Плацебо (#2)

Прознав о проступке юноши, вожди пришли в ярость от того, что житель их славного города предал свою коммуну. Но еще больше из-за того, что принцесса носила под сердцем его дитя – первого наследника двух кровей в истории. И тогда вожди решили положить этому конец. Прибегнув к темнейшей из магий, они изъяли свой гнев и сотворили сильнейшее из кровных заклинаний, на которое был способен древний мир: отныне потомкам рода юноши и принцессы было запрещено соединяться узами любви. Ибо если кто-либо из их крови осмелится полюбить друг друга, древнее проклятие пробудится и обрушит на мир невообразимые бедствия. Так свершилось предначертанное, и тень несчастья легла на все их поколения, напоминая о цене, которую приходится платить за любовь, идущую против законов общества».

Какая странная сказка. И довольно грустная. Влюбиться в человека, с которым тебе не суждено быть. Что может быть хуже? И такая судьба настигнет не только добродушного парня и зачарованную девушку, но и весь их род. Хотя что-то мне подсказывает, что это далеко не самое жестокое наказание, на которое был способен древний мир. Хотела бы я знать, что творится в голове у ребенка, написавшего столь красивую, но жестокую историю. Возможно, она хранит в себе скрытый смысл, недоступный для поверхностного взгляда? Думаю, об этом мне лучше спросить владельца этой книги. Если мне когда-либо посчастливится его повстречать.

Зажав находку под рукой, я продолжаю блуждать вокруг, поражаясь то изразцовым каминам, в которых бы я поместилась в полный рост, то золотым карнизам под потолком. Богатство во всей его вычурности. Но кое-что все-таки выделяется на фоне общей дороговизны: это портреты. Проходя по бесконечному коридору, я рассматриваю лица, глядящие на меня из бесконечного ряда холстов. Их черты мне абсолютно незнакомы, как и имена на выгравированных табличках. «Маурелиус Вальде Мир, – читаю надпись под одним из портретов, – правитель Верраты, первый Старейшина сангвинаров». Неужели этот тощий, бородатый мужчина, больше похожий на бездомного пьяницу, действительно был правителем всех сангвинаров? Интересно знать, где находится Веррата и существует ли она до сих пор?

Картины вытягиваются в длинную цепочку вдоль стены, прерываясь лишь мраморными колоннами. Так много, что, кажется, им не видно конца. Такие разные, но одновременно почти идентичные, ведь всех их объединяет единый художественный стиль. Я такого раньше не встречала. Если обычные художники используют краски для передачи сути изображаемого, то этот живописец акцентирует внимание на тенях, считая их главными составляющими произведения. Его полотна словно черно-белые и цветные одновременно. Мрачные, но в то же время пестрящие жизнью. Очень необычный подход к рисованию.

В конце анфилады меня ждет живописный апогей всего ряда – пейзаж города на пике своего расцвета. Узкие улочки, площади с трехъярусными фонтанами, рынок, бесчисленные одноэтажные дома, по форме напоминающие грибную шляпку: все вырисовано до мельчайших деталей, которые невозможно уловить. Чтобы их изучить, понадобятся дни, если не недели. Движения кисти плавные, переходы незаметные, словно и нет разделения между бликами и тенью, между светом и мраком.

Это одновременно воодушевляет и угнетает, поднимая внутри странное чувство. Что-то в картине кажется мне знакомым и одновременно чужим – может, цветовая гамма или манера написания. Все эти отражения навевают воспоминания о дне, когда я в первый и последний раз проскользнула в кабинет отца. Слева между книжными шкафами висела картина в подобном стиле: тоже черно-белая, живописная и детализированная, но лишь смутно похожая на эту. Я не помню, что было на ней изображено, какой она была высоты или длины, но в моей памяти осталось отчетливое ощущение тревоги, которое она вызывала. Мазки на ней были резкие, почти агрессивные. Тени – мрачные, гротескные и угрожающие, как и само полотно. Тогда как это произведение навевает лишь приятные чувства.

Я глубоко вдохнула и задумалась: могла ли я действительно видеть такую картину в детстве, или мое воображение подсказывает ложные образы, стремясь найти связь с прошлым? Уцепиться за воспоминания о папе, которые так дороги моему сердцу… Сомневаюсь. В те времена люди нередко приносили ему старые вещи на оценку, а после забирали их. К тому же, что я могу помнить о том, что промелькнуло перед глазами раз, да еще и целое десятилетие назад? Я испытала похожее ощущение дежавю, когда впервые заметила Блэквуда в амфитеатре, но оно оказалось обманчивым, ведь это была наша первая встреча. Человеческая память – очень ненадежная вещь, на которую вряд ли можно положиться.

– Ты поклонница Ван дель Соля?

Оборачиваюсь и замечаю рядом девочку с длинной черной косой. Небесно-голубые глаза заинтересованно всматриваются в нарисованные контуры. Ее вытянутое личико в виде тыквенного семечка кажется мне смутно знакомым.

– Это его творение, – кивает она в сторону. – И это, и вон то. Они здесь повсюду.

– Кто он?

– Одиннадцатый из Старейшин Верхориата. Архонт «Цвета и Формы». Именно он является основоположником живописи и скульптуры нашей касты. Он был гениальным живописцем своего времени, наполнявшим каждое изображение строгим смыслом: порядок, величие, иерархия. Его работы украшают дворцы Старейшин во всех пристанищах сиринити, включая Веррату – первый город сангвинаров. Это его ты так внимательно рассматриваешь.

Перевожу взгляд на силуэты улиц и беззвучно выдыхаю. Так вот, что это за сказочное место. Сложно представить, настолько масштабным было его строительство, не говоря уже о создании самого пейзажа размером со всю стену.

– До одиннадцатого века, – продолжает малышка поучительным, но абсолютно не соответствующим ее юному возрасту тоном, – сангвинары не имели собственных поселений и были вынуждены держаться вдали от людей, скрывая свою сущность. Однако в тысяча двадцать первом году, после строительства Верраты, наши предки наконец-то обрели собственный дом. В те времена еще не существовало разделения. Все сангвинары жили в мире, деля между собой кровь. Но некоторым этого стало мало. Они выступили против верхушки правления, утверждая, что те забирают себе более «чистых» доноров, а им, простым сельчанам, отдают лишь калек и больных.

– И что произошло?

Девочка переводит на меня взгляд и тяжело вздыхает.

– Начался бунт. Простолюдье восстало против элиты, заполучило все запасы крови в городе, тем самым обрекая себя на ужасную жизнь в обличье чудищ. В свою очередь, знать образовала собственную касту, нарекая себя «serenitus» – в переводе с латинского «безмятежные», а предателей окрестила «mors owis» или «несущие смерть». Веррату поглотил хаос. Он же его и разрушил, а время похоронило его жалкие остатки в глубинах Атлантического океана, упокоив так глубоко, что ни один человек не сможет его потревожить.

– Что произошло с Ван дель Солем?

– То же, что с большинством знатных сиринити, – пожимает она плечами. – Во время облавы на Веррату он пропал бесследно. Спустя десятилетие его признали погибшим, но преемника великому мастеру так и не нашли. Образ этого человека окутан тайной. До сих пор никому не удалось раскрыть секрет его художественного стиля или восстановить его облик.

– Как так? – не понимающе поворачиваюсь я. – Он же был художником. Неужели у вас не осталось ни одного его портрета?

Малышка медленно моргает и качает головой. Странно, но, несмотря на ее юный вид, в ее речи и повадках ощущается неестественная зрелость.

– Ван дель Соль никогда не изображал себя – он верил, что истинный живописец должен растворяться в своих произведениях, а не оставлять след собственного величия. Поэтому он уничтожал каждое изображение себя. В конце концов, он так и поступил: растворился, оставив после себя лишь свои произведения – бесценные реликвии сангвинаров и вечное напоминание о том, на какие гнусности способны братья и сестры.

Брат и… Точно! Вот почему она показалась мне знакомой! Это ведь младшая сестра Марены и Лима!

– Ты Кити, верно?

– Китана, – резко поправляет она. – Так меня называла только сестра.

– Да, прости…

В голове проскальзывают обрывки воспоминаний, которые я долгое время пыталась стереть из сознания: лесная чаща, заточенное острие дротика и Марена, корчащаяся от боли на промерзлой земле. Я так и не смогла ее спасти. Более того, я умолчала, что в ее смерти виноват Блэквуд. Правда, непонятно, зачем он так поступил: из жестокости, здравого смысла или же невидимого мне с первого взгляда… милосердия? Истерика, кашель, паранойя, темные круги под глазами: тогда я посчитала это лишь последствиями пережитого горя, но что если это было чем-то большим? Что если Марена, сама того не заметив, чем-то заразилась на Другой стороне? Возможно, яд, нанесенный на дротик, проник в ее тело значительно раньше и постепенно разрушал его изнутри. Как я раньше об этом не подумала! Но, если это так… значит, Блэквуд вовсе не убивал ее, а избавил от страданий. Вот только Китане от этого, думаю, не легче.

– Кхе-кхе, – наконец разрушаю я воцарившуюся тишину, – думаю, это твое.

Кити смотрит на протянутую мною книжку и взмахивает рукой, будто это сущий пустяк.

– Можешь оставить себе. У меня таких много.

– Ты сама придумываешь эти сказки?

– Сказки? – приподнимает она угольно-темные брови, словно впервые услышала это слово. – Да. Это помогает мне отвлечься.

– От чего?

– От ужасающего прошлого и бесперспективного будущего. Поверь, со временем ты сама все поймешь.

Звучит немного странно. Впрочем, я уже привыкла, что сиринити – народ довольно экстраординарный. В этой девочке есть что-то завораживающее и отталкивающее одновременно, словно она что-то скрывает. Похожие чувства я порой испытывала к Марене, которая, в отличие от Лима, не стремилась делиться своими знаниями с другими. Неудивительно, что Кити растет с похожими чертами – все-таки кровная связь дает о себе знать.

– Ты была с ней и все видела, – неожиданно поворачивается она ко мне. – Как она умерла, в бою? Она сражалась с дикими?

Острое жало, сдавленный писк, иссушенная кожа… Нет, ты не можешь ей это рассказать. Это не то, что она хочет услышать.

– До последнего вздоха, – вру я.

– Видимо, ее клинок встретил не ту цель. Никогда не знаешь, кому можно доверять, а кого следует заколоть при первой же встрече. Внешний облик обманчив.

Ее слова заставляют меня напрячься. Такое ощущение, что она знает, о чем говорит, а точнее – о ком. Но… Нет, это лишь твое бурное воображение, Сильвер.

– Она была самой смелой из всех, кого я знаю, и очень тебя любила. Этого не должно было произойти. Она обязана была вернуться, но…

– Знаю-знаю, – качает головой Китана. – Жизнь непредсказуема. Все не всегда получается так, как планируешь. Иногда приходится чем-то поступаться, и ее жертва была благородной. Отдать жизнь ради лекарства для всей коммуны… На ее месте я поступила бы так же, вот только не уверена, что мне хватило бы смелости.

Еще раз пробегаю по ней взглядом, не в силах поверить своим глазам и ушам. Что-то из них меня явно подводит. Иначе как объяснить, что эта девочка, которой с виду не дашь больше десяти, размышляет, как психически и эмоционально зрелый человек? Должно быть, это и имел в виду Кристиан, говоря о «медленном старении». Сложно представить, сколько на самом деле лет Блэквуду, раз он ведет себя как сварливый, уставший от самого факта существования всего вокруг старик.

– Знаешь, один человек как-то сказал мне, что пожертвовать частью лучше, чем потерять все. И это действительно так, но бывают случаи, когда эта крошечная крупица ценнее всего, что есть в мире. Поверь, я понимаю, каково тебе. Если я чем-то могу помочь, ты только… Китана?

Поворачиваюсь и понимаю, что разговариваю сама с собой. Кити испарилась так же неожиданно, как и появилась. Словно растворилась в сгущающейся темноте или рассыпалась на мириады песчинок, пылью осевших на полотнах. Я опускаю взгляд на прижатую к боку книгу. Странно, что она не захотела ее забрать, ведь эти истории кажутся чем-то довольно личным. Может быть, сказка – это исповедь, завуалированная под вымысел, или же метафора жестокой реальности. Возможно, она написана не для других, а для себя – чтобы не забыть. Однако не одной ей приходится тяжело.

Утаивать правду о смерти ее сестры – невыносимо, но открыть ее – еще хуже. В конечном итоге, Китана все равно не сможет доказать вину Блэквуда, а выступление против Верховного жреца может дорого ей обойтись. К тому же, если уж быть до конца честной, я не хочу подставлять Блэквуда. Да, это глупо. А еще неоправданно и безрассудно – защищать того, кто причастен к гибели моего близкого… Дядя Ник, должно быть, в гробу перевернулся. Но я ничего не могу с собой поделать. Желание защитить Блэквуда крепче логики, чести и здравого смысла вместе взятых и умноженных на бесконечность. Оно, словно тяжелый якорь, то держит меня на месте, не давая совершить необдуманный поступок, то утаскивает на самое дно, откуда я рискую никогда не выплыть. Оно – мое спасение, но также и моя погибель. И я понятия не имею, что оно мне принесет.

Шагая по украшенному картинами проходу, я выхожу на освещенную солнцем лестничную площадку. Осторожно, стараясь не попадаться на глаза Кристиану и его свите. До сих пор мне это удавалось, пока по дороге на верхний этаж я не терплю фиаско: один из охранников, завидев меня издалека, немедля направляется ко мне. Он тут же сообщает, что завтра утром с меня снимут мерки для пошива бального наряда. И займется этим никто иная, как Мирилин, которая, в лучших традициях обители Ле Блана, выступает моим персональным костюмером. Любопытно, чем это сиринити не устраивают покупные платья? Похоже, событие такого уровня требует не только особого дресс-кода, но и тщательного подхода к его выбору. Что ж, кажется, избежать участия в этом нашумевшем балу мне все-таки не удастся, а жаль.

Я нехотя соглашаюсь и поспешно сворачиваю за угол, пока он еще какие-либо «приятные» новости не успел поведать, когда неожиданно сталкиваюсь с проходящим мимо человеком. Подтянутым, широкоплечим – тем, встречи с кем я избегала уже не одну неделю.

– Сильвер, не уходи, – тут же перекрывает мне проход Уилл. – Я хотел поговорить насчет нашей поездки в Нью-Касл. Пожалуйста, выслушай меня…

Я неловко застываю на месте, не зная, что сказать.

– Извини, – выдыхает он тяжело, – я все испортил. Не стоило этого делать, но я думал, что это взаимно. Если бы ты дала понять, что все не так, я бы никогда…

– Все в порядке, Уилл. Я на тебя не сержусь.

– Правда?

– Отчасти я сама виновата. Просто все случилось так внезапно, что теперь я не знаю, как себя вести.

– Не стоит об этом так волноваться… – откашливается он, видимо, набираясь смелости. – Я не собираюсь на тебя давить… Если хочешь, можем сделать вид, что ничего не было, и остаться друзьями. Решать только тебе.

Я смотрю в его глаза, в которых не читается ни капли упрека, и решаю поведать ему правду. В конце концов, что еще мне ему сказать, если я до сих пор не определилась со своими чувствами к нему?

– Знаешь, я… Я не знаю, что я чувствую. Мне сейчас сложно даже с самой собой разобраться. Столько всего вокруг происходит: лекарство, моровы, Эми… Я просто не уверена, что смогу потянуть еще что-то.

– Понимаю. Значит, друзья? – улыбается он, протягивая мне ладонь для рукопожатия, на которое я тотчас отвечаю. И снова эта улыбка, которой можно перекрыть все дыры в пространстве и загладить все ошибки. Разве на него вообще можно злиться?

– Раз я прощен, быть может, я составлю тебе компанию на «Балу Тотемов»? Как друг, конечно. О нем уже все поместье болтает.

– Не сомневаюсь. Что это вообще за праздник такой? И почему на него съезжаются сиринити со всего света?

Уильям вдумчиво хмурится.

– Ну, у него богатая история. Когда сиринити жили рассеянными семьями вне коммуны, между ними нередко вспыхивали споры, которые разрешались кровопролитием. У каждого рода был свой тотем – животное-хранитель, отражавшее характер семейства. Красный лебедь, белый ягуар, дымчатый волк, синий ворон, золотой лис… – он поднимает взгляд, следя за моей реакцией, но я слушаю, не пропуская ни единого слова. – Говорят, первому балу предшествовало кровавое лето, когда три сильных рода почти уничтожили друг друга. Тогда первый Старейшина собрал все семьи и призвал к перемирию. Он напомнил им, что, ослепленные гордыней и жаждой власти, они утратили самих себя, став дикими животными. Но истинный зверь благороден, и сила его – не в когтях, а в преданности.

Я беззвучно выдыхаю. Какие сильные слова. Наверняка этот человек был отличным лидером, раз смог привести свой народ к миру.

– Так родилась идея первого бала, – продолжает Уилл, убирая непослушные пряди со лба. – Каждый род должен был явиться в наряде своего тотема: не только в цветах герба, но и в полном костюме, изображающем зверя-хранителя. Все участники носили маски, скрывающие лица, чтобы ни титулы, ни внешность не могли повлиять на течение празднества. И даже приглашать спутника с собой долгое время было запрещено, так как это считалось нарушением священного равенства. Пары формировались в «Танце Приветствия» – первом танце бала, во время которого двое людей, отдавшись воле судьбы, становились партнерами на весь вечер…, а иногда и ночь.

На последних словах он бросает на меня мимолетный взгляд и тут же отворачивается, но я успеваю заметить проступивший на его щеках румянец.

– Считалось, – откашливается он, – что сама магия рода, воплощенная в тотемах, выбирает, кому с кем предстоит встретиться. Иногда это были будущие союзники, иногда – влюбленные, а порой – враги, обреченные узнать друг друга ближе. С тех пор «Бал Тотемов» стал неотъемлемой традицией сангвинаров, символом мира и уважения к крови.

– Я… не уверена, что у моей семьи есть родовой тотем.

– Конечно есть. Блумы – один из старейших родов сангвинаров, избравший себе в покровители красного лебедя – древний символ силы и возрождения.

– Интересно, – неловко киваю я, – но, раз это событие не приемлет заблаговременного выбора спутника, разве не рискованно приглашать меня?

– Формально запрет на приглашение пары до сих пор существует, но с течением веков его почти не соблюдают. Никто не накажет тебя за то, что ты пришел в сопровождении другого человека в маске, ведь по логике, вы можете даже не быть знакомы. В этом и заключается прелесть анонимности.

Задумчиво потираю подбородок. Уилл молча наблюдает за мной, и по его неловкому выражению лица я понимаю, что он ждет ответа. По сути, у меня не так много вариантов. Либо пойти с ним, либо со Скретчем. Мне бы хотелось, чтобы моим спутником стал другой, более загадочный и мрачный персонаж, но, судя по всему, он не сильно горит желанием составлять мне компанию. Честно говоря, мне кажется, что в последнее время он вообще меня избегает. К тому же, у него был шанс пригласить меня, когда это сделал Скретч, но он никак не отреагировал. Совсем. И, честно говоря, это немало меня задело. Если я действительно ему нравлюсь, почему он никак это не проявляет? Почему не сделает хоть какой-то шаг, чтобы показать, что ему не плевать? Я вернулась с того света, а он попытался меня убить, решив, что я моров. Я спасла ему жизнь на вылове Эми, а он оттолкнул меня. Что ж, если он действительно ко мне что-либо испытывает, то крайне странно это проявляет. А мне начинает надоедать биться о закрытую дверь.

– Я… не против пойти с тобой.

– Замечательно! – подхватывает Уилл, но тут же сбавляет пыл, уловив, что это прозвучало слишком эмоционально. – То есть, хорошо.

– Уверена, мы отлично повеселимся.

– О, не спеши ликовать. Когда увидишь, как я танцую, может, еще и пожалеешь. Я просто надеюсь, что произошедшее в Нью-Касле не помешает нам проводить время вместе. Иначе кто еще будет пить со мной дайкири и жульничать в дартс?

– Я не жульничала!

– Ну, конечно. Тридцать очков за попадание во внешнее кольцо «бычьего глаза»?20[1] За это обычно двадцать пять дают. Или ты думала, я не замечу?

– Я просто перепутала.

– Конечно, – кивает он саркастично, прищурив глаза. Глядя на него невозможно не улыбаться. И как ему только это удается?

– Я не заметила тебя сегодня в очереди на лекарство, – решаю изменить тему я.

– Это потому, что меня там не было.

– Можно узнать причину?

На его лицо опускается тень, размывающая контуры былой ухмылки.

– Разве ты не хочешь снова стать человеком?

– Проблема не в этом.

– А в чем?

– Я просто… боюсь, – выдыхает он так тяжело, словно использовал для этого протяжного вздоха весь свой воздух. – Одно дело – мечтать о будущем, и совершенно другое – стоять на пороге этого. Что, если я не смогу снова быть обычным? Что, если мир за пределами поместья мне не подойдет? Быть может, полужизнь все же лучше жизни, полной боли. Ведь излечившись, я избавлюсь не только от болезни, но и от силы, выдержки, долгой молодости, быстрого заживления ран после инъекции. И пути назад уже не будет. Я должен все тщательно обдумать.

– Конечно, я понимаю, – опускаю руку ему на плечо, но после долгой паузы все же решаю уточнить. – Мирилин тоже не решается?

– С ней все гораздо сложнее.

– Почему?

Уильям смятенно отводит взгляд.

– Видишь ли, меня в прошлом ничего не держит, в то время как Мирилин увязла в воспоминаниях. Она всю жизнь мечтала создать собственную семью, но… из-за некоторых трагических событий она давно утратила эту возможность и не может иметь детей. Если она откажется от молодости и своих способностей, у нее больше ничего не останется. Для нее – это фатальный выбор, не стоит на нее давить.

Надо же, я даже не думала, что ее жизнь была настолько тяжелой. Впрочем, как и у многих в стенах поместья. По слепой наивности, я полагала, что все стражи с радостью воспримут новость о готовности лекарства, но даже подумать не могла, что для кого-то это станет тяжелым решением.

– Извини, – отступает в сторону он. – Тебе, должно быть, нужно отдохнуть после сдачи крови. Не буду задерживать. Значит, увидимся на балу?

– Конечно.

Ах, Уильям. Где же ты только был до моего знакомства с Блэквудом? После подобной речи я чувствую себя еще большей лицемеркой, чем когда позволила себя поцеловать. Понимаю, что пользоваться его добротой, давая ложные надежды – неправильно, но погасить проблески чувств, которые только успели пробиться, – еще более жестоко. Конечно, мы можем остаться друзьями, но мы оба понимаем, что рано или поздно он снова захочет большего. А вот я… Хочу ли я строить с ним отношения, обнимать, поддерживать, быть рядом? Этого я еще не поняла, но знаю одно: я желаю ему помочь. Возможно, решение принять лекарство дастся ему нелегко, но я должна сделать так, чтобы оно у него было. Независимо от обстоятельств, обязанностей и очереди стражей, край которой скоро дотянется до самого Уинтер Парка.

Поэтому, вернувшись в комнату, я достаю из ящика стерильный шприц – тот самый, что остался после инъекции седьмой группы, которая, по мнению Кристиана, могла помочь мне избежать смерти, – и наполняю его своей кровью. Головокружение заметно усиливается, намекая на то, что ресурсы моего организма не бесконечны. Но я заканчиваю начатое, после чего прячу шприц под подушку. Отдам его Уиллу после бала, но до тех пор пускай пока побудет здесь. А сейчас… Мне нужно… немного полежать. Всего чуть-чуть. Пару минут и…

Глава 5. Искусство скрываться в тени

Открываю глаза и с удивлением понимаю, что уже вечер. Я проспала не меньше четырех часов, хотя просто легла передохнуть, в надежде, что злополучное головокружение пройдет. Это и правда сработало. После сна я чувствую себя гораздо лучше. У меня даже проснулся аппетит. Жаль, что обед я уже проспала. Быть может, шеф-повар сиринити приготовит для меня что-то в качестве исключения? Я как никак всю коммуну спасаю.

Приглаживаю руками выбившиеся из общей копны пряди и выхожу в коридор. Кухня находится на первом этаже. Не знаю, какое рабочее расписание у поваров, но надеюсь, что они все еще там. А если нет, мне придется самой что-нибудь организовать (надеюсь, до этого не дойдет, так как готовка и я – весьма опасное сочетание). Солнце за окном только начало клониться к горизонту, но коридоры уже опустели, будто все сиринити с наступлением сумерек прячутся по норам, опасаясь темноты.