В главной роли Шелби

Я вопросительно вскидываю брови, глядя на Оливию, на что она с готовностью кивает.

— Отлично, встретимся в холле ровно в пять.

С этими словами я выхожу из номера.

Мой мобильный снова вибрирует, и я решаю ответить.

— Наконец-то! — доносится обиженный голос Дерека. — Складывается впечатление, что ты нас игнорируешь.

— Дерек, рад слышать. Извини, мне сейчас ни до чего. Отец поручил подготовить отель к открытию, и у меня голова идёт кругом. Кстати, почему ты говоришь о себе во множественном числе?

— Потому что рядом со мной Майлз и Шейн.

Из динамика тут же раздаются одобрительные вопли.

— Парни прилетели сегодня утром, и им не терпится завалиться в какой-нибудь клуб, чтобы как следует оттянуться. Не хватает только тебя.

Близнецы Майлз и Шейн Хаксли тоже учились в Гарварде и занимали соседние с нашими апартаменты в общаге. Благодаря настойчивости Майлза и весёлому, лёгкому нраву Шейна у нас с Дереком не было ни единого шанса избежать новых друзей. И если поначалу их тяга к общению немного утомляла, то по мере знакомства мы всё больше проникались к ним симпатией и в конечном итоге впустили близнецов в свой тесный круг.

Как и все однояйцевые близнецы, они обладали пугающе идентичной внешностью. Впрочем, на этом сходство заканчивалось. Майлз был настоящим полиглотом: в совершенстве владел тремя языками, а китайский знал лучше, чем большинство китайцев. Увлекался историей, социологией (что, однако, не мешало ему порой валять дурака и отжигать наравне с братом), поэтому неудивительно, что его выбор пал на факультет политологии. Шейн же не отличался ни серьёзностью, ни тягой к наукам, а вот к тачкам, девушкам и вечеринкам проявлял завидный интерес. Как он вообще умудрился поступить в Гарвард, а тем более на архитектурное направление — большая загадка.

Одним словом, характеры у них были совершенно разными, а вот дури у каждого хоть отбавляй. Я ни капли не преуменьшу, если скажу, что с появлением близнецов наша с Дереком размеренная студенческая жизнь стала напоминать взрывающийся попкорн. Поэтому, услышав предложение друга, я внутренне чертыхаюсь. Пойти сегодня в клуб с Шейном и Майлзом — стопроцентная гарантия того, что завтрашний день будет просран. И хотя соблазн повеселиться велик, всё же врождённое чувство ответственности сильнее. Поэтому…

— В клуб точно без меня, но мы можем встретиться в «Птицах»…

Я смотрю на часы, прикидывая, во сколько сумею вырваться.

— Скажем, часиков в семь.

— Бро, это подстава… — кисло тянет Дерек, — но мы согласны!

Отлично! Завершив разговор, я возвращаюсь в свой кабинет, где меня уже ждут дамы-флористы.

Глава 4.

Шелби.

Верный своему слову, ровно в десять утра на пороге дома появляется Оскар. Вместе мы перетрясаем весь шкаф. Под чутким руководством стилиста я комбинирую одежду, обувь и аксессуары. Самые удачные сочетания он фотографирует на мобильник и отправляет мне с пометками, для каких мероприятий подходит тот или иной образ. Как говорится, лень — двигатель прогресса. Чтобы не ездить к клиентам каждый раз перед вечеринкой, Оскар использует эту простую, но гениальную схему. Таким образом, на моём телефоне появляется целая папка готовых решений. И не нужно ломать голову!

Далее по видеосвязи он знакомит меня с девушкой, которая будет обучать меня тонкостям общения с медиа: как держаться перед камерами, что отвечать на вопросы, в том числе неудобные. Из нашего короткого диалога становится понятно, что мне предстоит огромная работа. Видимо, оценив моё ошеломлённое лицо, Мэгги предлагает провести первое занятие уже сегодняшним вечером. Мне не остаётся ничего иного, как согласиться. Чем раньше мы начнём, тем скорее я обрету необходимые навыки и уверенность.

— Завтра «Астон Мартин» презентует свой новый суперкар, — перед уходом сообщает Оскар и весело подмигивает. — Ты в списках приглашённых. Подробности скину в мессенджер.

— Завтра?! — в шоке восклицаю я. — Но я ещё не готова!

Столь масштабное мероприятие меня пугает. Там будет куча незнакомых людей, и вообще я ничего не смыслю в суперкарах!

— От тебя требуется лишь покрутиться перед камерами. Не переживай, я буду рядом. А сейчас извини, мне пора бежать!

Предстоящие события настолько будоражат воображение, что невозможно усидеть на месте. И в конечном итоге я прошу Марко отвезти меня в госпиталь. Официально — чтобы увидеться с братом, но на самом деле мне хочется отвлечься.

Ещё у дверей палаты до слуха доносится громкий хохот. Заглянув внутрь, я с удивлением обнаруживаю Майкла, нарезающего круги по комнате. В этот момент он с кем-то весело болтает по телефону и выглядит почти здоровым. Синяк на лице окончательно исчез, походка расслабленная — значит, трещины в рёбрах его больше не беспокоят. Об ужасном нападении напоминает лишь загипсованная рука.

Я тихонько приветствую его и, не желая мешать, собираюсь присесть в кресло, как вдруг Майкл скидывает звонок и берёт меня за руку.

— Вы только посмотрите на эту стильную штучку! — присвистывает брат.

Я не стала переодеваться после встречи с Оскаром. Поэтому на мне светлый брючный костюм с широкими брюками-палаццо, который мы планировали использовать для одного из будущих интервью.

Майкл заставляет меня повернуться вокруг своей оси, не сводя с меня восхищённого взгляда.

— Отлично выглядишь, сестрёнка, — подмечает он, — по какому случаю?

— Да так… Просто настроение хорошее, — отмахиваюсь я.

— А меня завтра выписывают, — радостно вопит он. — Ты рада за меня, Элли-Шелли?

Я не успеваю ответить, как Майкл сгребает меня в охапку, вышибая из лёгких весь воздух. Для этого ему достаточно всего одной здоровой руки!

— Очень рада, — хриплю я, пытаясь высвободиться из медвежьих объятий. — А теперь отпусти меня!

— Вот как ты с умирающим братом, да?

Высвободившись, я поправляю одежду и волосы и пришпиливаю брата нарочито грозным взглядом.

— Во-первых, ты не умираешь, во-вторых, уже завтра тебя выпишут. Отец ждёт не дождётся твоего возвращения.

Услышав это, Майкл вопросительно вскидывает брови и меняет тему:

— Кстати, как у тебя с ним?

— Нормально. На днях посетили благотворительный вечер. Прошло так себе.

— Почему? Что случилось? — тут же настораживается брат.

Поразмыслив, я решаю сказать как есть. И тому есть две причины. Первая: мы с Майклом всегда были довольно откровенны. А вторая: вопрос о причинах вражды по-прежнему не даёт мне покоя, и я рассчитываю разузнать, известно ли ему что-нибудь об этом.

— Меня пригласил на танец один парень… А потом выяснилось, что это был Хейз Кингсли. Как можно догадаться, папа был не в восторге.

Ещё секунду назад беззаботный и расслабленный брат исчезает, вместо него передо мной появляется до предела напряжённый и мрачный незнакомец.

— Ты ведь знаешь, из-за кого я очутился на больничной койке? — хрипло интересуется он.

— Да, из-за Уильяма Кингсли, — осторожно отвечаю я.

— Именно! Мой тебе совет: держись от Кингсли подальше! Они все законченные уроды.

— Я понимаю твоё негодование, но позволь задать вопрос.

Дождавшись кивка, я выпаливаю:

— Многолетняя вражда Эллингтонов и Кингсли — что тебе известно об этом?

— Сестренка, не лезь в это дерьмо. Едва ли тебе удастся докопаться до истины, только замараешься.

— Ты не понимаешь. Нам с детства внушали ненависть к этому семейству. Уверена, с той стороны происходило нечто подобное. Но почему мы должны ненавидеть друг друга, даже не зная причин? Тебе не кажется это странным?

— Нет, не кажется. Все Кингсли — подлые, лживые твари, способные на самые грязные преступления. Шелби, я категорически против того, чтобы ты приближалась к этой семейке.

— Глупости. Мне ничего не угрожает. Хоть ты не скатывайся в паранойю.

— Не глупости! — гневно выкрикивает он, тяжело дыша.

В полнейшем замешательстве разглядываю Майкла и ловлю себя на чудовищной мысли. Сейчас он до ужаса напоминает мне отца: то же ожесточённое лицо, стиснутые челюсти и непримиримая уверенность в собственной правоте. И все надежды на его помощь рушатся в одночасье. С пугающей ясностью я понимаю, что Майклу нет никакого дела до причин вражды: он безоговорочно принял правила этой извращённой игры в ненависть.

Помолчав секунду, он продолжает:

— Мерзкий ублюдок избил меня до полусмерти, а теперь прикрывается тем, что спасал девушку. По-твоему, так поступают хорошие люди? Ты слишком наивна, если думаешь, что, выяснив правду, сможешь что-то изменить.

Из его гневной отповеди мне удаётся вычленить главное.

— Какую девушку, Майкл?

Я изначально подозревала, что не всё так гладко с этой историей, теперь же почти уверена, что брат попросту скрыл от меня важные нюансы.

— Какая-то девка-хостес, — с отвращением в голосе поясняет он.

И с каждым его словом к горлу всё ближе подступает тошнота.

— Мы помяли её ради шутки. И непременно бы отпустили… спустя какое-то время… Но вмешался Кингсли.

Я смотрю на него и не верю. Как можно быть столь любящим и заботливым братом и так мерзко отзываться о беззащитной девушке?

— Майкл, ты говоришь отвратительные вещи. Представь: на её месте оказалась бы я, а пьяные уроды тискали бы меня и измывались надо мной.

— Ты никогда не будешь на её месте. Брось, Шелби, это была обычная потаскуха, одна из тех, что ошиваются по клубам в поисках богатых клиентов.

— Прежде всего она человек!

— Ой, только избавь меня от феминистских проповедей! Вы, девочки, горазды драматизировать на пустом месте.

Последняя фраза, произнесённая пренебрежительным, насмешливым тоном, ударяет по нервам бейсбольной битой. И окончательно открывает мне глаза. Как и отец, Майкл видит во мне лишь глупенькую девочку с наивными взглядами. Как и отец, он будет отмахиваться от меня каждый раз, когда я стану отстаивать своё мнение или требовать равноправного отношения. Какая жалкая, незавидная роль отведена мне в семействе Эллингтон!

Мои кулаки сжимаются в бессильной ярости и отчаянии. Внутри нарастает жгучее желание поскорее убраться отсюда. Но прежде…

— Если Уильям Кингсли надрал тебе зад, спасая беззащитную девушку, он поступил правильно. А тебе следует отозвать заявление из полиции!

— Следи за языком, Шелби! И не указывай мне, что делать! А что касается Кингсли…

По губам Майкла скользит мстительная улыбка.

— Можешь не сомневаться, ближайшие двадцать лет ублюдок проведёт за решёткой.

Не в силах больше смотреть на брата, я стремительно покидаю палату и мчусь по коридору на такой скорости, словно за мной гонятся все черти мира. И только оказавшись в лифте, замечаю рядом Марко. В полном молчании мы спускаемся на первый этаж и садимся в машину.

На душе так мерзко, хоть вой. Грудь теснят горькие чувства: обида, негодование, но сильнее всего — разочарование. Майкл всегда был для меня примером для подражания. Как же так вышло, что из чуткого, искреннего парня он превратился в ожесточённого и лицемерного мерзавца, упивающегося собственной вседозволенностью? И тут же приходит ответ: чему тут удивляться? Каков учитель, таков и ученик. Браво, папа, ты воспитал идеального преемника! Напрасно было надеяться, что брату удастся избежать отцовского влияния. Оно, как раковая опухоль, год за годом проникало всё глубже, сжирая всё то светлое и хорошее в нём, чем я когда-то восхищалась. И дальше будет только хуже. Ни секунды не сомневаюсь: в конечном итоге Майкл станет точной копией родителя.

Я сглатываю скопившуюся во рту горечь, но едва ли это помогает. Огромное и холодное, как океан, чувство одиночества накатывает волна за волной. Сначала ушла мама, затем от меня отвернулись все подруги, а теперь отдалился и брат. Мне всегда были крайне важны его поддержка и забота, но минувший разговор показал: всё в прошлом. Даже в пансионе мне не было так одиноко и плохо, как сейчас.

И почему ещё не изобрели лекарство от душевных ран? Чтобы разом избавиться от царапин, синяков и прочих болезненных следов, оставленных другими людьми. В тщетных попытках успокоиться я смотрю на улицы, проплывающие за окном автомобиля, на людей и высокие здания. Как вдруг на глаза попадается вывеска художественной галереи Ребекки Доусон.

Я обожала работы этой художницы. На Земле всего четыре процента людей — синестеты, способные соединять сигнал от одного органа чувств с сигналом от другого. Благодаря этой уникальной особенности они могут видеть звуки, ощущать вкус слов или воспринимать чувства цветными. И Ребекка Доусон совершенно точно к ним относится! Она создаёт удивительные, ни на что не похожие картины, в которых вы не найдёте чётких изображений или форм в привычном понимании. Это всегда смешение оттенков и линий, отражение её чувственного восприятия мира.

Я мгновенно выпрямляюсь и прошу Марко остановить машину. Похоже, это то самое лекарство, которое мне сейчас необходимо!

— Я бы хотела зайти в эту галерею, — указываю охраннику на вывеску.

Без лишних вопросов он коротко кивает и окидывает взглядом улицу в поисках парковочного места. И вновь я радуюсь, что рядом со мной столь невозмутимый и молчаливый телохранитель. Вскоре мы выходим из машины и вливаемся в шумную, многоголосую толпу. С замиранием сердца я приближаюсь к дверям галереи. Стоит переступить порог, как я оказываюсь в иной вселенной: поразительной, яркой и столь глубокой, что все неприятности и огорчения этого дня меркнут и уменьшаются до размеров ничего не значащих точек. Всё моё внимание захватывают картины.

Я медленно обхожу зал, подолгу останавливаясь у каждой. Марко держится на расстоянии, не мешая, за что я безмерно ему благодарна. Кроме нас, ещё несколько человек увлечённо рассматривают полотна. Не знаю, сколько проходит времени, но в какой-то момент чувствую непреодолимое желание вернуться к работе под названием «Когда ты меня целуешь». Переплетение пламенно-оранжевых, тёплых бежевых и фиолетовых оттенков. Они исходят из противоположных углов, встречаются в середине и закручиваются в единое целое. Картина вызывает такой эмоциональный отклик, что в уголках глаз проступают слёзы, а сердце в груди забывает стучать. Она — слепок пережитых мной ощущений. Словно художница тайком пробралась ко мне в душу и увидела изнутри, что я чувствовала во время того поцелуя.

Поглощённая полотном, я не замечаю, как кто-то встаёт слева.

— Шелби?

Негромкий низкий голос заставляет вздрогнуть. Меня охватывает мощное чувство дежавю. Как в замедленной съёмке поворачиваю голову и тут же обнаруживаю знакомый профиль!

Рядом, заложив большие пальцы в карманы джинсов, стоит Хейз Кингсли. Чертовски сексуальный со своим фирменным беспорядком на голове и лёгкой щетиной на смуглых щеках. Его усталый взгляд задумчиво скользит по картине, но не понять, нравится она ему или нет. Помимо тёмных джинсов, на нём чёрная футболка с треугольным вырезом, серый пиджак, а на ногах ботинки-броги на толстой подошве. И вот уже во второй раз за этот суетный, насыщенный день я радуюсь, что на мне приличная одежда.

— Ты знаешь, какова вероятность случайно встретиться в Италии, а затем ещё дважды в таком огромном городе, как Нью-Йорк?

С этими словами он переводит взгляд на меня. И, как обычно, в глубине чёрной радужки плещется подозрительность.

— Нулевая. — поясняет Хейз. — Ещё немного — и я начну верить, что ты меня преследуешь.

То ли за меня говорят эмоции, спровоцированные полотном, то ли волнение от очередной неожиданной встречи, но я негромко замечаю:

— Это просто происходит. Совершенно не обязательно во всём искать подвох.

Хейз слегка хмурится, поглаживая длинными пальцами подбородок. Но, видимо, решает не придавать моим словам значения и снова смотрит на картину. И совершенно зря. Если бы он уточнил, я бы пояснила, что нам не следует относиться друг к другу враждебно. И нет никакой необходимости смотреть на меня с такой подозрительностью, словно я задумала против него нечто отвратительное. Потому что это совершенно не так.

— Тебе нравятся эти работы?

В его голосе отчётливо слышится скепсис, что неудивительно. Далеко не все способны оценить уникальную технику Доусон по достоинству.

— Очень.

Я смущённо опускаю глаза.

— Если бы я могла раскрасить свои чувства, они выглядели бы именно так.

Его взгляд бегло скользит по названию картины, и тотчас на губах возникает дьявольская усмешка. Готова поспорить, он тоже думает о нашем итальянском поцелуе. Мои щёки начинают гореть, а в области солнечного сплетения возникает приятная щекотка, словно там поселилось семейство легкокрылых бабочек.

Я делаю глубокий вдох и тем самым совершаю фатальную ошибку. Нос заполняет уже знакомый цитрусовый аромат, приправленный запахом солёного бриза. И мне хочется придвинуться ещё ближе, чтобы пропитаться им. Непостижимо, как сильно меня влечёт к этому парню! Мне нравится всё: его запах, внешность, низкий грудной голос и эти дерзкие губы… Я слишком хорошо помню их прикосновение.

— Я ищу картины, чтобы украсить номера люкс, — сообщает Хейз, выдёргивая меня из мира грёз. — Что-то вроде такой абстрактной мазни.

Мазни?!

Прозвучавшие слова действуют как удар электрошокером. Бабочки мгновенно дохнут, а вместе с ними и весь дружелюбный настрой. Да я готова вцепиться в глотку этому нахалу, посмевшему оскорбить творчество моей любимой художницы!

— Не стоит так отзываться об искусстве, — довольно резко замечаю я. — Если не способен понять, хотя бы прояви уважение. И ещё… Использовать картины Ребекки Доусон для обычного декора — кощунство. Их место в частных коллекциях. Не сомневайся, пройдёт совсем немного времени, и они будут стоить целое состояние.

— Да? Тогда, пожалуй, я возьму все картины.

— Кроме этой, — вдруг припечатываю я. — Потому что я покупаю её.

— Извини, но ты опоздала.

С этими словами он кивает кому-то в сторону и делает непонятный жест рукой.

— Считай, картина уже моя.

Обернувшись, я замечаю симпатичную брюнетку. Она стоит чуть поодаль и с нескрываемым любопытством наблюдает за нами. Значит, они пришли вместе. И от этого я раздражаюсь ещё сильнее. Хотя какая мне разница, с кем и куда ходит Хейз?

— И не мечтай!

Я быстро иду к менеджеру, но брюнетка меня опережает. Не обращая на это внимания, бесцеремонно её перебиваю и обращаюсь к женщине:

— Добрый день, я покупаю ту картину.

Менеджер растерянно моргает и переводит изумлённый взгляд на Хейза, который мгновенно материализуется за моей спиной.

— Мой дизайнер первой заявила о намерении купить картину, — невозмутимо сообщает он.

— Это не имеет значения, — пренебрежительно отмахиваюсь я. — Сколько она стоит?

— Семнадцать тысяч долларов, — отвечает женщина.

— Предлагаю двадцать тысяч. – моментально встревает Хейз.

Очевидно, он не из тех, кто легко сдаётся. Впрочем, я тоже.

— Двадцать две! — тут же перебиваю цену.

И мне плевать, что скажет отец, увидев выписку по моей карте.

Судя по лицу менеджера, она пребывает в полном восторге от происходящего. Ещё бы! У неё на глазах разворачиваются настоящие торги.

Хейз тут же накидывает сверху ещё две тысячи. Мы ожесточённо спорим, кому достанется картина, и поднимаем ставки, испепеляя друг друга взглядами. На отметке в сорок тысяч долларов по моей спине стекает капелька пота. Воображение рисует, как отец спускает шкуру с этой самой спины. Но лучше сдохнуть, чем уступить зарвавшемуся Кингсли!

— Сорок пять.

— Пятьдесят, — чеканит он.

На секунду я лишаюсь дара речи и едва сдерживаюсь, чтобы не врезать Хейзу и наконец-то стереть выражение превосходства с его надменной рожи. Меня буквально колотит от возмущения и гнева.

— Поверить не могу! Ты даже не в состоянии понять её и оценить.

На это Хейз патетично закатывает глаза, всем своим видом показывая, насколько ему плевать.

— Это не какая-то дешёвка для вашего убогого отеля, а произведение искусства!

Кажется, мне удаётся пробить брешь в броне его невозмутимости. Он мгновенно весь подбирается и угрожающе рычит:

— Убогого?!

Краем глаза замечаю Марко, и это моментально меня отрезвляет. Какого чёрта я творю? Устроила склоку прямо посреди картинной галереи, как какая-то базарная торговка! Приходится сделать глубокий вздох.

— Окей. Картина твоя.

Напоследок я окидываю Хейза уничижительным взглядом.

— Прискорбно, что она достаётся человеку столь примитивных взглядов.

Я делаю шаг назад, разворачиваюсь и иду к выходу. Дрожащими руками толкаю дверь и оказываюсь на улице, жадно глотая воздух. Такое ощущение, что я только что поучаствовала в забеге. Сердце колотится где-то в горле, кожа горит, а шум в ушах заглушает даже громкие звуки города. Ничего не видя перед собой, я слепо шагаю по оживлённому тротуару. Но меня тут же мягко разворачивают в другую сторону.

— Машина там, — подсказывает Марко, и я послушно следую за ним.

В голове только один вопрос: что это сейчас было? Неужели я действительно готова была драться с Хейзом за картину? Несмотря на твёрдое решение не участвовать в бессмысленном противостоянии наших семей, я сделала всё наоборот. Поддавшись эмоциям, устроила скандал, а после опустилась до оскорблений. Или причина - в заложенных с детства установках? Как бы то ни было, сейчас я ненавижу саму себя.

— Мисс, с вами всё в порядке? — спрашивает охранник, как только мы садимся в машину.

— Не знаю, Марко. Люди бывают до омерзения примитивными. Иногда кажется, несмотря на все старания, мы недалеко ушли от животных.

— Пожалуй, соглашусь.

Я смотрю на Марко. И тут в голову приходит идея. Вот кто может мне помочь в поисках ответов!

— Марко, ты наверняка проходил специальное обучение, прежде чем стать телохранителем.

Мой безэмоциональный охранник-андроид медленно кивает.

— Представь…

Очевидно, мне не стоит раскрывать карты, поэтому я придумываю на ходу.

— Две женщины люто ненавидят друг друга. И тебе нужно понять, в чём причина.

— В мужчине, — ровным голосом отвечает он и отворачивается. Затем заводит двигатель и выворачивает руль.

Я на секунду зависаю от такого быстрого и категоричного ответа. Но сдаваться рано.

— Хм… А если нет? С чего бы ты начал расследование?

— Сколько длится их… неприязнь?

— Долгие-долгие годы… — многозначительно растягивая слова, поясняю я.

— Тогда логично начать с прошлого. Глубокого-глубокого прошлого, — пародируя мой тон, отвечает он.

Надо же, а у робота есть чувство юмора!

— Типа школьных лет?

— Или университетских, — задумчиво подсказывает он. — Чем глубже копнёшь, тем больше шансов найти зацепки.

— Спасибо, Марко! Даже не представляешь, как ты мне помог!

Мысленно я составляю план дальнейших действий, охваченная жгучим желанием провести собственное расследование и наконец-то вытряхнуть из шкафов все скелеты Эллингтонов и Кингсли.

Хейз.

Я действительно потратил пятьдесят штук на кусок ткани с цветастой мазнёй?! Полный бред! Хотя… Вид взбешённой малышки Эллингтон того стоил. Вспоминая её раскрасневшееся лицо, испепеляющий взгляд, то, как она бесилась от поражения, я испытываю глубокое удовлетворение. Привыкшая всё получать по щелчку пальцев, она, должно быть, до сих пор вне себя от гнева. Ничего, небольшой облом пойдёт ей только на пользу. И это лишь начало. Если она продолжит путаться под ногами, её ждёт жёсткий отпор. И с каждым разом я буду действовать всё беспощаднее.

Если не считать досадной траты, я пребываю в наипрекраснейшем настроении. Оставив Оливию улаживать вопросы с доставкой картин, возвращаюсь к отелю и запрыгиваю в машину. Мой путь лежит в недавно открывшийся бар «Птицы», ставший популярным среди платёжеспособной публики Нью-Йорка. Название придумано неспроста: по периметру зала стоят разнообразные растения, а между ними — клетки с птичками, от канареек до экзотических туканов. И если поначалу какофония их разноголосых криков меня жутко раздражала, то вскоре обнаружился любопытный эффект. Чем больше ты вливаешь в себя алкоголя, тем приятнее звучат их трели. Создаётся ощущение, что ты на экзотических островах, а не в центре перенаселённого и загаженного мегаполиса. Одним словом, дивный райский уголок.