Сказки Перехода. Ключ от Города. Книга 1

Может, поэтому у хозяина этого дома – неуживчивого, вспыльчивого, как клубок чертей – всегда хватало терпения мирить их, ее и Лиса. Подбирать нужные слова, успокаивать, убаюкивать надеждой на лучшее.

Может, поэтому ты и идешь сейчас к нему, Ри? Потому что – кто еще сумеет так поверить в это «лучшее»? В то, что проклятие Низин – преодолимо, и это – в ваших руках?

… Ри потянула на себя дверь холла. Прислушалась. Проскользнула в щель. Проскочила мимо столика привратника, на ходу защипывая воротник плаща булавкой. В вестибюле никого не было, но Ри на миг показалось, что ее провожает чей-то внимательный взгляд

Отсюда до того самого дома – рукой подать. Правда, это если напрямик. А идти придется – зигзагами, с одной стороны дороги на другую, петляя дворами и переулками вместо того, чтобы добираться по прямой. Такой уж это город.

… Этот город всегда был тяжелым. Идти по нему – прокладывать путь в толще железобетонного хвороста под стальным небом, так ей всегда казалось. Город подкатывал тошнотой к горлу, обеззвучивал смех, крал малейшие крупинки радости. Даже сам его воздух ложился на плечи такой безнадегой, что хотелось перестать дышать.

Ри возненавидела Низины сразу и всем сердцем – с тех самых пор, как ее, двенадцатилетнюю, впервые доставили сюда братья Ордена Ткачей – чтобы кормить, защищать и обучать. Отделаться от этого города – было ее жизненной необходимостью первого года в приюте. Ри всю душу вкладывала в побеги и провокации: не упустят, так выгонят. Но братья-Ткачи и сестры-Пряхи (в ведении которых находился приют) были непрошибаемо-добры и деятельны. Её возвращали, прощали, кормили, переодевали в чистое – и круг замыкался, а ее ненависть взлетала до небес, чтобы, рассыпавшись искрами, дотлевать потом жгучим отчаянием.

Тяжелее всего было признаваться себе, что – бежать, по сути, не к кому. Ри не помнила себя до приюта. Даже имя было – не её: безымянных найденышей называли в честь какого-нибудь орденского праведника. Её вот – в честь бессребреницы Мириам. Ни одно из иных предлагаемых ей имен не отзывалось в сердце хоть какой-то искрой теплоты и узнавания.

Она пыталась вспомнить – сбегая. Ей казалось, что воздух полупустых пригородных поездов, пыль дорог, прибрежные тростники, мокрая трава или глина обрывов подскажут ей, кто она. Её тянуло – вовне, разорвать собой невидимое кольцо вокруг Низин, уйти – в иное. Но к моменту, когда в ее жизни появились те трое, она почти перегорела… этот город почти дотянулся до ее горла своими узловатыми троллиными пальцами…

… Ри остановилась посреди пустынной аллеи. Тряхнула головой, отгоняя воспоминания: сейчас все по-другому! Сейчас есть силы, есть цель – и есть надежда, что все получится. Отыскать своих. Всё будет хорошо в этот раз. Наверное. Если не проколоться на ерунде, конечно. Но уж с этим-то она справится, все причуды Низин она знает наизусть.

Ри улыбнулась, мысленно погрозила кулаком фаянсово-голубому небосводу и решительно зашагала вперед.

3.

Дома – не было. Ни нахмуренных окон, ни крыльца с залихватски заломленной крышей. Ни бархатно-темных бревенчатых стен, вросших в огромный дуб, словно гриб-чага. Ни самого этого дуба – аксакала, видавшего, наверное, штук десять Безвремений…

Не было так, словно и быть-то их здесь не могло. Словно их стерли из самой памяти города гигантским ластиком.

На месте дома и дерева сверкала зеркальными стенами многоэтажка. Чуть дальше высилась еще одна. Кинотеатр – был, но совсем другой: вместо грязно-розовых колонн, между которыми испокон веку ютились цветочницы и спекулянты, – гигантские кубы из стекла и стали.

А еще – и это было, пожалуй, самое жуткое! – их «око урагана», их родник свежего воздуха превратился в такую мощную теневую воронку, что Ри, не приближаясь к этому кварталу, едва стояла на ногах.

Тень тянула невидимые глазу нити – далеко за пределы своих границ. Её чувствовали не только «солнечники». Но даже те, кому она не была страшна. Кому не грозило быть вычисленными – и отправленными в Амфитеатр, в самую пучину этой Тени, только за то, что они не переносили ее.

Люди, проходящие мимо кинотеатра, не сговариваясь, огибали его – и дома рядом – по дуге. Те же, кто выбирался из дворов, останавливались на самой границе теневого пятна, будто не могли отдышаться. Чтобы затем, посветлев лицом, словно прибавив в росте, ускорить шаг, спеша прочь от опасного места.

Миклош, хозяин того дома, – с его чувствительностью, с его наследственной ненавистью к Тени – просто не мог оказаться здесь, в одном из этих аквариумов. Еще нелепее было предполагать, что он согласился на снос своего чагового гнезда. Добровольно.

Эта мысль камнем ударила в сердце – словно замерзшая на лету птица в проледеневшее стекло. Ри споткнулась. Ухватилась за корявый ствол искалеченной городскими пильщиками липы – как за огромную руку.

…А на что ты, собственно, надеялась? На то, что за эти несколько лет твоего полного отсутствия в жизни друзей – ни весточки, ни строчки, ни звонка! – все останется прежним? Ты – ничего не знаешь о них. Преступно ничего. Ни даже – живы ли они.

Не слишком ли высокая цена за твоё бегство от судьбы, завязавшей чересчур много узлов на этом – проклятом для всех вас – городе?

Ри хватанула ртом воздух.

Подавить слезы, продышать страх, вернуть на место поплывшую из-под ног землю. Незаметно смахнуть и смять проросшие изнутри, сквозь твои ладони, крохотные зеленые листья. Отловить себя на пути к превращению – которое неизбежно происходило, когда зашкаливала тревога, и ты была не в силах справиться с собой. Вдохнуть, загоняя глубоко внутрь все, что чувствуешь – и что готово прорваться наружу. И стать привычно-отстраненной, холодновато-спокойной… Просто потому, что обернуться в этом городе – значит для тебя умереть.

– Что с тобой, милая? – каркнул над ней чей-то прокуренный голос. – Плохо тебе, что ль?

Ри обернулась. Перед ней стоял высокий патлатый старик в веревочном жилете и промасленных рабочих портках, на которых не было живого места от заплат. От него несло перегаром, мочой, паленой шерстью и – опасностью, хотя улыбался он участливо и сердобольно.

– Сердчишко прихватило? Может, лекарей позвать? – продолжал дед, все пристальнее всматриваясь в нее из-под косматых бровей. – А может, заодно и полицию? – и глумливо подмигнул. – Теми, кого Тенью зацепило, здесь не медицина занимается, а другое ведомство… и оно очень недурно заплатит, если я ему тебя, «солнечницу», да еще и чужачку, сдам!

Ри машинально схватилась за наглухо застегнутый воротник. Старик проследил за ее жестом, расхохотался – трескуче, торжествующе.

Он – все о ней понял.

Но как? Она ничем, абсолютно ничем не выдала себя.

Даже движениями она от обычных горожан не отличается...

Разве что этот бродяга умеет читать мысли.

– Она не к тебе пришла, Старый, – раздался совсем рядом глуховатый голос. – Отпусти ее и не пугай.

Из-за ствола липы вышел подросток.

Тот самый – Ри была готова поклясться. Всклокоченный, веснушчатый и решительный. Он легонько ударил по плечу старика – словно осалил. Тот ухмыльнулся, но – удивительное дело, отступил в тень дерева. Затем мальчик ухватил Ри за руку и сердито буркнул:

– Пойдем. Не бойся, он тебя не выдаст. Ему это невыгодно. На самом деле он предупредить тебя вышел – чтоб ты около теневых клякс не болталась. Мало ли чего…

– Ничего себе – предупредить! – отозвалась Ри, изо всех сил давя в себе возмущение. – Я уж думала, сейчас за руку схватит и начнет вопить на весь квартал, что преступницу поймал!

Мальчишка кивнул:

– Он может. Ему лучше не доверять – даже если он тебе добро делает.

– А он кто? – спросила Ри, оглянувшись. Старика за деревом уже не было.

– Сама потом поймешь. На самом деле, ты его знаешь…

«Они оба, и мальчик и старик – не люди. И не «солнечники»-оборотни. Они – силы Низин… это чувствуется, слышится… Только вот – какие? Кто? И отчего раньше – в прошлые эпохи моей жизни здесь – ни тот, ни другой мне не встречались?» – подумала Мириам мельком.

Парнишка , не выпуская ее руку из своей ладони, потянул Ри в мрачноватый проулок меж двух длинных унылых казарм, к обширному пустырю на месте каких-то недавних развалин. Теневая клякса над домами осталась далеко в стороне.

– Куда ты меня ведешь?

– Туда, где тебя не будут искать. В то общежитие, куда тебя утром определили на постой, тебе путь заказан: ты приметная, тебя выследили и ждут. Они жадные. И им давно уже не выпадало случая поохотиться.

Ри мысленно охнула, спросила, запнувшись:

– Они… ну, те, о ком ты говоришь, – ни на кого больше не вышли?

– А, ты про своего Младшего? – отозвался мальчик буднично – словно Ри ежедневно обсуждала с ним все свои планы. – Не, ничего ему не грозит, не переживай. Но ему тоже лучше им на глаза не попадаться. Я потом записку оставлю Младшему твоему. Чтобы не вздумал по городу бегать – тебя искать. Ему и без того дел хватит.

Они прошли через пустырь – к зеленым речным заводям. Над рекой громоздилась ржавая клетка полуразрушенного железнодорожного моста.

– Пойдем, - мальчик потянул Ри к тропинке вдоль рельсов. – Нам на ту сторону. Потом, если все сложится так, как я рассчитываю, – обратно через реку… Я тебя проведу кое-куда. Там тебе будет неопасно. И народ там… такой, подходящий. Увидишь, Мириам.

– Откуда ты все-все знаешь? Даже имя мое…, – растерялась Ри. – Я тебя – первый раз в жизни вижу!

– На самом деле – второй, – подросток довольно ухмыльнулся – и на секунду вдруг стал неуловимо похож на того бомжеватого старикана. – Я тоже не случайно на тебя вышел.

– Одни тайны… – вздохнула Мириам. – Ну хорошо, меня ты знаешь, а тебя самого – как зовут?

Мальчишка запнулся, обескуражено глянул на неё – словно она невесть о чем спросила. Помолчал, затем объявил – будто решение принял:

– А знаешь, что… Зови меня – Кит. Так будет проще – и правильнее.

… Где-то в земляной глубине, под слоями «халвы» и низинного грунта шевельнулся, оживая, корешок-паутинка – первая струна Леса, первая нить на кроснах Низин…

… первый стежок твоей работы с этим пространством.

Глава 3. Сон. Лес прорастающих мелодий

«Тут даже бессонницы пахнут западней.

Потому что совсем рядом Тень, ты – в ее городе, и ты чувствуешь ее. А она – всматривается в тебя.

А когда под утро все-таки удается сомкнуть глаза, тебя водоворотом втягивает в твой давний кошмар.

Каменное небо. Черная мертвая вода. В которой ты стоишь по самую шею, из последних сил пытаясь удержаться на сведенных судорогой ногах, заледеневшая и почти сдавшаяся потоку…

Безнадежность. Не та, временная, что приходит с усталостью – и отскакивает, стоит лишь подумать о хорошем да выпить крепкого чаю.

А – последняя.

Безнадежность оконченного пути.

Каменного холодного тупика, когда дальше – только темные своды Подземья либо пунктирный разбег зеленых огоньков…

Сон застарелый, привычный… Настолько жуткий, что ты выскакиваешь из него, преисполнившись самого лютого, самого звериного счастья: это не взаправду, это не со мной и не про меня...

И – чуешь на себе пристальный взгляд ненавистного тебе города»

1.

…Всю ночь выл ветер. Швырял в стекло кроны тонких деревьев под моими окнами. Выбивал ветвями рассыпчатую дробь, сметал наросшие за ночь новые чешуйки серой плесени – ошметки Теневого пятна над моим домом.

Осень… совсем осень уже, думалось мне. Осень и забубенная тоска.

И бессонница. От неё не помогал даже коньяк, который мне – бывшему брату Кругопряду – уже давно можно было пить хоть ведрами, никакой Канон не воспретит.

Пара попыток задремать.

Клочок рваного, путаного сна: застарелым кошмаром – вой, тьма и птичьи крики… и белое пятно, совсем рядом с тобой, жутко-живое… Только теперь из этого сна вышла к тебе Мириам. Странная Мириам. Не взбалмошный подросток – эпохи прошлого безвременья. И не растерянная юная женщина, жена Лиса. Нет, эту Ри я едва узнал. Она была пронизана прорастающими из неё ветвями, корнями, какими-то лианами… Повзрослевшая, прошедшая несколько метаморфоз роста, сильная. Она смотрела как будто сквозь прозрачную дверь с той стороны – и стучала в стекло костяшками пальцев.

Я потянутся к дверной задвижке, встретился с Мириам глазами, вздрогнул и проснулся окончательно. Бормоча: « Ну и приснится же!», обреченно поплелся в кухню. За коньяком. Без надежды уснуть – просто чтобы стряхнуть с себя морок.

Телефонный звонок грянул так внезапно, что у меня подкосились ноги, а сердце подпрыгнуло к самому горлу.

Мне не звонили. Никто. Прекратили – с того самого дня, как я покинул родной факультет. Ушел, высказав напоследок, где и в каком виде я хотел бы узреть университетское начальство, с его идеями, и чиновников, с их приказами. И – люди как-то сразу самоустранились из моей жизни. Все без исключения коллеги и пара университетских друзей. Звонили – нечасто и в первый месяц моего добровольного затворничества – лишь студенты. Ребята. Из-за которых я так долго держался, – скручивая себя в бараний рог, давя на корню несогласие и внутренний бунт. Звонили, сочувствовали, расспрашивали. А потом – как отрезало.

Словно кто-то провел с ними разъяснительную беседу.

И вот теперь…

Да еще в шесть утра…

Я сдёрнул трубку с рычага – ожидая чего угодно.

– Здравствуй, – плеснул совсем близко знакомый-знакомый голос, в котором мне всегда чудилась скрытая улыбка. – Прости, что я так рано. Нам нужно увидеться.

И прерывистым шепотом назвал меня так, как не дано было называть больше никому в целом мире:

– Старший… Пожалуйста… если это возможно.

– Да. Да, конечно, – произношу деревянно – и вдруг срываюсь в словесный галоп: – Это ты? Но как, зачем ты – в городе, сейчас…? Не слушай меня, приходи, я страшно рад – и я тебя жду, у меня сейчас все время – свободное…

– Нет, – улыбка на том конце трубки вспыхнула яркой точкой – и погасла. – Мне к тебе никак нельзя, сам понимаешь. Встретимся где-нибудь снаружи. Если через час – ничего? и прости, пожалуйста, что выгоняю тебя из дому, да еще и в такую рань. Где? А знаешь… совсем недалеко от тебя. Там, где я обычно поджидала тебя и Лиану с лекций. Пасла ее разбойников, пока вы наговоритесь со студентами, – и целая россыпь золотистых искр устремляется ко мне по проводам: Ри смеется.

Ловлю их – и улыбаюсь в ответ: хорошая была зима. Целые океаны снега – и ледяная крепость в парке, из которой эти трое, моя Младшая и лианины четырехлетние близнецы-крепыши – расхристанные, румяные, счастливые – хохоча, обстреливали нас снежками, вызывая на бой…

… От утренней свежести кружилась голова: как давно я не был на улице! По –настоящему, а не короткими перебежками от стены к стене, когда все вокруг наполняет тебя отвратительной несвободой : город-клетка, а ты – подопытная крыса в ней, пронумерованная и занесенная в лабораторный реестр…

Ночной ветер стих, разметав напоследок облака – и все стало радостным от солнечного света: стены домов, крыши, тени деревьев на асфальте. Даже громадина-башня на площади Шута, вечно скалящаяся перильцами смотровой площадки, словно бы потеряла уверенность и уже не выглядела такой вызывающе-наглой.

А на вывеске «Барбацуцы» (старинной кондитерской из раннего и самого счастливого моего времени – туда мы всякий раз заруливали с отцом по дороге из детского театра) – сидел и разливался трелями зяблик. Голос лета – в городе, где уже много месяцев сгущался беспросветный внутренний ноябрь.

Мне стало легко. Я махнул через дорогу под самым носом у бронированного автомобиля. Тот споткнулся, закашлялся, взревел дизелем, и, вспарывая асфальт, устремился дальше, к вокзалу. Постовой вышел из будки, направился было ко мне, но – узнал (он жил в том же доме, что и я, мы с ним всегда здоровались при встрече). Даже не стал проверять уровень Тени в ампуле-споре на моей руке – просто сердито засмеялся и погрозил мне пальцем, как расшалившемуся мальчишке.

Я быстрым шагом пересекаю сквер с фонтаном. Совершенно пустой , если не считать девочек-физкультурниц в кольце замшелой фонтанной чаши. На ходу машу им рукой – раньше, когда сквер чуть ли не с рассвета был обсижен студентами и художниками всех мастей, я бы ни за что не решился на такую вольность. Девочка, поймавшая мяч, бронзово улыбается мне в ответ.

Спешу дальше, к трамвайным путям вдоль ряда лавчонок и забегаловок, прилепившихся к башенной стене, – и впервые меня не накрывает тошнотой от всех этих нынешних названий – «Глоток Тени», «Тёлки», «Горелый не-людь»… Мне все равно. Этот город – отдельно, я – отдельно.

Окончательно отрезает меня от него маленький вал возле трамвайного кольца. За ним – Библиотечный парк. Древние плечистые вязы, путаница тропинок и – ни намека на Тень. Парк – одна из самых больших «пятнашек» города, клочков земли, куда Тень по какой-то причине не может проникнуть.

«Это потому что здесь раньше было старинное кладбище, а при нем – храм, – мне слышится голос Мириам, растрепанной девчонки в послушническом платье с чужого плеча. – В такие места плесень не проникает, хоть сколько они простоят»

Здесь – так легко, как бывает только в детстве и ранней юности.

Странно…

Почему я, тысячу раз пробегая мимо по делам, никогда не заходил сюда – посидеть на скамейке, вдохнуть воздух без этой вечной белесоватой пыли, расправить плечи… Почему к середине жизни мы все накрепко забываем, что – такие места есть даже в этом городе, и они – ждут нас, помнят о нас…

… Чуть слышный шорох шагов по траве – за моей скамьей.

Оборачиваюсь.

Я высматривал Мириам на дорожках Библиотечного парка, а она подошла от развалин старинной часовни.

– Слава Богу, ты пришел, – говорит она, слегка запыхавшись и отводя прядь волос с лица.

Смотрю на нее.

Мою бывшую ученицу.

Моё самое первое индивидуальное задание: её прикрепили ко мне повелением Верховного Каона Ордена Ткачей после того случая в приграничном лесу. После самого знаменательного из всех ее побегов.

Смешная она тогда была – нескладный подросток с кудлатым облаком грязно-светлых волос, обгрызенными ногтями, патологической склонностью к побегам из орденского приюта – и самыми честными глазами в мире.

А еще – умением виртуозно отлынивать от учебы и послушаний – и исчезать, как сквозь землю проваливаться, чтобы потом найтись на каком-нибудь полустанке далеко за городом (сколько их перепало на мою долю, эх… ).

Попробуй сладь с таким дитятком, если ты и сам ненамного старше.

А в особенности – если оно то и дело плещет в тебя, как кипятком, ненавистью.

Ведь именно ты всегда перехватывал Ри на пути к границе Низин. И был причиной всех ее неудач и возвращений в приют. Когда сбегала воспитанница Прях Мириам, в четверку братьев-защитников, отправляющихся на перехват, почти всегда включали тебя: только тебе и удавалось вычислить – услышать – эту девчонку.

А потом ее сделали твоей Младшей – не подопечной, не подотчетной: старшинство – оно почти как родительство. И оно – на всю жизнь.

Помню, как я тогда был ошеломлен этим приказом.

Где я – с моей любовью к уединению, книгам, тишине и исследовательским раскопкам всех мастей. И где этот переломанный бесприютный подросток, который на момент нашего знакомства умел вытянуть из карманов сестер-Прях и нужные ему ключи от внешних ворот, и мелочишку на дорогу . А также мог послать подальше своих спасителей такими словесами, что у всей нашей четверки «защитников» краснели уши.

«Сон, мой мальчик, – проникновенно сказал мне ректор, он же брат Сольпуга, дружески приобняв за плечо, когда я пришел к нему с «решительным отказом» от почетной миссии быть Старшим этой соплячки. – Вы же сами понимаете, что лишить эту воспитанницу нашего попечения – это все равно что своими руками мину замедленного действия под город заложить. Отдавать ее Тени – нельзя. Ни единого из подопечных сестринства Прях – нельзя. Приют с этой девочкой , как мы видим, не справляется. Сама Верховная Мать заявила, что умывает руки… и что если кому эту воспитанницу и поручать, так только вам. Каон с ней полностью согласен. Почему – именно вам? Вы молоды, талантливы… Да и, сказать по правде, некому больше. Никто с этой Мириам характеристиками, кроме вас, не совпадает. А вы с ней – одноприродники, слухачи…»

Слухачей – тех из проводников, кто работает с мелодиями явлений и вещей, – в Ордене Ткачей и вправду больше не было. К своим двадцати с небольшим я не только умел пользоваться этим вариантом дара, но и пособия составлял – по просьбе руководства, на случай появления еще одного такого же прецедента, каким был я. Слухачей в любом поколении рождалось ничтожно мало. Мне повезло, я – наследственный, меня обучали владению дара чуть ли не с пеленок – и с пеленок же я был приписан к Ткачам, как когда-то и мой родной отец.

А вот Ри – была кустарем. Дремучим и до отчаяния упертым. И мне приходилось вколачивать теоретическую премудрость в эту кудлатую голову чуть ли не с боем – ровно до тех пор, пока она сама не распробовала , как это – проводить. В ней что-то неуловимо изменилось тогда – как меняется во всех этих неприкаянных приютских малышах, когда они только-только соприкоснутся с Сиянием. И с того самого дня мне с ней стало – легко. Как бывает только – прав оказался ректор! – с существом одной с тобой природы.

Эта легкость и сродность прошла сквозь годы и такие испытания, что и вспомнить сейчас страшно. Так отчего же я теперь боюсь вслушаться в мелодию своей Младшей – шагнуть в наше с ней общее поле, где не нужно будет ни объяснять ничего, ни даже говорить, просто – слушать и слышать мелодии друг друга? Отчего смотрю на неё – извне: изменилась? Или – прежняя, все та же безбашенная и смешная малявка Ри?

И эта новая Мириам – не ломкий стебелек, а сильное растение с глубоким и цепким корнем – шагает навстречу и смеется, протягивая мне ладонь:

– Ну конечно, прежняя!

И – сама распахивает двери в один на всех слухачей лес мелодий и звуков, где много лет назад – в прошлом цикле этого Города – в приграничной чаще близ Залужья мы впервые столкнулись с «пчелами» Тени – и впервые вместе одолели ее…

2.

…Через пять минут я уже все знаю о Мириам. Вернее, все, что она позволяет мне услышать.

О трансформации : ею увенчалось их с Лисом второе – и последнее – бегство из Низин шесть лет назад, да и вообще – вся цепочка катастроф того страшного для этих двоих времени.

О портале под Синегорьем – и о самих Синих Горах, месте, которое излечило мою Ри.

О странствиях по лесам, заброшенным деревням, угасающим городам, умирающим землям. О работе, работе, работе – изо всех сил: забыться, перекроить судьбу, попробовать жить – иначе, так, будто и не было в ее жизни Низин... О стремлении забраться как можно дальше от них, не уходя при этом от заветных Синих гор.

Об этом ее подопечном, мальчике, которого она подобрала на одном из своих маршрутов, – Дин, кажется, его зовут…

Обо всем, кроме того, что скрыто за чугунными дверями с вязью кованых цветов во все поле. Кроме наглухо запертых отголосков Подземья.

И Мириам тоже узнает обо мне – всё. Всё, что я не боюсь открыть ей. Остальное – подождет до поры.

Мы не произносим ни слова. Нам, слухачам, к тому же привыкшим работать в паре, достаточно вслушаться в звучание друг друга.

Наверное, мы очень странно смотримся со стороны.

Тощий человечек в потрепанном учительском мундире – и крепкая темноволосая женщина в разбитых крестьянских башмаках и грубой шали поверх дорожного платья.

Сидят на скамье – не бок о бок, а в метре друг от друга – и неотрывно смотрят друг другу в глаза. Не говоря ни слова, не улыбаясь – не выказывая вообще никаких эмоций: мимика в такие моменты застывает, и – я могу понять тех, кто говорит, что выглядит это жутковато.