Плацебо (#2)

Скретч замечает мое смятение и решительно подходит.

– Достопочтенная Двенадцатая, обычно так не полагается, но, думаю, Старейшина не будет против, если я вызовусь сопроводить вас на бал, – он бросает вопросительный взгляд на Кристиана, и тот одобрительно кивает. – Для меня будет высшей привилегией стать вашим сопровождающим на этом утонченном мероприятии. Если вы, конечно, окажете мне милость своего согласия.

Я испуганно поднимаюсь и смотрю на Блэквуда. Несмотря на застывшее на его лице недоумение, он не спешит мне на помощь. А мог бы и выручить, сгладив края неловкой ситуации, сказать, что Верховный жрец лучше годится для роли моего сопровождающего. Но его, судя по всему, это вообще не волнует.

– Э-э-э-м... я... подумаю.

– Буду с нетерпением ждать ответа.

Он тянется к моей руке, но я аккуратно прячу ее в карман брюк (чего-чего, но его льстивых поцелуев мне хватило). Пока Кристиан с преувеличенной пылкостью продолжает восхвалять мою жертву во благо сиринити, я незаметно пячусь к двери. Уж лучше мне отсюда уйти, пока он не успел развить свою идею о банкете, сделав меня его главным экспонатом. Сейчас у меня есть дела поважнее, и, пока я с ними не разберусь, танцы и костюмы придется отложить на некоторое время. А еще лучше – насовсем. Хотя вряд ли мой голос в этом деле сыграет ключевую роль. Как ни крути, сиринити обожают лоск и помпезность, поэтому не упустят ни единой возможности это продемонстрировать. Истинный бомонд среди сангвинаров, не иначе.

***

Несколько суток ожидания, семь дней тестов на добровольцах. За эту неделю лазарет успевает стать мне почти таким же знакомым, как собственная спальня. Я вижу здесь людей, которых раньше встречала лишь в тренировочном зале или за завтраком. Без оружия, формы и привычной бравады они выглядят совсем иначе. Один из дозорных каждое утро заводит на телефоне таймер до следующей инъекции и шутит, что его жизнь поделена на трехчасовые отрезки. Но стоит сигналу задержаться хотя бы на минуту, как первым тянется к карману, проверяя шприц. Другого однажды приводят прямо с дежурства. Бледного, дрожащего, едва держащегося на ногах. Еще час назад он стоял у ворот с клинком, а теперь лежит на койке, пока лекарь вводит ему кровь. Странное зрелище. За пределами лазарета сиринити так старательно изображают бессмертных воинов, что легко забыть: каждый из них существует от одной инъекции до другой, как заложник собственного организма.

С первого же дня испытания проходят под надзором Верхориата. Все показатели, состав крови, дозировки и реакции добровольцев ежедневно заносят в отчёты и отправляют в Совет. Несколько раз в лазарете я вижу мелькающую фигуру в темном облачении с прозрачной вуалью и по разговорам врачей понимаю, что это Архонт Охраны Крови. Я не знаю его имени, возраста, пола. Даже не слышу его голоса, но по тому, как он просматривает записи лекарей и наблюдает за процедурами, понимаю: для Верхориата это не просто проба, а эксперимент особой важности. Каждый раз, замечая его тёмный силуэт возле коек, меня охватывает неприятное чувство, словно наблюдают не только за добровольцами, но и за мной тоже.

Мысль о том, что где-то там шестеро незнакомцев изучают показатели моей крови, вызывает неприятный зуд под кожей. Однако впервые я начинаю понимать, почему результаты этих испытаний для них значат куда больше, чем строчка в медицинском журнале. Поэтому к концу недели я уже сама жду результатов едва ли не сильнее стражей. А потом ожидание наконец заканчивается, уступая место радостной вести: первый сиринити вылечился. Я глазам своим не поверила, когда увидела его (это был Денви – светловолосый страж, с которым я пару раз пересекалась на тренировках) после недельного пребывания в лазарете. Посвежевший, бодрый, с живым румянцем на щеках вместо былого бледно-серого оттенка: он будто наполнился красками. После введения моей крови страж претерпевает не самые приятные изменения: изнеможение, жар, горячечный бред, боль в суставах, ломка, делирий. Тело ослабевает, рассудок затуманивается, его начинают преследовать навязчивые мысли, вызывающие паранойю и агрессию. Выглядит это, скажу честно, ужасно. Требуется время, чтобы побороть это состояние. Но, несмотря на всю тяжесть, ни одного из тестируемых не настиг плачевный конец. А значит, Кристиан был прав: в чистом виде лекарство отравляет, но моя кровь – исцеляет. Она и есть спасение.

Новость об успешном испытании доходит до Верхориата раньше, чем успевает разнестись по поместью. Уже к вечеру приходит распоряжение Совета продолжить тестирование, увеличить число добровольцев и передавать Архонту Охраны Крови образцы после каждой серии процедур. Слово «распоряжение» мне особенно не нравится. Будто речь идёт уже не о моей крови, а о ресурсе, который Верхориат наконец заполучил.

Однако после испытаний мое видение вещей существенно изменилось. Я больше не вижу стражей, как единую безликую касту. А вижу Денви, корчащегося в конвульсиях ради долгожданного исцеления. Вижу толпу, теснящуюся возле лазарета. Людей, которые готовы пройти через невыносимые муки только ради возможности когда-нибудь снова жить нормально. Наверное, поэтому мне всё труднее винить сиринити за действия всей системы. Верхориат лгал мне. Кристиан использовал. Даже Блэквуд слишком многое скрывал, считая, что имеет право решать, какую часть правды мне позволено знать. Иногда мне кажется, что для Верхориата мало что изменилось. Раньше я была объектом S-387, теперь – источником лекарства. Поменялось лишь название в деле. Но какое отношение к их решениям имеет Денви? Кити? Мирилин? Десятки стражей, которые просто родились с сангморой и всю жизнь вынуждены расплачиваться за нее собственной кровью? Никакого. Я все еще не доверяю тем, кто управляет этим местом. Но, кажется, впервые начинаю понимать: поместье Ле Блана и люди, живущие в нем, – не одно и то же. И если моя кровь действительно может дать им жизнь без игл и приступов, значит, я останусь. Не ради Кристиана. Не ради Верхориата и его правил. Ради Эми. Ради Уилла. Ради тех, кому моя кровь действительно может спасти жизнь. И ради Марены, которая за эту надежду уже заплатила своей.

Первым после успешного тестирования излечивается сам Старейшина. Перед процедурой лекарь несколько раз проверяет его показатели, с лёгким недоумением сверяясь с записями. Несмотря на приближающийся срок очередной инъекции, давление Кристиана остаётся в норме, пульс ровным, температура стабильной. Будто его организм попросту отказывается замечать истощение, которое у большинства сиринити уже давно дало бы о себе знать. Сам Старейшина даже не интересуется результатами. Спокойно закатывает рукав и протягивает лекарю руку, словно ничего необычного не происходит. После него возле лазарета выстраивается целая дюжина желающих. Как ни странно, Мирилин в этой очереди я не заметила. Как, собственно, и Блэквуда, что меня немало удивило. Неужели никто из них не желает вернуть себе прежнюю жизнь? И если Блэквуд тут же ответил бы, что это невозможно, то насчет Мирилин я не уверена. Ведь она сама говорила, что мечтает вырваться из этого места и создать семью, но пока не может осуществить эти планы (из-за сангморы или иной неведомой мне причины). А когда возможность сама стучит в дверь, она даже не соизволит открыть? Это как минимум странно. Хотя что с нее взять. Она сестра своего брата.

После двух десятков инъекций с использованием моей крови лекарь сиринити наконец убирает оборудование и поворачивается ко мне.

– На сегодня достаточно.

– Уверены? – хмурюсь я, несмотря на заметное головокружение. – Я могу дать еще немного.

– Протокол Архонта Охраны Крови запрещает брать у донора больше установленной нормы.

– Значит, поэтому он всю неделю здесь вертится? Он отвечает за объёмы донорского забора?

– За банки крови, лазареты и донорские программы, – кивает он. – И то, чтобы кровь, поступающая в коммуну, оставалась безопасной. Так что спорить с ним я бы не советовал.

Мужчина угощает меня печеньем с шоколадом и отправляет в мои покои. По его словам, мне понадобится полдня, чтобы восстановить силы. Обычному человеку требуется от восьми до двенадцати недель, чтобы вновь приступить к донорству, однако для меня этот срок сокращается до семи дней. Неплохо, да? Знала бы об уникальных свойствах своего организма раньше, быть может, вступила бы в Красный Крест.23 Спешу уйти из лазарета побыстрее, чтобы не попадаться на глаза Старейшине. Кристиан же и само исцеление переносит удивительно стойко, с завидной скоростью вернувшись к привычному физиологическому равновесию. Пока некоторые добровольцы ещё не в силах самостоятельно подняться с койки, Старейшина уже расхаживает по лазарету, просматривает отчёты, строит планы, желая запечатлеть этот «знаменательный день» в истории с помощью «Бала Тотемов», будто несколько часов назад его самого не выворачивало от жара и ломоты. Хочу ли я посетить это знаменательное мероприятие? Нет. Спрашивает ли кто-либо меня об этом? Ответ вам известен. Но пока есть возможность, я буду прятаться, цепляясь за мнимую надежду.

Нужно еще придумать, как быть с навязчивым предложением Скретча. Я не могу просто отказать ему, ссылаясь на мою к нему неприязнь. Он все же Верховный страж. К тому же я вроде как приняла протянутый им белый флаг. Если я открыто ему откажу, он может воспринять это как оскорбление или что-то заподозрить. А значит, нужно придумать, как вежливо, но твердо избежать его компании. Все было бы намного проще, если бы кое-кто другой из числа Верховных сопроводил меня на бал, но, по всей видимости, я вряд ли дождусь от него первого шага. Не могу понять, чего добивается Скретч, но что-то в его поведении не так. Быть может, к такому выводу меня подталкивает его лесть и резко изменившееся отношение ко мне. Возможно, это лишь смена тактики, чтобы расположить к себе человека, способного спасти все их угасающее общество. А может, он просто выполняет приказ Старейшины. Кто знает. Но это точно стоит добавить в мой список «выяснить при удобном случае».

В покои я, вопреки совету лекаря, возвращаться не спешу. Полдня лежать в постели после всего пережитого кажется мне куда более мучительной перспективой, чем небольшая прогулка. К этому времени завтрак уже закончился, и стражи пошли в тренировочный зал, а значит, минимум до обеда я смогу побродить по окрестностям подальше от любопытных глаз. Иду вверх по лестнице, миную лестничные проемы, поднимаясь на последний и наименее изученный мною этаж. Владения Ле Блана не сосчитать квадратными метрами. Лишь жизнями людей, обитающих в этих стенах. Перед отъездом к границе у меня было мало времени на исследование всех его богатств, но сейчас меня ничто не торопит. Поэтому я с интересом рассматриваю все, что вижу. Правая часть этажа считается жилой. В ней располагаются лишь спальные покои и несколько отдельных ванных. Левое же крыло встречает меня анфиладой залов, идентичных, как два пера из крыла одной и той же птицы. Длинные, полутемные, они тянутся вдоль всего этажа серой лентой, омрачая собой атмосферу этого солнечного утра.

В бесчисленных арочных проемах то и дело мелькают силуэты предметов, будто дети, играющие с тобой в прятки. С одной стороны виднеются форменные софы, резные столики и бюро. С другой вырисовываются шкафы и каменные лавки с тяжелыми резными подлокотниками. Я присаживаюсь на одну из них, чтобы дать ногам отдых, когда вдруг на мраморной поверхности замечаю потрепанный коричневый том. Подняв его, я понимаю, что это не просто блокнот в кожаной обложке, а книга сказок. Черно-белые рисунки, аккуратно выведенные строки, витиеватые узоры на полях... Эти тексты написаны вручную. Судя по изображениям, скорее всего, ребенком. Переплет потрепан, уголки листов заломаны, словно их перечитывали множество раз. Бегло пролистываю страницы, пока мой взгляд не цепляется за последний рассказ. «Оковы двух сердец» – какое поэтичное название. Интересно, что тут у нас...

«В древние времена, когда мир был молод и полон чудес, жил-был юноша с чистым и добрым сердцем. В один из дней судьба привела его к селению, окутанному мраком, которого люди избегали, словно тени ночи. Поговаривали, что темное заклинание исказило обитателей того места, превратив их в чудовищ. Ведомый не страхом, а любопытством, юноша не побоялся ступить на овеянные тьмой земли, где и повстречал принцессу. Когда-то она была славной девушкой, но в ее тело проникло проклятие. Оно изуродовало, изувечило, сделало монстром ее, а потом и все ее поселение. С тех самых пор все сторонились ее народа, боясь даже посмотреть в лица тем, кого объял кошмар. Все, кроме доброго юноши. Он единственный, кто сумел разглядеть за ужасной наружностью хрупкую девушку, чья красота была скрыта под покровом заклятия. Он один смог увидеть в обличие ее собратьев обреченных на ужасную участь людей. Влюбившись в принцессу до беспамятства, он решил остаться с ней, позабыв главное правило, которому учили вожди его племени: каждое создание должно жить среди тех, кто ему подобен. Таков закон природы.

Прознав о проступке юноши, вожди пришли в ярость от того, что житель их славного города предал свою коммуну. Но еще больше из-за того, что принцесса носила под сердцем его дитя – первого наследника двух кровей в истории. И тогда вожди решили положить этому конец. Прибегнув к темнейшей из магий, они изъяли свой гнев и сотворили сильнейшее из кровных заклинаний, на которое был способен древний мир: отныне потомкам рода юноши и принцессы было запрещено соединяться узами любви. Ибо если кто-либо из их крови осмелится полюбить друг друга, древнее проклятие пробудится и обрушит на мир невообразимые бедствия. Так свершилось предначертанное, и тень несчастья легла на все их поколения, напоминая о цене, которую приходится платить за любовь, идущую против законов общества».

Какая странная сказка. И довольно грустная. Влюбиться в человека, с которым тебе не суждено быть. Что может быть хуже? И такая судьба настигнет не только добродушного парня и зачарованную девушку, но и весь их род. Хотя что-то мне подсказывает, что это далеко не самое жестокое наказание, на которое был способен древний мир. Хотела бы я знать, что творится в голове у ребенка, написавшего столь красивую, но жестокую историю. Возможно, она хранит в себе скрытый смысл, недоступный для поверхностного взгляда? Думаю, об этом мне лучше спросить владельца этой книги. Если мне когда-либо посчастливится его повстречать.

Зажав находку под рукой, я продолжаю блуждать вокруг, поражаясь то изразцовым каминам, в которых бы я поместилась в полный рост, то золотым карнизам под потолком. Богатство во всей его вычурности. Но кое-что все-таки выделяется на фоне общей дороговизны: это портреты. Проходя по бесконечному коридору, я рассматриваю лица, глядящие на меня из бесконечного ряда холстов. Их черты мне абсолютно незнакомы, как и имена на выгравированных табличках. «Маурелиус Вальде Мир, – читаю надпись под одним из портретов, – правитель Верраты, первый Старейшина сангвинаров». Неужели этот тощий, бородатый мужчина, больше похожий на бездомного пьяницу, действительно был правителем всех сангвинаров? Интересно знать, где находится Веррата и существует ли она до сих пор?

Картины вытягиваются в длинную цепочку вдоль стены, прерываясь лишь мраморными колоннами. Так много, что, кажется, им не видно конца. Такие разные, но одновременно почти идентичные, ведь всех их объединяет единый художественный стиль. Я такого раньше не встречала. Если обычные художники используют краски для передачи сути изображаемого, то этот живописец акцентирует внимание на тенях, считая их главными составляющими произведения. Его полотна словно черно-белые и цветные одновременно. Мрачные, но в то же время пестрящие жизнью. Очень необычный подход к рисованию.

В конце анфилады меня ждет живописный апогей всего ряда – пейзаж города на пике своего расцвета. Узкие улочки, площади с трехъярусными фонтанами, рынок, бесчисленные одноэтажные дома, по форме напоминающие грибную шляпку: все вырисовано до мельчайших деталей, которые невозможно уловить. Чтобы их изучить, понадобятся дни, если не недели. Движения кисти плавные, переходы незаметные, словно и нет разделения между бликами и тенью, между светом и мраком.

Это одновременно воодушевляет и угнетает, поднимая внутри странное чувство. Что-то в картине кажется мне знакомым и одновременно чужим – может, цветовая гамма или манера написания. Все эти отражения навевают воспоминания о дне, когда я в первый и последний раз проскользнула в кабинет отца. Слева между книжными шкафами висела картина в подобном стиле: тоже черно-белая, живописная и детализированная, но лишь смутно похожая на эту. Я не помню, что было на ней изображено, какой она была высоты или длины, но в моей памяти осталось отчетливое ощущение тревоги, которое она вызывала. Мазки на ней были резкие, почти агрессивные. Тени – мрачные, гротескные и угрожающие, как и само полотно. Тогда как это произведение навевает лишь приятные чувства.

Я глубоко вдохнула и задумалась: могла ли я действительно видеть такую картину в детстве, или мое воображение подсказывает ложные образы, стремясь найти связь с прошлым? Уцепиться за воспоминания о папе, которые так дороги моему сердцу... Сомневаюсь. В те времена люди нередко приносили ему старые вещи на оценку, а после забирали их. К тому же что я могу помнить о том, что промелькнуло перед глазами раз, да еще и целое десятилетие назад? Я испытала похожее ощущение дежавю, когда впервые заметила Блэквуда в амфитеатре, но оно оказалось обманчивым, ведь это была наша первая встреча. Человеческая память – очень ненадежная вещь, на которую вряд ли можно положиться.

– Ты поклонница Ван дель Соля?

Оборачиваюсь и замечаю рядом девочку с длинной черной косой. Небесно-голубые глаза заинтересованно всматриваются в нарисованные контуры. Ее вытянутое личико в виде тыквенного семечка кажется мне смутно знакомым.

– Это его творение, – кивает она в сторону. – И это, и вон то. Они здесь повсюду.

– Кто он?

– Одиннадцатый из Старейшин Верхориата. Архонт «Цвета и Формы». Именно он является основоположником живописи и скульптуры нашей касты. Он был гениальным живописцем своего времени, наполнявшим каждое изображение строгим смыслом: порядок, величие, иерархия. Его работы украшают дворцы Старейшин во всех пристанищах сиринити, включая Веррату – первый город сангвинаров. Это его ты так внимательно рассматриваешь.

Перевожу взгляд на силуэты улиц и беззвучно выдыхаю. Так вот что это за сказочное место. Сложно представить, насколько масштабным было его строительство, не говоря уже о создании самого пейзажа размером со всю стену.

– До одиннадцатого века, – продолжает малышка поучительным, но абсолютно не соответствующим ее юному возрасту тоном, – сангвинары не имели собственных поселений и были вынуждены держаться вдали от людей, скрывая свою сущность. Однако в тысяча двадцать первом году, после строительства Верраты, наши предки наконец-то обрели собственный дом. В те времена еще не существовало разделения. Все сангвинары жили в мире, деля между собой кровь. Но некоторым этого стало мало. Они выступили против верхушки правления, утверждая, что те забирают себе более «чистых» доноров, а им, простым сельчанам, отдают лишь калек и больных.

– И что произошло?

Девочка переводит на меня взгляд и тяжело вздыхает.

– Начался бунт. Простолюдье восстало против элиты, заполучило все запасы крови в городе, тем самым обрекая себя на ужасную жизнь в обличье чудищ. В свою очередь, знать образовала собственную касту, нарекая себя «serenitus» – в переводе с латинского «безмятежные», а предателей окрестила «mors owis» или «несущие смерть». Веррату поглотил хаос. Он же ее и разрушил, а время похоронило ее жалкие остатки в глубинах Атлантического океана, упокоив так глубоко, что ни один человек не сможет его потревожить.

– Что произошло с Ван дель Солем?

– То же, что с большинством знатных сиринити, – пожимает она плечами. – Во время облавы на Веррату он пропал бесследно. Спустя десятилетие его признали погибшим, но преемника великому мастеру так и не нашли. Образ этого человека окутан тайной. До сих пор никому не удалось раскрыть секрет его художественного стиля или восстановить его облик.

– Как так? – Я непонимающе поворачиваюсь. – Он же был художником. Неужели у вас не осталось ни одного его портрета?

Малышка медленно моргает и качает головой. Странно, но, несмотря на ее юный вид, в ее речи и повадках ощущается неестественная зрелость.

– Ван дель Соль никогда не изображал себя – он верил, что истинный живописец должен растворяться в своих произведениях, а не оставлять след собственного величия. Поэтому он уничтожал каждое изображение себя. В конце концов он так и поступил: растворился, оставив после себя лишь свои произведения – бесценные реликвии сангвинаров и вечное напоминание о том, на какие гнусности способны братья и сестры.

Брат и... Точно! Вот почему она показалась мне знакомой! Это ведь младшая сестра Марены и Лима!

– Ты Кити, верно?

– Китана, – резко поправляет она. – Так меня называла только сестра.

– Да, прости...

В голове проскальзывают обрывки воспоминаний, которые я долго пыталась стереть из сознания: лес, заточенное острие дротика и Марена, корчащаяся от боли на земле. Утаивать правду о смерти ее сестры – невыносимо, но открыть ее – еще хуже. В конечном итоге Китана все равно не сможет доказать вину Блэквуда, а выступление против Верховного жреца может дорого ей обойтись. К тому же если уж быть до конца честной, я не хочу подставлять Блэквуда. Да, это глупо. А еще неоправданно и безрассудно – защищать того, кто причастен к гибели моего близкого... Дядя Ник, должно быть, в гробу перевернулся. Но я ничего не могу с собой поделать. Желание защитить Блэквуда крепче логики, чести и здравого смысла вместе взятых и умноженных на бесконечность. Оно, словно якорь, то держит меня на месте, не давая совершить необдуманный поступок, то утаскивает на самое дно, откуда я рискую никогда не выплыть. Оно – мое спасение, но также и моя погибель. И я понятия не имею, что оно мне принесет.

– Кхе-кхе, – наконец разрушаю я воцарившуюся тишину, – думаю, это твое.

Кити смотрит на протянутую мною книжку и взмахивает рукой, будто это сущий пустяк.

– Можешь оставить себе. У меня таких много.

– Ты сама придумываешь эти сказки?

– Сказки? – приподнимает она угольно-темные брови, словно впервые услышала это слово. – Да. Это помогает мне отвлечься.

– От чего?

– От ужасающего прошлого и бесперспективного будущего. Поверь, со временем ты сама все поймешь.

Звучит немного странно. Впрочем, я уже привыкла, что сиринити – народ довольно экстраординарный. В этой девочке есть что-то завораживающее и отталкивающее одновременно, словно она что-то скрывает. Похожие чувства я порой испытывала к Марене, которая, в отличие от Лима, не стремилась делиться своими знаниями с другими. Неудивительно, что Кити растет с похожими чертами – все-таки кровная связь дает о себе знать.

– Ты была с ней и все видела, – неожиданно поворачивается она ко мне. – Как она умерла, в бою? Она сражалась с дикими?

Острое жало, сдавленный писк, иссушенная кожа... Нет, ты не можешь ей это рассказать. Это не то, что она хочет услышать.

– До последнего вздоха, – вру я.

– Видимо, ее клинок встретил не ту цель. Никогда не знаешь, кому можно доверять, а кого следует заколоть при первой же встрече. Внешний облик обманчив.

Ее слова заставляют меня напрячься. Такое ощущение, что она знает, о чем говорит, а точнее – о ком. Но... Нет, это лишь твое бурное воображение, Сильвер.

– Она была самой смелой из всех, кого я знаю, и очень тебя любила. Этого не должно было произойти. Она обязана была вернуться, но...

– Знаю-знаю, – качает головой Китана. – Жизнь непредсказуема. Все не всегда получается так, как планируешь. Иногда приходится чем-то поступаться, и ее жертва была благородной. Отдать жизнь ради лекарства для всей коммуны... На ее месте я поступила бы так же, вот только не уверена, что мне хватило бы смелости.

Еще раз пробегаю по ней взглядом, не в силах поверить своим глазам и ушам. Что-то из них меня явно подводит. Иначе как объяснить, что эта девочка, которой с виду не дашь больше десяти, размышляет, как психически и эмоционально зрелый человек? Должно быть, это и имел в виду Кристиан, говоря о «медленном старении». Сложно представить, сколько на самом деле лет Блэквуду, раз он ведет себя как сварливый, уставший от самого факта существования всего вокруг старик.

– Знаешь, один человек как-то сказал мне, что пожертвовать частью лучше, чем потерять все. И это действительно так, но бывают случаи, когда эта крошечная крупица ценнее всего, что есть в мире. Поверь, я понимаю, каково тебе. Если я чем-то могу помочь, ты только... Китана?

Поворачиваюсь и понимаю, что разговариваю сама с собой. Кити испарилась так же неожиданно, как и появилась. Словно растворилась в сгущающейся темноте или рассыпалась на мириады песчинок, пылью осевших на полотнах. Я опускаю взгляд на прижатую к боку книгу. Странно, что она не захотела ее забрать, ведь эти истории кажутся чем-то довольно личным. Может, сказка – это исповедь, завуалированная под вымысел, или же метафора жестокой реальности. Возможно, она написана не для других, а для себя – чтобы не забыть. Наверное, истории именно для этого и нужны: чтобы однажды чья-то жизнь не уместилась в пару слов. Как жизнь Марены могла уместиться в короткое «не вернулась из Диких земель», если забыть, зачем она вообще туда пошла. Достаточно узнать о ком-то чуть больше, чтобы он перестал быть просто одним из многих.