Сказки Перехода. Ключ от Города. Книга 1

А для того, чтобы ничего этого не случилось, я на лоцманские свои вылазки беру крохотный мешочек с синегорскими цветами.

Знали бы о нем те, кого я под городом протаскиваю – к новой, светлой и богатой жизни – они бы меня так в этом подземелье и оставили. Неживого...

А однажды содержимое этого мешочка перекочевало в лапы постовых – внимательные, черти, оказались, учуяли, что от меня подвальной сыростью пахнет, едва не загребли. И загребли бы – если бы я им не цветочки эти, а деньги предложил. А так – прокатило, да еще как. Потому что ничто так не ценится в Низинах, как то, что от этих же самых Низин и защищает.

Говорят, на синегорские цветочки даже стражи Амфитеатра клюют. Бывали такие случаи: человек уже с белым светом попрощался – там, в темницах Лабораторий. А родня подсуетится – и выпустят его. Если, конечно, он – не из «солнечников», как вот Ри… этих – ни за какие коврижки из Амфитеатра было не вызволить.

Я за два года жизни в Низинах так, признаться, и не понял, чем «солнечники» – те, кого здесь называют обидно: «не-людями» – от других жителей отличаются. Люди как люди – еще получше некоторых будут. Ну, Тень эти ребята не переносят. Да еще – белесые шрамы у них на горле, в виде солнечного диска с лучами через всю шею. «Солнышки». У Ри они появлялись только в Низинах… словно старый след от ожога вспухал.

… «Солнечников» этот мой заветный переход тоже знавал. Только не в город я их по нему проводил, а – из него. Помогал укрыться в заброшенных деревнях близ нашей Гречихи. Однако толку от этого было – чуть… У Петровича, кривоносого урода, словно нюх на них был. Я боялся за Ри… запрещал ей даже: приезжать, цветы эти привозить… да только разве можно моей Старшей в чем-то воспрепятствовать, если ей в голову втемяшилось, что так будет лучше для всех?

Ну и, правду сказать, время для своих приездов она всегда угадывала правильное: когда Петровича с его бандой подручных уносило либо в город, либо в какую-нибудь дальнюю весь…

– Дин…, – встревоженный шепот Ри врывается в мои мысли так неожиданно, что я едва не выпускаю из руки фонарь. – Дин, тут мальчик был. Только что. Ты разве не видел? Он вперед тебя проскочил…

– Что? – резко разворачиваюсь к ней, освещаю, насколько это возможно, пространство позади и впереди нас. – Нет, Ри, видишь же – нету никого. Тебе показалось.

И, помедлив, все-таки спрашиваю, вглядываясь в ее испуганные глаза:

– Ну, что хоть за мальчик-то?

– Да обычный. Подросток. Лохматый такой, нескладный. Улыбнулся мне и дальше прошел.

– Ри, – беру ее холодную ладонь в свои руки, легонько встряхиваю. – Ну чего хоть ты? Какие мальчики, да еще – здесь? Обычный фантом.Померещилось. Бывает. Дальше надо идти. Не бойся, хватайся за мою куртку, шагай след в след.

– Да я и не боюсь вовсе, – Ри рассеянно смотрит перед собой. – Мне только показалось, он меня спросить о чем-то хотел. Или сказать что-то…

Идем дальше – все так же молча, как шли до этого. И – нет-нет, да и свернут мои мысли к этому ее встречному. Призрак он там или кто. И даже не к нему, будь он трижды неладен. А к самой Ри. Она ведь – чего уж скрывать – может всякое такое видеть. Непонятное. Невидимое обычному глазу. И если бы только видеть!

Меня всегда это в ней пугало.

И – верил я этому, не мог не верить, с тех самых пор, как она меня от погони укрыла – тогда-то наша с ней дружба и началась… Потому что все это – ее случайные слова, ее попытки оберечь тебя от надвигающегося несчастья, её странная чуйка на «добрые» и «злые» места, её непонятные поступки, – время от времени оборачивается такими внезапными подтверждениями, что сердце в пятки уходит.

А сколько раз они отводили от меня беду!

Это вам не лоцманские байки. Ни на что не годные, кроме как нервишки завсегдатаям корчмы пощекотать.

В одном только Ри ошиблась. Как она была против того, чтобы я в Низины ехал! Отговаривала, умоляла – да что там, чуть ли не орала на меня – что пути нет, что я добровольно в ловушку отправляюсь, что я в этом городе голову сложу… Ну, не сложил же до сих пор. Счастье своё здесь нашел. И дела у меня – лучше не бывает. Если отбросить некоторые нюансы...

Мы здорово поругались тогда. До почти-разрыва, так я думал. Я уехал – и первое время в Низинах жил только одной мыслью: к черту эмоции, я все делаю правильно, я – торю свой путь и сам за него отвечаю… всю жизнь на помочах у своего Старшего не проходишь.

Мы созванивались иногда – но разве по телефону поговоришь, как надо? А через полгода Ри приехала сама. И впервые привезла мне цветы с Синих гор…

…Синегорье. Захолустный городишко у моря, на самом конце дальней железнодорожной ветки. Раздолбанные дороги, обшарпанные домишки местных забулдыг, сплошное безрыбье – и суровые толстозадые тётки, на которых только и держится этот отблёвок реальности. Ничего примечательного – я сам когда-то сбежал из такого же. Вырвался. Из смертельной ловушки – на свободу. На большую дорогу, где и подобрала меня Ри, тогда, в мои шестнадцать.

Но для нее самой Синегорье было каким-то секретным кодом к стране с такими сказками, о которых даже помыслить было невозможно. Особенно если сопоставить их с синегорской действительностью. Ри говорила об этом мерзопакостном затараканье с такой нежностью, что ты начинал сомневаться, тот ли город имеется в виду. А изредка – чего уж греха таить – все ли в порядке с твоей Старшей. Потому что какую в Синегорье можно было высмотреть красоту, до сих пор оставалось для меня непостижимым.

Там даже гор не было. Никаких. И никогда.

« Да все там есть! Ты просто не знаешь! – сердито сдвигала брови Ри – в ответ на такие мои заявления.– Проход от синегорского урочища есть, на ту сторону, к самому перевалу. Ворота. Я бы тебя к Синим горам взяла, чтоб ты сам убедился. Но тебе через тот переход не пройти. Да я и сама никогда не бываю уверена, пропустит он меня, не пропустит. И выпустит ли обратно»

Конечно, все это было очень похоже – нет, не на бред, что уж. На сказки. Детские сказочки на ночь о хорошем ненашем мире.

И я бы так все это и объяснял себе: воображение разыгралось у нашей Ри, – с кем не бывает, а с ней – так на каждом шагу…

Если бы не цветы.

Они - были.

И они были – реальнее некуда. И действовали так же.

Впервые я о них услышал – нет, не от неё.

На регистрационном пункте в Низинах. Встречались такие конторы пару-тройку лет назад. Это сейчас все документы на прибывающих в город через главуправление идут, а раньше попроще было. Как сейчас вижу - низенький подвальчик прямо в городской стене: бетонные стены, заплеванный пол, на рассохшейся столешнице – Свод Законов потрепанный. За столом – какой-то хмырь в очочках, соплей перешибешь, – выписывает мне пропуск в город, а сам подмигивает и на Свод косится: клади, мол, меж страниц, что принес… сам знаешь, что будет, если в твоем конверте денег меньше окажется, чем договорено было. Где тебя с твоими поручителями искать, теперь знаем… А в спину тот самый поручитель, Миха Кубарь, толкает: давай быстрее, пока никто посторонний не заглянул. И неловко, и руки трясутся – и тошно перед этим хмырем унижаться. А он еще и роняет вдогонку:

« Думаешь, ты тут ненадолго, срок договора выйдет, печать распадется – и свалишь со всем заработанным на все четыре стороны? Все вы так думаете… А наш город, он чужих не любит. Он тебя захомутает, а потом быстренько в хавчик превратит и года за три переварит. Если, конечно, у тебя синегорских цветочков не водится,» – и заржал, гнусно так, словно в лицо плюнул.

Ну, я у Михи спросил потом, что это за цветочки такие. Да так, отвечает, присловье это у нас. Вроде как о несбыточном, небывалом. Но такие цветы на самом деле – есть. Сам Миха видел их – единожды за всю жизнь.

«Всем хороши наши Низины, край богатый, тучный. Все сюда рвутся – за живой деньгой. Вот как ты. Да только тоска здесь наваливается такая, что жить невмочь. Здесь мало кто, Дин, до глубокой старости-то доживает. А уж из чужаков – совсем никого не остается. Слабее они, что ли, чем мы, местные. Им и правда пары лет хватает, чтобы эту тоску подхватить, а уж там – дело техники, как говорится. Сначала злой становишься, огрызаешься на всех, как собака, в драки лезешь. Потом силы из тебя уходят – резко, в одночасье. Так, что тебе и с постели не встать. А после – улитки приходят. Ты их видишь, а другие – нет. Приходят, взбираются тебе на спину – и ты чуешь, как они из тебя душу пьют, а сделать ничего не можешь. И никакого от них спасу нет – даже эти хваленые прививки из Лабораторий не помогают. Так и угасаешь. Ну или – одним махом обрубаешь все к чертям. У меня батя, здоровенный мужик, давненько этак перемогался – да от тоски этой в петлю и полез. Хорошо, смотрели за ним уже к тому времени, вытащить успели и откачать. А потом – знахаря позвали. Не докторов из больницы, а не-людя, деда с какого-то дальнего хутора под Залужьем. Дедок чайничек синегорских цветов отцу заварил. И – ожил тот, в себя пришел – как и не бывало у него черных мыслей. С зимы до осени одного этого чайничка ему хватило, но потом он все равно себя порешил – утопился по весне, как только лед сошел. А с дедом-знахарем за цветочки мы еще два года расплачивались. Дорого они стоят – и встречаются редко… Сейчас и вовсе охотники их добывать перевелись. Так что – считай, сказки все это. И синегорские цветочки, и то, что можно как-то ярмо Низин с себя сбросить, если хоть раз в него влез»

« А уехать отсюда? – испугался я. – Уехать из этого места? Я вот – так и сделаю. Подзаработаю – и тягу! Чего проще…»

«Эх, парень, – засмеялся Миха и хлопнул меня по плечу. – Да ты не понял, похоже, ничего. Нету обратного пути. Ты наш теперь. Печать – она не только на бумажке. Теперь Низины и на тебя ошейник надели. И захочешь – не выскочишь! Живи, обвыкайся!»

И, ехидно прищурившись, сказал мне напоследок – точно совет давал:

« Говорят, один только и есть верный способ от себя да от своих домашних тех самых улиток отогнать: Низины подкормить. Раз в полгода еще одного такого же дурачка в город проводить и под поручительство своей семьи горожанином оформить. Вот как я тебя»

…Я ему не поверил. Как и своей Старшей, когда она о том же самом мне говорила. Тогда – не поверил. А потом… Потом я многажды убеждался, что цветы с Синих гор – спасение. Для меня, для Зоськи моей.

И – несметное богатство. Роскошь – оставаться собой-прежним…

… даже если вырваться за пределы Низинного края – и не получается, и уже – незачем…

« Прежним, да? А как же нелегалы твои? – укорил меня внутренний голос. – Которых ты подземными тропами внутрь городских стен переводишь – и которым липовый вид на жительство загоняешь – за неплохую, между прочим, деньгу?»

« Так ведь в том и дело, что липовый! – отрезал я. – Настоящую власть над ними Низины не получают!»

Правда, поэтому и настоящих денег этим бедолагам не заработать. Но им хватает – у них на родине нищета беспросветная, а детей – как семечек в арбузе. И вернуться обратно – если в облаву не попадут или особо въедливому контролю на зуб не достанутся – они могут в любой момент.

«Не то, что я…» – подумалось нечаянно, и тут же сердце словно в кулак сграбастали и сдавили – ни охнуть, ни вздохнуть.

Не впервые, что уж…

Лучшее средство от этого – мысленно надавать себе оплеух: «Хорош сопли распускать! Ну куда тебе возвращаться? – в Задрипанск твой, что ли, из которого ты едва ноги унес? Да по сравнению с твоим прежним житьем, в Низинах все просто волшебно! Подумаешь, условие – «нельзя уехать»! Везде люди живут, ко всему привыкают! А ты – еще и получше многих устроился. Вот через годик-другой поднакопишь деньжонок, оставишь свою корчму – да и махнешь с Зоськой и малышом из предместья этого зачуханного в сам город. В свой собственный дом. Ни одной хари лоцманской больше не увидишь. А рыжего Петровича, «благодетеля» своего полицейского, спустишь, если припрется, с крыльца. И пахать тебе – так, как сейчас ты пашешь, света белого не видя с этими ночлежниками и переселенцами – не нужно будет. И дети твои – не в слободской школе, в гимназии будут учиться. Не то что ты, крапива подзаборная…»

Подумал так – и легче стало. Веселее.

А все же… все же что-то саднило в душе. «Улитка рогами в твою сторону повела», сказал бы Миха Кубарь, суеверный и ничего не понимающий дурак.

Улитка? Как бы не так.

Это звала меня – Дорога.

Переменчивая. Восхитительно неизвестная – и опасная.

Та, которую я любил всем сердцем – а я мало что в своей жизни любил.

Та, что отныне была для меня – закрыта. И никакие цветы с Синих гор не могли этому помочь. И никакие улитки – заглушить ее зов.

Он так и звучал во мне – пока мы с моей Старшей пробирались завалами подземелья, пока топали по неприметной тропе вдоль основной трассы – и никто (права оказалась Ри!) не встретился на нашем пути… Пока поднимались на последний этаж одного из привокзальных «муравейников» – в тесную комнатушку. Там перекантовывались обычно мои подопечные – до того, как я состряпаю им документы – чтобы потом исчезнуть из моей жизни и начать сплетать здесь – свою. Квартиренку никто не досматривал и с проверками не приходил – за это было заплачено нужному человеку в городской управе. А значит, Ри будет здесь в безопасности.

Но тревога била в сердце приливной волной, и ничего с этим нельзя было поделать. И я – никак не решался уйти, ходил взад-вперед по комнате, перекладывал какие-то вещи с места на место, что-то объяснял... Не мог оставить здесь Ри – за закрытыми дверями.

– Ну все, братишка, марш, марш домой к своим! Обещал вернуться как можно раньше – выполняй, не заставляй жену беспокоиться! – Ри подвела меня к порогу. Обняла на прощанье: – Дин, спасибо тебе! Ты не представляешь, какое спасибо!

Улыбнулась глазами – словно откуда-то издали, из тьмы ноябрьских заболоченных лесов:

– Всё будет хорошо. Вот увидишь. Не бойся.

… А через неделю, когда я пришел проведать Ри, её здесь уже не было. Ключ от комнаты – под ковриком, на столе – сухая записка:

«Не волнуйся, со мной все хорошо. Ухожу туда, откуда удобнее наблюдать. Если через месяц не вынырну, сам меня не ищи. К тебе придут – те, кто меня здесь знает» .

Глава 2. Мириам. Встреча с городом

1.

Дверь за Дином захлопнулась, защелкали по лестнице шаги. А у тебя свалился с души камень. И тут же прихлынула усталость: так всегда бывает, когда корректируешь дорогу, очищаешь её от ненужных случайностей, вроде стражников или остроглазых прохожих.

Вообще говоря, этого делать не стоило.

Этот город радовался чужеродной ему волшбе, как ребенок – конфете. И выжирал проводника – подчистую. До обморочной слабости.

И ни один из известных способов быстро восполнить силы – не работал: ты не Сияние проводишь, ты выплетаешь магию из самой себя, да и то с оглядкой – чтоб не зацепить ею Тень, не навести на след…

Но – какие у вас с Дином были еще варианты?

Встречи в это утро были совершенно ни к чему. С тех пор, как этот город объявил охоту на таких, как ты, – все, кто им помогал, тоже считались вне закона. А значит, разделяли их участь.

Ты не переставала клясть себя за то, что пришлось впутать в это дело Младшего. За то, что без его помощи – и без этого подземного путешествия – было не обойтись: тебя попросту сцапали бы на первой же внутригородской заставе.

Однако теперь уже все позади, теперь Дин на пути домой в предместье, а ты – в утробе Низин, пораженных Тенью, как метастазами. И первое, что тебе предстоит сделать, – это как можно скорее найти другое убежище.

Ради Дина.

И ради того, что тебе предстоит…

Но прежде – прийти в себя. Хоть немного.

Остановить это бесконечное головокружение…

Обхватить себя за плечи – и съехать по дверному косяку прямо на пол. Лечь ничком у самого входа.

Слушать – этот дом, пространство вне его – насколько тебя хватит.

Вбирая все звуки, какие только можешь уловить.

Это всегда тебе помогало…

Слегка потрескивают стены, бьется о стекло поздняя августовская муха. Под половицами ходят мыши, на чердаке курлычут голуби. Лестницы и коридоры пронизывает хлюпающий шорох: кто-то опорожняет мусорные контейнеры на общих кухнях, а потом волочит громадный помойный мешок по всем этажам, оставляя жирный след. На четвертом надрывно блюют, ниже – терзают радио. В подвале лениво переругиваются дворники, разбирая лопаты и метлы. Но – ни звука прорастающих и лопающихся плесенных спор. Ни намека на Тень. Всё чисто. А значит, есть надежда, что тебе удастся остаться незамеченной.

Ты на миг становишься всем этим бесприютным безалаберным домом – шагаешь восточным его углом в заветный Лес прорастающих мелодий…

И становится легче, а дурнота уходит.

….

Комната была темной даже днём.

Ее единственное окошко выходило на глухую стену из красного кирпича: с улицы не разглядеть, живет здесь кто-нибудь или нет. А совсем рядом с полуприкрытым ставнем громоздились перила обрубленной снизу пожарной лестницы: если что – перескочить с подоконника на ее ступени, ухватиться за штыри, в три прыжка перебраться на крышу… умница Младший, все предусмотрел.

Ты тяжело опираешься на подоконник – силы вернулись не до конца, и голова все-таки кружится. Дышишь во всю грудь кислым воздухом Низин.

А перед твоими глазами встают совсем другие окна. Огромные, в два твоих роста. Распахнутые в любую погоду: в твоем Синегорье никогда не бывало больших холодов, а сквозняки дома любили вы оба, ты и Лис.

Днём в эти окна вливалась колокольная волна сразу трех соборов, а ночью – серебристая прохлада часового боя с городской ратуши, и сны ваши были спокойны, а рассветы – чисты и прозрачны.

Высокие потолки с отколотой лепниной – и мотыльковые занавески, взлетающие над мольбертом. Запах пионов, пастели, травяного чая – и прогретой на солнце древесины подоконников. Тёплая шаль – поверх брошенной на стул промасленной рабочей куртки. Неспокойное пламя свечи – и пляска света и тени на потолке. Гул прибоя – снаружи, гул прибоя – внутри, в самом сердце...

Нет. Нельзя вспоминать – о том, что не вернется. Что так и осталось в городе отчаянного, вырванного у судьбы счастья.

Теперь твоё – пусть и временно, на несколько часов – эта тщательно обустроенная нора. Тёмные, обшитые деревом стены. Крепкая добротная мебель, шкафы, набитые самым необходимым. Кладовка с провизией – чтоб хватило на несколько недель.

Бункер. Вот что это напоминало. И – видит Бог, до чего же не хотелось из него выходить вовне. В этот город.

… Внизу послышались голоса и рев мотора: привратник пропускал машину с топливом для котельной. Ри отпрянула от окна, затаилась. Выждав немного, чуть ли не по стенке прокралась в кухню: перехватить что-нибудь – чтобы окончательно расправиться с головокружением – а потом идти.

Чиркнула спичкой, разожгла конфорку, поставила на огонь чайник. Осторожно ступая босыми ногами – чтоб ни одна половица не скрипнула! – просочилась в кладовую. Кофе, галеты в жестяной коробке, чуть подернутый плесенью сыр – роскошный обед, впору королям! Ри улыбнулась своему отражению в буфетной створке, подхватила добычу.

И вдруг увидела лист бумаги, небрежно заткнутый за стеклянную дверцу.

Пергамент для выпечки, тетрадный обрывок, на каких обычно наскоро записывают счета и расходы? – если бы! Квадрат белого картона для чертежей, с едва видной разметкой в верхнем углу. И рядом, в ложбинке для столовых приборов – тяжелый цанговый карандаш.

У Ри перехватило дыхание.

Не от диссонанса – хотя найденное не вписывалось в звучание этого жилья, пульсировало неверной нотой, дразнило осколком иного пространства.

От внезапно расступившегося тумана…

… Эхо – из детства.

Из того времени, когда не умеешь еще читать, но рисовать – уже можешь. Голубоватый наст чертежного листа. Тяжесть вложенного в твою руку цангового цилиндрика.

« Не выходит ничего! Это все карандаш – смотри, какой он толстый, совсем неудобный!»

Тёплые пальцы в заусенцах и зарубках от резаков – ловкие, длинные, темные от графита – окольцевавшие твою ручонку. Направляющие, выпрямляющие неумелый рисунок. Голос: « Ну вот видишь, все же получилось! И чего было так реветь, дурочка?»

Восторг: это я так могу? это – моё? Смех в ответ: ну а чье же, глупая? Мелодия, разгорающаяся, как пламя: нежность скрипки, льдистая чистота свирели…

Ри закрыла глаза. Рванулась в туман, в самую глубь – расслышать, понять, удержать… Куда там! Пелена схлопнулась, поглощая последние такты музыки.

Все как всегда.

Помнят – только руки.

Ну что же…

Ри прихватила карандаш и бумагу, подошла к столику возле окна, невидящими глазами уставилась в кирпичную стену напротив – и через миг стала набрасывать на бумаге силуэт. Бездумно, куда карандаш поведет – это делать нужно было именно так.

Её давняя игра: обмануть настоящее, протянуть графитную леску – в глубину, наживить желанием вытащить хоть что-то из белесого болотного омута, подменившего память того времени, когда Ри еще не знала, что такое Низины.

Получалось редко.

Совсем.

Чаще всего воспоминание срывалось, серебристо сверкнув в темноте, так и не воплотившись в образ.

Но в этот раз из плотного ватманного тумана навстречу Ри вышагнула угловатая фигурка. Мальчик из подземелья под городом, где вел ее Дин.

Ри, не смея остановиться, рисовала лихорадочно быстро.

Неуклюжий, мосластый, словно щенок-подросток. Волосы чертополохом. Решительный подбородок, вздернутый веснушчатый нос. Любопытный взгляд крапчатых глаз. Ри даже засмеялась от радости: мальчик получался совсем похожим – на того, невесть откуда взявшегося в заброшенной сливной шахте и невесть куда исчезнувшего, как только Дин обернулся.

Последний штрих – затем приколоть рисунок к стене, рядом с окном, где светлее. Мрачная нора тут же превратилась в обычную комнату, и Ри стало тепло.

« Теперь здесь есть, кому меня встретить, если я все же я вернусь сюда, – мимолетно подумала Ри, готовясь к выходу – вовне, в город. – А мне – есть к кому возвращаться»

2.

Едва слышно всхлипнул, защелкиваясь, замок. Коридор отозвался гулкой пустотой. Никого не было и на лестнице: жители появлялись здесь затемно, чтобы переночевать – и на рассвете вновь расползтись по рабочим местам. А значит, прийти обратно необходимо до того, как город опояшут заводские гудки, распускающие всех по домам.

Или – не прийти… Ри смутилась, вдруг осознав, насколько она надеется – на «своих». На то, что её выслушают, ей поверят – и укроют до поры в безопасном месте, неподвластном Тени. К примеру, в том самом доме возле старого кинотеатра…

...Они с Лисом обнаружили его случайно, но – несказанно вовремя.

Вовремя для всех четверых, как потом выяснилось.

« Ого! Ничего себе око урагана! Вокруг – Тень полосами, а над ним – не просто ее нет, а – чистое небо и свежий воздух! – восхитился тогда Лис, предприимчивый и безбашенный сообщник четырнадцатилетней Ри. – Полезли внутрь? Все равно здесь никто не живет, вон он какой старый! Здесь тебя никто даже не подумает искать!»

Чем обернулось это их знаменательное исследование дома-реликта, помнит вся их четверка. Потому что именно тогда она и возникла. А дом стал им всем надежным прибежищем и укрытием – и в эпоху прежнего безвременья, и даже потом. Через много лет, когда Лис и Ри совершили последнюю из всех своих попыток преодолеть проклятие Низин.

Хозяин этого дома… Ри невольно улыбнулась, думая о предстоящей встрече… Он был странным – под стать своему обиталищу. Он звучал сплошными диссонансами – но они складывались в такую мозаику, в такую потрясающую звуковую сказку, что Ри готова была вслушиваться в неё часами. Ему это не мешало. Больше всего он любил разговаривать с Лисом – тот вообще был ему ближе всех из них. Ученик, братишка, Младший. Понятный и близкий.