну, не стукнули…, – Дарий смутился. – Но должен же я знать, что у меня на базе происходит. Что – с тобой происходит. Ты же мне – не скажешь. Да ты сам посуди, ты не на кого-нибудь, на самого советника напоролся. Почти уже в приступе. И голову прозакладываю: ни на грош он мне не поверил, что ты с бодуна. Он таких, как ты, толпами видел…

– Толпами, говоришь… Таких, как я… Ну так что, мне – сейчас убираться? Очищать от себя-такого твою территорию?

– Нет, зачем же прямо сейчас, – Дарий засуетился. – Ты переночуй по-человечески, вещи свои собери. А потом я тебя, куда скажешь, отвезу самолично.

Поднимаюсь на ноги, снимаю с веревки полотенце, вытираю мокрую голову и шею. Раздумываю, что мне лучше сделать: то ли в глаз Дарию засветить за всю его доброту неописуемую, то ли послать и его, и мастерскую к Низинной Праматери последними словами. Выбираю третье. Подхожу к Дарию, хлопаю его по плечу:

– Ну, спасибо тебе, что не сдал.

И, не обернувшись, выхожу из вагончика.

...Вечереет. Солнце – оранжевая фара – бьет прямо в глаза. Стою за воротами, возле развалин кострища, старый тополь подпираю. И – не хочется, до чертиков не хочется мне сейчас на базу. Тошно видеть и Дария, и парней. И вагончик этот вонючий… последний оплот твоей свободной жизни, Лис, подумать только!

Пытаюсь взять себя в руки, получается так себе.

Не в Дарии совсем дело. Я и злился–то на него только первые несколько минут… Он ведь, если разобраться, сделал для меня все, что только мог. Разве мы вправе требовать, чтобы кто-то и дальше рисковал ради нас?

А дело все в том, что – хочешь-не хочешь, а, видимо, придется перебираться в Заречье насовсем. А оно – та же удавка Тени. Просто душить ею тебя будут – помедленнее. Как и всех, кто нашел убежище в зареченских «пятнашках». А потом одномоментно – хлоп! – и нет вас всех, словно и не бывало.

Мы ведь никогда не были особо дружны между собой. Не-нация, не-сообщество, не-каста. Не-люди. Мутанты-одиночки, сорняки в тучных низинных полях. Дети ущербной луны. Каждый, как в капсуле, – заперт в своей оборотнической сути. И приспосабливается как может. Расталкивая собратьев, которые запросто выхватят из твоей пасти с трудом добытый кусок. А потом еще и по-свойски отпинают за раззявистость.

До этого, последнего, Безвременья не-люди никогда не селились кучно. Один на несколько околотков. Родных покидали рано. Кто-то сам уходил. А кого-то родственники вышвыривали за порог: баста, хорош родню позорить, какому-никакому ремеслу обучен – с голодухи не помрешь. Люби нас, братец, ходи мимо.

Были и такие, кого изгоняли из рода так рано, что они едва помнили мать и отца...

И свои семьи не-люди не спешили заводить. Женитьба – это дети. И в большинстве случаев – тоже не-люди. А кто пожелает своему детенышу такой же участи: всю жизнь – на коротком поводке. У города, который тебя изо всех сил отторгает – и полосует кнутом, как шелудивого пса, стоит лишь попасться на глаза хозяину.