Последний, кого я искала

Вечером вернулсч Михей и познакомил Есению со своей семьей. Он женился рано, и хоть она была знакома с его женой, с одного городка ведь все, никогда не знакомилась с ней вот так – официально. Дети Михея оказались такими чудесными; девочка пяти лет с изумрудными глазами, как у отца, и ее младшая сестра, похожая на свою маму. Они бегали вокруг новой тети – только познакомились и уже полюбили своими невинными сердцами. Есения улыбалась им, удивленная тому, что ее могут так радовать и веселить дети, ведь к ребенку Вадима от первого брака такого трепета она не питала. Аленка – жена Михея и его одноклассница, не умолкала весь вечер, болтая обо всем на свете – милейшее создание. Рыжие вьющиемся волосы ее украшали цветные пряди, старшая дочь Алина имела такого же цвета крашенные пряди у лица – внешне была копия отец, но вела себя и пыталась походить на мать. Алиса же – младшая, характером уродилась точно в Михея, такая же озорная и пакостливая, так и не отлипала от Есении, то скатываясь с ее ног, словно по горке, то висела у нее на руке и пытливо разглядывала лицо с чудной восхищенной улыбкой. Так нравились ей эти девочки, что впервые Есения почувствовала еле уловимый укол в груди, ведь сама она никогда не думала о детях, а теперь дивилась им и не могла всю ночь уснуть, вспоминая племянниц.

Глава 3. Тихий маньяк.

СИЗО города Тихий напоминал лабиринт из фильма ужасов, снятого в зеленых тонах и трясущими руками оператора. Желтые пятна на потолке влажно блестели, от затхлого сырого запаха слезились глаза и свербило в носу. Есения знала, что в таких местах не брезговали ничем, и наверняка в туалет здесь многие подследственные ходили в металлические ведра, от того и стояла в этом нескончаемом коридоре едкая вонь. Она взяла с собой диктофон, блокнот с вопросами для ее собеседника, судоку и банку кофе, которые попросил сам Михаил Топрыгин как плату за возможность лицезреть его. На входе в камеру для свиданий двое полицейских нагло и тщательно осматривали ее, хоть то перед ними уже сделали другие работники СИЗО. Есения прятала за серьезным видом желание рассмеяться над ними, облаченными крохами власти, которую могут прочувствовать в полной мере перед такой как она – женщиной. Задавив в себе гордыню, послушно показала блокнот, вопросы для подследственного, снова назвала свое имя и должность. Они переглядывались с еле заметными ухмылками, и тот, что был пониже, надменно процедил ей обернуться вновь. Есения задавила в себе насмешку и послушно повиновалась. Он сел перед ней на корточки и руками стали прощупывать, не притащила ли чего в штанах. Снова, ведь подобное уже проделали на входе, и без подобной демонстрации власти. Но в СИЗО были свои правила, более того, Есения знала, это место – отдельная суверенная страна, где существуют свои законы, не входящие в конституцию Российской Федерации. И люди эти, наделенные властью, делали все, что хотели. Второй полицейский, она чувствовала его взгляд спиной, стоял за первым, и оба они учинили это ради единственного – поглядеть на ее задницу. Но Есения терпела, а когда экзикуция закончилась, обернулась к ним и с нескрываемой уже усмешкой на устах отобрала свой блокнот и спросила:

– Понравилась?

Они хмуро переглянулись.

– Проходите, – холодно процедил первый.

Она натянула на лицо маску холодного призрения и смело заглянула в глаза каждого, ведь что бы ни думали о ней облеченные властью, Есения давно была в этой профессии и знала правила подобных игр. С подобными людьми, неважно в этой стране или во многих других, где ей приходилось работать, нужно было вести себя, как с бешенными животными – покажешь свой страх, и они сожрут тебя. Не испугаешься – будут бояться. Этому правилу ее научил главарь одной молдовской группировки, у которого она брала интервью. Чем выше человек, тем ненужней ему становится демонстрировать свою власть.

Полицейскими отвели взгляды и пропустили ее.

– Каким интересно местом она получила эту работу? – услышала она шепот за своей спиной.

– Ты видел ее жопу? – прошептал с насмешкой другой.

Двреь за ней захлопнулась, и Есения не успела ответить.

Она отмахнулась от этой встречи, распустила волосы, спрятав за ними татуировки на загривке и за мочкой уха. Еще дома надела длинную водолазку с высоким воротником. Демид предупредил, что Михаил Топрыгин презирает татуировки на женщинах и в сущности своей является представителем извращенных патриархальных взглядов. Есения села за скрипучий железный стол и положила перед собой раскрытый блокнот. Она ровно дышала и не чувствововала никакого страха. А потом другая дверь – напротив – открылась.

Конвоиры завели внутрь мужчину чуть старше ее матери и выше обоих конвоиров на полголовы. Лязг его наручников прокатился по периметру небольшой комнаты, заставив Есению вздрогнуть. Она посмотрела на Михаила, а ладони влажные внезапно заледенели. В ушах раздался безумный стук сердца вперемешку со звуками капель, которые падали с потолка, разбиваясь о бетонный голый пол. Света было недостаточно в комнате, от чего она казалась еще меньше, чем была на самом деле. Есения попыталась взять себя в руки, но внезапно перестала быть хозяйкой своему телу – оно будто зажило другой жизнью, о которой до данной минуты она и не подозревала. Вся ее физическая суть встала в позу оборонения перед незнакомым глазами человеку.

Михаил Топрыгин тяжело сел на стул, и пока конвойиры пристегивали его наручниками к столу, пытливо стал рассматривать Есению. И она рассматривала его в ответ, стараясь держать равнодушный взгляд, пока в груди от безумного неподвластного ей страха бешено билось сердце. Внешне мужчина не отличался от любого прохожего. А что она, в принципе, ожидала увидеть? Маньяка из «Молчания Ягнят» в наморднике? Или изуродованное лицо, как у монстра из «Кошмар на улицы Вязов»? Но реальность была куда страшней – перед ней сидел абсолютно незаурядной внешности мужчина, и хуже всего – с необычайно добрыми, почти ласковыми глазами. И сколько раз эти глаза обманули их жертв? А ведь глаза – зеркало души, так как простой человек мог так играть ими? Правильно, поняла Есения, в этом и проявлялась вся его нечеловеческая сущность.

Встретившись с его взглядом, она набралась уверенности и представилась:

– Здравствуйте, Михаил. Меня зовут Есения Алексеевна Аксенова. Я журналистка интернет–издательства «Черная книга». Вы не против, если я включу диктофон?

– Не против, – он радушно улыбнулся ей, как самый гостеприимный из хозяев этого места. – Я так давно не общался ни с кем вживую, кроме ментовской шайки, что очень рад вам, Есения Алексеевна.

Есения сдержанно улыбнулась ему и поддалась вперед, желая еще лучше разглядеть убийцу.

От этого и ее лицо стало ему видней, и вдруг его взгляд изменился – он присмотрелся к ней:

– Мы встречались с вами раньше, Есения Алексеевна? – он увлеченно разглядывал ее лицо, будто не мог уловить, откуда мог знать, или того хуже – видел перед собой что–то очень изумительное.

Есению бросило в жар, но она не подала виду, лишь сдержанно ответила:

– Возможно, я ведь тоже выросла в Тихом, – и поддалась назад, вернувшись на безопасное от него расстояние.

Его светящиеся голубизной глаза виднелись из полуопущенных от старости век. Внешне он выглядел подтянуто, конечно, бывший учитель физической культуры не мог выглядеть иначе. А его улыбка, на удивление, показалась Есении невероятно приятной, и от того жуткой. Сколько раз он улыбался так подросткам, и те не видели в улыбке этой смертельного предзнаменовения?

– Любите кофе? – остановила Есения поток своих страшных мыслей.

– Очень, без него тяжело, но что поделать, – Михаил не переставал улыбаться ей. – Судоку тоже люблю, читать люблю, чем еще заниматься вне воли?

– А на воле чем занимались?

Улыбка его осталась такой же радушной при столь двусмысленном вопросе. Он не походил на любого другого человека с мест не столь отдаленных, с которыми ей приходилось работать ранее. Она постаралась, но не смогла избавиться от ощущения, что человек напротив насквозь пропах чужой кровью. Осознавая, что снова пытается оценивать его, Есения взяла себя в руки. На удивление, ей быстро удалось обуздать свои эмоции и продолжить равнодушное участие в интервью.

– Я работал учителем физической культуры. Футболом занимался, любил в машинах покопошиться, – он на минуту задумался. – Иногда на рыбалку ездил, да и все.

– Вы закончили педагогический? – мужчина кивнул. – Почему именно эта профессия?

– Я всегда любил детей, – двусмысленно улыбнулся Михаил.

Есения облизнула губы, пытаясь понять – как человек, так глубоко любящий детей, лишил их жизни? Она захотела спросить его об этом прямо, но не могла позволить себе гнуть свою линию. Это противоречило журналистскому кодексу. Но, впервые, Есении хотелось наплевать на все правила и надавить на него, но еще одной ее сильной стороной была сила воли, и она сделала все, чтобы волей сохранить равнодушие.

– У вас есть дети?

– Сын, – Михаил тоскливо улыбнулся, – уже взрослый он у меня. Я хотел много детей, но как–то не особо это сложилось.

– Откуда вы родом?

– Из небольшой деревни в Алданском улусе. Нас переселили сюда. Там мы держали хозяйство, много было животных у нас. Честно, понятия не имею, на кой черт нужно было переселяться из того благостного края? Знаете, там трава и вправду была зеленее, а здесь что? Всюду каменные коробки, еще и Ленин этот стоит напротив храма, не смешно ли самим от этого? И вся суть человека такая – больной оптимизм, который делает из них жертв, – он опустил лицо и заглянул в глаза ее. – Людей и истории.

– Как прошло ваше детство в деревне? – не отреагировала она.

Он уселся удобнее, словно готовый рассказать волнующую правду о страшном детстве, которая привела его к тому, что случилось десять лет назад. Но, к сожалению Есении, прозвучавшая история его не предполагала драмы.

– Мои родители держали скот, я им помогал заниматься хозяйством, как уже успел вам сказать, или вы немного волнуетесь и забываетесь? – добродушно улыбнулся, но, впервые, в глазах его она заметила мрачный и какой–то дикий блеск, отчего покрылась мурашками. – Не бойтесь, Есения Алексеевна, я себе все грехи простил, и больше не грешу, – она чуть не выпала от этого заявления, а он буднично продолжил. – Ну, в школу ходил обычную совсем, без всех этих приставок «гимназия» или «лицей». Выдумали же, будто у нас тут – в Тихом, не ребятня растет, а прямо таки одни Лермонтовы и Пушкины. В тринадцать лет мы переехали в Тихий.

– У вас есть братья или сестры?

– Старший брат был, но он погиб в Чечне. Что вы думаете о войне с Чечней, кстати? Кто прав, а кто виноват? – уклончиво спросил. – Интересно узнать мнение женщины по поводу таких острых социальных тем.

– Как это сказалось на вас? – Есения была непоколебима теперь и хладнокровна.

– Мне было все равно, – честно признался. – Смерть меня не пугает, она со мной дружит, – широко улыбнулся и задумался. – А мы никогда не были особо близки с братом. Печально, что так сложилось, но у меня это не болит.

Глаза у Есении сверкнули, ей показалось, что именно здесь она нащупает почву, под которой скрывается тяжкий мотив всех его преступлений. И ей необходимо было, словно хирургу, точно и профессионально этот мотив вскрыть и развернуть всю историю, из которой выросло это желание причинять подросткам боль.

– А было что–то такое, что у вас болело?

– Хотите узнать, какая травма стала причиной того, почему я совершил все эти преступления? – искренне спросил он.

– Всегда есть причина, разве нет?

– Всегда спрашивают о детстве, – она впервые заметила, что он так же, как и она, держит руки в замке, сидит в такой же позе, и внимательно за ней наблюдает, пытаясь вызвать в ней этим всем расположение к себе. – Попробуйте найти свои ответы там – в моем детстве, – добавил полушепотом.

Есения развела замок из рук и прямо села, вскинув подбородок:

– Хотите, чтобы я нашла вам оправдание? Потому что сами вы никакие грехи себе не отпустили и ждете, что я вам своим оправданием отпущу их?

– Мне не нужно оправдание, я ни в чем не виноват, – равнодушно ответил он и повел плечами словно, и вправду, ничего не совершил.

Есения напряглась, выбившись из колеи от его то ли виртуозной игры, то ли от настоящего непонимания, что плохого он совершил. Совершенно не предполагала, что преступник напротив, кроме всего прочего, абсолютно не чувствует своей вины. Он задал загадку, которую ей предстояло разгадать за эти две недели в Тихом. А Есения уже очень давно не ощущала себя в шкуре хищницы, которая охотится за добычей, к тому же, в несколько раз крупней ее самой. И теперь, чувствуя абсолютную власть над его правдой, у Есении открылось второе дыхание. Испуг перед Михаилом сменился жаждой познаний. Она захотела залезть ему под кожу и вытащить наружу все то, о чем он не решился никому поведать прежде.

– Хотите сказать, вас осудили за чужие убийства?

– Нет, за мои, но вины я не чувствую. У каждого свой путь.

Хладнокровность Михаила выдавала в нем убийцу, и сейчас уже голубые глаза не могли скрыть его уродливого нутра. Есения смотрела ему в душу, надеясь заставить сдаться ей именно сейчас.

Топрыгин же, словно увидев эту жажду в ее глазах, еле заметно улыбнулся и даже смело спросил:

– Внешне вы держитесь, как и любой следак, вот только глаза ваши – вспыхнули сейчас. Ваше возбуждение похоже на сексуальное, или вы и прежде любили жить на грани? – она равнодушно слушала его. – Всегда есть причина, да? Так, что случилось в вашем детстве, Есения Алексеевна, от чего вас так возбуждает этот накал? Вы – мне, а я, стало быть, вам.

– Вы сами как считаете, что послужило причиной всему случившемуся в вашей жизни? – задала она открытый вопрос, не поддавшись на его слабую манипуляцию.

– Понятия не имею, я ведь не психолог. Все эти штучки не для меня. Я, может быть, хотел бы покопаться в себе, но мне не хочется. Я и так отбываю наказания за преступления, а остальное уже и неважно, – отмахнулся Михаил.

Он огибал ее вопросы профессионально, как социопат, вот только социопатом Михаил не был, Есения это точно знала.

– Вы с братом не были близки, почему?

– Я не многословен, Есения Алексеевна, что мне сказать? Мы просто были разными людьми. Он не обижал меня, ничего такого не было, родители одинаково нас любили. Просто мы были разные.

– И какой человек – вы?

– В отличие от брата? – Есения кивнула. – Я тихий, спокойный, не знаю, что сказать. Я ведь не знаю, какой я со стороны, сказать что? Ну, он был душой компании, а я – обычный. И все, никаких страшных секретов нет. Он погиб в Чечне, когда я учился в колледже. Папа вскоре умер после смерти брата, сердце не выдержало. Да и, сами знаете, какая у нас экология. Добыча угля открытым способом – вы знаете, какой это вред? – внезапно оживился Топрыгин.

– Расскажите.

– Ой, это очень вредно, Есения. У вас кто–то из родных работает на карьере?

– Нет, – почти солгала, ведь отец ее умер уже давно. – Но ведь со временем выкопали шахты. Они безопаснее?

– Не для шахтеров, уж точно. Все хотят, чтобы мы в этой своей Якутии зарабатывали им деньги и молча подыхали за копейки. Я не прав? – Михаил был явно возмущен, словно это касалось лично его. – Прав, конечно. Смотрите, стоило мне стать тем, кем я стал, все внимание сразу сюда – в наш Тихий. А когда хорошо жили, так, кому мы были нужны? Да, никому. У меня друзья работали в этих карьерах, и почти все умерли. Здоровье не выдержало. Вы пишите об этом? Нет, куда интереснее узнать, почему какой–то человек убил других людей, я прав? А что простые люди умирают, работая в нечеловеческих условиях, это никому не интересно. Людей интересует только смерть, которая случилась не по естественным причинам.

– Как это связано с вашей историей? Хотите, чтобы я написала о добыче угля открытым способом? Этим занимаются другие журналисты, не мой профиль.

– Конечно, вас касается то, что я сделал, потому что я обычный человек. А что делают люди на высоких должностях, как губят других, не интересно. Потому что у тех людей есть власть и деньги.

– Вас так ранит чужая власть? Почему?

– Не ранит вовсе, я возмущен происходящим в нашем городе!

– Вы правы, конечно, но что насчет вашей власти? – он вопросительно уставился на нее. – У вас так «болит» судьба жителей города, но вы убивали детей этих жителей. Какая разница между вами и теми, про кого вы хотите, чтобы я написала статью–разоблачение? Вы тоже чувствовали вседозволенность и безнаказанность, – уверенно процедила она, вцепившись в Михаила взглядом.

– Это другое, – отчеканил он.

– Естественно, – саркастично заметила Есения, не выдержав уже этого разговора. – Но вы тоже упивались властью, убивая, разве нет? Вы не убивали детей тех, кто держит шахты, более того, это были дети из самых разных семей и отнюдь не семей шахтеров. Тогда к чему все это? Вас волнует судьба города, в котором вы убивали молодое поколение и пугали всех, чтобы они уезжали отсюда и строили семьи не здесь. А что страшнее, когда люди умирают по естественным причинам из–за вредной работы, или что над невинными детьми измываются прежде, чем убить их? Убить просто так.

За окном бушевал ветер, заставляя небольшое окно под потолком дрожать. Солнце спряталось за тучным облаком, а Есения тяжело задышала, произнеся последнюю фразу. Они с Михаилом смотрели в глаза друг друга как на исповеди – откровенно и открыто. Ей необходима правда, ему – ее эмоции. И что на нее нашло? Зачем она пытается оценивать его действия, тогда как это всегда противоречило ее работе? Есения старалась не подавать виду, что удивляется самой себе, но это было очевидно. Михаилу уж точно, судя по его усмешке. Есения не выдержала и прервала интервью, испугавшись не того, что подрывает этим свой профессионализм в глазах окружающих, а того, что не узнала самой себя. Она ненавидела его, и ненависть эта была настольно личной и противоречивой, что природы ее отыскать Есения не могла и стала даже в ту минуту заложницей ее.

Когда конвойные увели Михаила, она спустилась по стенке коридора на пол, охваченная панической атакой. Игнорируя и вопросительные взгляды тех самых полицейских, один из которых даже учтиво поинтересовался ею самочувствием. С ней редко это случалось, и вот теперь было то самое время, когда сердце разрывалось от тахикардии, а тревога походила на страшного монстра из детства, от которого невозможно было спрятаться даже под одеялом. И почему это так лично задевает ее? Эмоции знали больше, чем сама Есения. Взяв себя в руки, она встала и побрела к следователю по делу Михаила.

Борисевич – следователь по новому делу Топрыгина начал свою работу в органах еще десять лет назад. В те года он был один из оперативников, на подхвате у тогдашнего следователя по делу Топрыгина. Еще десять лет назад, когда город содрогнулся от ужаса, Борисевич был в гуще этого ужаса. Сегодня ему было далеко за тридцать с хвостиком, внешне же он выглядел чуть старше своих лет. Конечно, вечные заботы с бюрократическими делами отнимали много нервов, как и вседозволенность некоторых преступников.

Есения была хороша в умении найти общий язык с каждым, и с Борисевичем она нашла его с первой минуты, как оказалась в стенах местного УВД. Он даже улыбнулся ей тогда, пропуская по коридору в СИЗО к Михаилу. Теперь же они сидели друг напротив друга и по–настоящему знакомились.

Борисевич подметил, что хрупкая, на первый взгляд, западная журналистка оказалось абсолютно не такой, какой он ее представлял. Она была «своей», такой же хладнокровной, как и все жители Тихого после 2012 года, когда Михаила Топрыгина осудили за восемь эпизодов убийств несовершеннолетних – это всегда были общие знакомые или дети общих знакомых. Травма, нанесенная всем и каждому в этом городе была намного глубже, чем травма нанесенная угольным карьером. Как бы не пытался доказать обратное Топрыгин.

– И как вам наш отмороженный? – Борисевич тяжело встал со стула. – Чай, кофе, потанцуем?

– Кофе.

Есения рассматривала зеленые стены кабинета, находя их на редкость уродливыми. Такая краска, похоже, продавалась исключительно в отделе «для города Тихий», иначе она не могла объяснить совершенно одинаковый цвет, что на стенах МВД, что в местной больнице, что на стенах в ее подъезде. Где бы не блуждали ее глаза в Тихом, всюду они натыкались на этот грязный зеленый оттенок, напоминающий цвет военной экипировки. Аромат кислого растворимого кофе вырвал ее из раздумий. Борисевич тяжело плюхнулся на кожаный стул, от чего колесики ножек заскрипели об испорченный линолеум. Она потянулась к белой чашке и глубоко задышала над терпким ароматом. Расшатанные нервы натянулись, словно тетива, но расслабились под действием кофеина. Если бы Борисевич разрешил ей покурить прямо в кабинете, Есения бы с удовольствием выдала ему все, что на самом деле думает о Топрыгине.

– Бывают преступники, которые знают о том, что они – преступники, – начала она без сигареты, – но Топрыгин другой случай. Ему плевать на то, что он сделал. Я даже не уверена, что он до конца осознает то, что совершал. Может, для него это забавная игра. Может быть, – Есения обожгла кончик языка об кофе, – он социопат. Но он точно долбанутый на голову.

Борисечив хихикнул и ответил на затрезвонивший звонок. Прокричав что–то в трубку благим матом, он грубо отпихнул от себя телефон и стал совершенно другим человеком – взъерошенным и рассерженным. Начал осматривать ее с неприкрытым интересом, который мог исходить только от самца в брачный период. Есения же давно привыкла, что мужчины редко воспринимают ее как журналистку, чаще всего – как объект для вожделения. Сначала пожирают взглядом, отпускают шутки по поводу ее методов получения должности причинным местом, а после, когда она грубо посылает их на любые вариации трех букв, агрессивно подытоживают, что все бабы – дуры. А Есения – особенная дура, потому что со своим мнением и не понимает пошлых шуток, а должна ведь млеть от них. Дура!

– Хотите мне что–то сказать? – грубо спросила она, громко поставив кружку на стол, отчего взгляд его затуманенный прояснился.

– Да, слушай, Михаил у нас с диагнозом – извращенец. Ты не думай, что особо найдешь ответы на свои вопросы у него. У нас тут и НТВшники были несколько раз, а он все дурака из себя перед ними строит. То угольная промышленность ему мешает жить, то «менты сволочи», то старый он и хочет покоя. Косит под дурака профессионально, так что…

– Ну, во–первых, мы вроде бы не переходили на «ты», – твердо перебила она. – А, во–вторых, вы еще не знаете, на что я способна.

– Каждый мужчина знает, на что способна женщина, – не двусмысленно заметил.

Есения отодвинула невкусный кофе и встала из–за стола. Слушать чепуху от сексиста ей было неинтересно. Она как бы случайно поводила рукой перед собой, показывая свое обручальное кольцо ему, и раздраженно спросила:

– Как я могу изучить дела?

Борисевич откинул голову и рассмотрел ее – ему явно не понравился тон Есении.

– Я вам дам в помощь нашего оперативника. Завтра приходите, а сейчас, прошу, – указал на дверь. – До свидания, Есения Алексеевна.

– Я не могу изучить сама? Имею право, в конце концов, – уперто посмотрела в его одутловатое лицо.

– Слушайте, конечно, имеете право, – оскалился он. – Но это мой отдел, и я решаю, кто и как здесь будет рыться в архивах. Понятно? У вас было целое свидание с ним, чтобы разобраться во всех своих вопросах, а вы прирвали его насередине. Не очень–то профессионально с вашей стороны, мне кажется. Так что, советую, для начала, выстроить вам какую–то линию поведения с ним, а уже потом бросаться со своими правами направо и налево. Все, разговор окончен.

– Доброго вечера, – натянуто улыбнулась и вышла, не забыв напоследок хлопнуть дверью.

Тени от машин сокльзили по потолку и спускались прямо к ногам Есении. Она разглядывала детскую комнату, укрытую ночной темнотой, и пыталась найти то, что упустила много лет назад, а теперь не могла и вспомнить. Тени от предметов замерли, казалось, затаившись от ее внимания. Из приоткрытой дверцы шкафа торчал рукав ее толстовки розового цвета, которую она любила так носить в десятом классе. Не в этой ли толстовке она впервые поцеловалась с Филом? Посмотрела на обрезанные снимки, те были воткнуты в стену иголочками, словно при подношении, когда путники оставляют угощения, задабривая тем самым духов мест, куда держат путь. Есения не планировала никогда возвращаться домой, но смотрела на снимки и не помнила ничего из своей той жизни, будто задобрила духа своего прошлого, и тот эти воспоминания бережно спрятал. Линии света скользили по снимкам от фонарного уличного столба, освещая ее юную улыбку и искрящиеся глаза. Она давно не видела у себя таких искрящихся глаз. Вспомнила почему–то свою свадьбу, на которой не было гостей, а они с Вадимом туда пришли ради приличия. Сидели по разные стороны длинного стола, уткнувшись в телефоны, и вроде занимались работой, на самом же деле Есения избегала близости с ним и тогда тоже. Не той близости, когда тело к телу, а в той, что порождает соитие душ и знакомство на уровне, недоступном простым прохожим. Но они стали мужем и женой в тот день, и все же остались прохожими друг для друга. Закрыла глаза и представила, что Фил появился в этой комнате. Взрослый, как и она сейчас. Вспыхнуло бы ее сердце также, или оно безвозратно остыло? Она бы обвила его плечи руками, поцеловала в губы и рассказала о том, как не смогла его забыть. Рассказала бы, что стала журналисткой, как и мечтала. Щеки опалил жар, и Есения расслышала, как над головой вибрирует телефон. Расскрыла глаза и схватила его – это был Вадим.