Последний, кого я искала

– Однажды, – Жека обернулась к девкам, широко улыбнувшись, – я ей все патлы повыдираю.

– Успокойся уже, – вздохнула Есения вопреки смеху девичьих голосов.

– Наш любимый 10 «Б», нами принято решение соединить вас с 10 «В» в один класс, – улыбалась новоиспеченная классная руководительница, разрушая мнолетние устои класса. – После 9 вас всех осталось совсем немного для троих классов.

– Так отправьте их к «А»шкам, – возмутилась Арина. – Нам одной Жеки вот так хватает, – и сымитировала удушье руками.

Жека резко дала пинка по ее стулу перед собой, и та чуть не уткнулась в стол лицом. Осторожно поправила свои прямые волосы и, как ни в чем не бывало, продолжила сидеть, но уже молча.

– Нет, «В» класс будет слит с вашим. Это не обсуждается.

По всему кабинету пронесся гул, но недовольными оказались лишь девочки, ведь как это всегда было, их классы конкурировали между собой. «В» считали себя умнее и популярнее «Б», «Б» считали противоположных этакими школьными изгоями, но, наперекор устоявшимся законам учениц, большая часть мальчиков «Б» класса дружили и вместе играли в хоккей с мальчиками из противоположного класса. Мальчики были рады этой новости, упрекая девочек за обратное.

– Убожество, – закатила глаза Есения, повернувшись к девочкам на задней парте. – Придурков и так хватало в классе.

– Брось, там есть и красавчики, – ударила ее локтем радостная Женя. – Ваня будет учиться с нами теперь.

– Ваня–то красавчик, – захихикали остальные девочки, краснея и смущаясь.

– Боже, – вновь закатила глаза холодная и равнодушная Есения.

Мальчики ее не интересовали, она считала их слишком примитивными, чтобы вступать с ними в близкие отношения. Тем более, в ее лицее учились одни «придурки». Впрочем, в другой школе города Тихий учились такие же придурки. Женя всегда с «такими» встречалась, а Есения обычно занималась ее успокоением после таких отношений. Потому, новость о красавчике Ване совсем ее не порадовала. Наоборот, она снова представила, как будет успокаивать разбитое Женино сердце. Наверняка, между ними что–то будет, ведь Женя была любимицей у мальчиков.

– Или Фил, – завороженно прошептала Арина. – Ваш Ваня сладенький и рядом с ним не стоит.

– Арин, тебе точно не светит, угомонись, – рассмеялись девочки с третьего ряда. – Никому здесь не светит, ведь у него девушка из гимназии.

– Это мы еще посмотрим, – ничуть не оскорбилась самоуверенная Арина. – Это вам Ваня не светит. У него таких, как вы, пол лицея, и это я приуменьшила его воздействие на массы.

– Да пофиг! – не выдержала Есения. – Какая нафиг разница? И так паршиво, нас же рассадят!

Теперь–то девочки снова возмутились. Действительно, их рассадят с мальчиками, которых теперь будет ровно столько же, сколько и их. С другой стороны, кого–то посадят с Ваней, как тонко подметила Жека. Эта новость сразу всех приободрила, кроме самой Есении. Ни Ваня, ни тем более Фил, ее не интересовали, ведь теперь ей придется отсесть от Жени. Женю же это, кажется, мало волновало.

Бывшие ученики «В» класса вошли в кабинет, кто–то в развалинку, кто–то кротко, а кто–то так, словно всегда и учился с «Б», потому что дружил с половиной класса. Мальчики стали приветствовать друг друга рукопожатием, а две девочки кротко сели сзади. Есения даже не помнила их именем, тем не менее, дружелюбно поприветствовала и назвала свое имя, те обрадовались быть принятыми, но кроме Есении никто не оказался столь же радушен.

– Пацаны, мой респект, – обворожительно улыбнулся Ваня классу. – Девчонки, рад встречи.

Девочки пискло захихикали, и Ваня за это получил первый, но далеко не последний, подзатыльник от классной руководительницы. Есения раздраженно посмотрела на эту мечту всех девок класса, чувствуя жар в лице от ярости. По ее мнению, он был абсолютно обычным, на самом желе деле, она признавала его красоту и даже оценивала выше многих. Он был высоким, с мягкими чертами лица и улыбкой, за которую многие могли продать свою невинность. К тому же, он умел общаться с девушками, и на каждую смотрел так, словно она была особенной, хоть в сущности все было и не так. Поверхностый и даже глуповатый, вот каким его считала Есения в самой его сути, но у ее ровесниц была иная оценка в период полового созревания.

Многие наверняка уже подняли юбочки повыше, чтобы Ваня оценил их загорелые за лето ножки. И Есения оказалась права – в классе «запахло» феромонами: девочки тихо вздыхали, создавая симфонию подростковой гормональной феерии.

Ваня же стал оценивать новых одноклассниц, они – его.

– Фил, здарова! – завопили парни, когда тот привычно опоздал на урок и ничуть не пристыдился от того.

Есения вновь закатила глаза.

– Всем нашим и вашим, салам! – подмигнул он классу.

– Филипп, ты сейчас выйдешь, если еще раз опоздаешь, – серьезно проговорила Елена Александровна.

– Какой там Ваня, вы только посмотрите на Фила, – прошептала завороженно Арина, повернувшись к девочкам. – Умен, красив, вежлив, в отличие от вашего гуманоида.

Хоть в этом Есения была с ней согласна, хоть и молчала.

– Да, Фил возмужал, – послышался шепот от девочек с задних парт.

– Странно, что он не пошел учиться к своей в гимназию, – прокомментировала Жека.

– Куда ему, туда тупых не берут, – выдала Есения эту ложь с яростью, но лишь после сказанного поняла, как этим старалась перекричать другие свои чувства.

И это вправду была лишь ее тревога: слишком она не любила новых людей и всего нового остерегалась. К тому же, Фил был, в самом деле, умен, спортивен и один из редких представителей отзывчивости в их лицее. Он улыбнулся своим одноклассницам из «В» класса и даже представил их новому классу, от чего Есения ощутила то, что бы никогда не хотела чувствовать. Эта тревога ее, на самом деле, была вовсе не из–за новых людей, а конкретно от Фила. Никто не знал об этом ее секрете, даже лучшая подруга, но Есеня была влюблена в него аж с начальной школе. Посвящала страницы своего дневника ему, погружаясь каждый день в яркие фантазии их счастливого совместного будущего. Ночами не спала, представляя их вместе, рыская по его странице в социальной сети, и годами надеялась и молилась, чтобы он заметил ее и полюбил. Но годы шли, а Фил ее не замечал, и уж тем более не любил. Ей было и самой стыдно признаться кому–то в том, что она засматривается на сына школьного физрука, потому что испытывать «глупые» чувства могут только глупые девочки, а таковой Есения себя не считала. Робкой, чувствительной, молчаливой – да, глупой – никогда. И девочки часто «бегали» за ним, от чего она боялась считать себя такой же, как и все, потому попыталась эту влюбленность детскую в себе задушить. И это у нее даже получилось, но вот он проявил дружелюбие к своим одноклассницам, и она снова расстаяла вопреки своему трезвому уму и чуть отчужденному нраву, за которым прятала пылкое и чувствительное сердце.

– Так, девочки, рассядьтесь по одному, – произнесла этот страшный для Есении приговор Елена Александровна.

Вопреки ее ожиданиям, Жека радостно отсела, наверняка, предполагая сесть с Ваней. Есения посмотрела на парней из другого класса, которые стояли у доски, и остановилась взглядом на Филе. Он вдруг посмотрел на нее в ответ и, возможно, впервые обратил свое внимание. Сердце у Есении сжалось, руки задрожали под партой, и она не смогла отвести взгляда – не позволила себе дать слабину. Увидела краем глаза, как Арина обернулась к ней, и посмотрела на нее в ответ, но увидев ее вопросительный взгляд, тут же отвела глаза. Почувствовала, как вспотела, и как грудная клетка задрожала, каждую секунду взмываясь вверх от ударов горящего сердца. Большие светло–серые глаза Фила теперь не выходили из головы. И как он возмужал: стал шире в плечах, а вот ямочки в щеках все так же остры и темные глаза под густыми бровями все еще дружелюбны, как в детстве. Есения хотела взвыть от этого дурманящего разум чувства, она словно не принадлежала в такие минуты себе, и самое ужасное – вопреки холоду желала просиять от горячего эндорфина в крови.

Пока она была в своих размышлениях, класснуха уже вовсю рассаживала новеньких мальчиков к девочкам. И вот – Жене повезло, ведь Ваня сел с ней. Она с улыбкой повернулась к ней и торжественно просияла. Есения закатила глаза, не желая этого союза, и тем более быть одноклассницей с его лучшим другом – Филом.

– Филипп, а ты будешь сидеть с Есенией, – объявила свой приговор класснуха.

Есения с ужасом посмотрела на Елену Александровну, сердце застучало в груди, как загнанный в угол зверь, и все лицо ее вспыхнуло. Арина вновь повернулась, рассматривая так, словно Есении удалось у нее что–то украсть, и та ее на этом поймала. Она испуганно отвела взгляд, потирая вмиг похолодевшие потные ладони о юбку и смотря в парту.

– Привет, Есеня, – обратился к ней Фил, уже оказавшись рядом.

Стол закачался, он кинул портфель на пол и вытянул ноги под партой. В воздухе вдруг раздался аромат его одеколона, явно чего–то древесного, как у ее папы, и вперемешку с его собственным запахом вызвало у нее такой гармональный скачок, от чего во рту все пересохло. Хуже всего, она испугалась, будто могла покраснеть, потому произнесла максимально хладнокровно, даже не взглянув в его сторону:

– Привет.

Равнодушие удавалось ей лучше всего, ведь лишь так она могла упрятать свою глубокую чувствительную натуру. Но Фил более внимания на нее не обращал, и после отлива жара во всем теле, ее душа заныла от этого, а сама Есения промолчала весь урок.

– И что замолчала? – Вадим продолжал висеть на телефоне.

Есения опомнилась на патриарших прудах.

– Что ты говорил? – поспешно спросила она.

– От города ли бежала, спросил, – усмехнулся Вадим. – Ладно, напиши как приземлишься в холодной республике.

Есения сглотнула и скинула его, уставившись на пруд. Тело сковал холод, от тревоги усилившейся дрожало сердце, но ничего теперь не могло ее успокоить, ведь она осознала причину этого страха – она едет в город, где Фил все еще может ее ждать. И ведь не было тому внятных причин, он переехал еще до ее выпускного, но все же, вопреки здравому смыслу, она чувствовала его душой, и это чувство более гасить не хотела.

Глава 2. Город Тихий.

Якутия на заре была укрыта бледной кромкой тумана, сквозь которую пробивались макушки хвойных изумрудных деревьев. Есения уткнулась в иллюминатор, с детским восторгом оглядывая свою малую родину. Самолет кружил над необъятным густым лесом, снижался над буйной и дикой рекой, размерам которой позавидовал бы любой другой источник пресной воды в стране. Сквозь пелену тумана мерцали лабиринты из троп, угрюмые елки и устланные мхом поля, до которых так захотелось ей коснуться рукой. Над самолетом пронеслось стадо оленей, которое замыкал оленевод с резвой лайкой, и улыбка прилипла дрожью к устам Есении. Дикая ее, никому не подвластная Якутия, гордо растилась до самого горизонта, и на каждом клочке земли ее мерзлой хранились тайны и полезные ископаемые.

Есения вышла на трап, и стужий якутский ветер ударил ей в лицо. От лета здесь была лишь знойная жара и яркое солнце, пробивавшееся сквозь туман, и того было недостаточно, чтобы унять дикий гуляющий в поле ветер. Запах стоял плотный, влажный, пропитанный хвоей и землей. Есения замерла на миг, вдыхая аромат, ощущая летнюю утреннюю прохладу на лице, как ее толкнули в плечо выходящие позади пассажиры, и хмуро поторопили спуститься. На малой земле их встречал серый неприметный ПАЗ, о существовании которых я ей удалось уже и позабыть. С интересом, будто ей удалось ворваться в свое детство, она залезла в переполненный автобус, прижалась к незнакомому мужику, что держал одной рукой резвого пацана, а второй сумку с угощениями из большой земли.

– Мужчина, – пищала женщина, – вы мне ногу отдавили. Отойдите!

– Мужу своему буешь указывать, – огрызнулся тот.

– Папа, а в самолете пилот живет? – спросил пацан.

– Нет, – процедил мужчина.

– А где он живет?

– Не знаю.

– Посадите ребенка ко мне на колени, – предложила бабулька.

– Па–а–а–п, а мы можем жить в самолете?

– Нет.

– Молодой человек, едрить вас налево, уберите портфель! – завопил кто–то спереди автобуса.

Есению толкнул в плечо широкоплечий мужик:

– Анньымаҥ, нуучча!

– Как ты меня называл? – обомлела она.

– Москваҕа олороҕут дуо? – с улыбкой поинтересовалась девица на левом сидении.

– Нет, в Кишиневе, – пыхтела уставшая от поездки в битком забитом автобусе Есения.

– А я в Питере живу, – зачем–то уведомила ее девица теперь на русском.

– Поздравляю.

Сбоку ее подперла женщина с перегаром, почему–то угрожая другой женщине судами за выдуманный ею инцидент в самолете. Есения с интересом повернулась голову, улавливая нить новости, но ты была выдумана самой женщиной и не имела никакого подтверждения.

ПАЗ Есения пережила лучше, чем поезд. На аппендиците страны, в алмазной и золотой Республике, к удивлению ее, все еще ходили старые вагоны. Она брезгливо села в свое купе, обрадовавшись, что у нее хотя бы не будет соседей, ведь провести еще сутки в обществе наверняка не трезвых мужчин ей не хотелось. Но то был ее излюбенный, ничем не подкрепленный страх, ибо когда юный парниша из коренных уселся к ней, они полночи провели за разговорами о былой славе золотоискателей, почему–то вспомнив о книге «Становый хребет». Есения впервые за долгие годы говорила с человеком, который понимал ее мысль еще до окончания предложения, и от того тепло стало душе ее в этом неуютном, несовременном, но таком родном духу купе.

– У меня отец в артеле работает охранником, – делился парень сахаром, насыпая его ей прямо в чай. – Так там такие дела творятся, но это ведь умалчивается, да, у нас уже не так все с ума посходили по золоту, как раньше. То ли дело уголь, казалось бы, да, полно этого добра у нас, а деньги то куда деются? Ты не смотри, что я студент из Новосиба такой весь крутой приехал на каникулы, да, я учусь на политолога и хочу, однажды, политиком стать. Народным, да, а не вот эти как все… Батя говорит, не поминай злым языком врагов, а то беду накликаешь, потому промолчу. Ты вообще как тут? – хитро улыбнулся, да с добротой во взгляде.

– Я журналистка, еду у Топрыгина интервью брать, – он бледно уставился на нее. – Ну, не смотри так, это моя работа, и не таких упырей видали, – и сама не поверила, но лишь дрожь в пальцах выдала бы ее волнение. – Отношусь к своей работе философски, если не я расскажу, что романтизировать таких сволочей нельзя, то кто? Тру–крайм, ты должен знать, у твоих ровесников сейчас отлитает в топы всех жанров.

– Тебе делать нечего, да?

– Почти так, – засмеялась. – Да, я же сто лет не была дома, вот, хоть родню повидаю.

– А–а, ты так не переживай, да, за сто лет ничего не изменилось, даже мэр тот же, – рассмеялся он.

– Я и не сомневалась, – улыбнулась и глотнула ядреный чай, от сладости которого мурашки пробежали по спине.

Через пять часов, ранним утром, она наконец–то приехала в свой родной Тихий. Из–за бешеной смены часовых поясов Есения чувствовала себя такой разбитой, что ей уже было все равно и на купе, и на поезд, и на ее дом. Она написала Вадиму, что доехала, и осталась ждать своей остановки. Сейчас ее встретит мама, а ведь они не виделись шесть лет: та редко прилетала к ней в Москву, в Молдове так вовсе ни разу и не побывала. Не потому что Есения не звала, она–то как раз звала ее, но мама не могла оставить внуков – детей младшего сына. Есения вышла в тамбур с чемоданом и захотела покурить. Посмотрела на табличку «не курить» и сделала вид, что расхотела. В вагоне запахло знакомым хвойным лесом, перебитым ароматом свежезаваренной лапши в соседнем купе. Под полом все загудело и забилось: поезд останавливался. Она с волнением заглянула в окно. На перроне ее ждала мама и какой–то мужчина, внешне напоминающий ей ее отца. Только папа это быть не мог.

– Михей? – Есения громко рассмеялась, узнав в этом бородатом мужчине своего младшего брата. – Хэмингуэй в свои худшие годы, ей Богу.

– Ты всегда была чересчур приятным человеком, – саркастично заметил он и раскрыл свои объятия. – Добро пожаловать домой, наследница матерного словаря.

Есения обняла его и закрыла глаза, вдыхая аромат повзрослевшего Михея. Рослый, возмужавший, он больше не был тем младшим братом, вечно напрашивающимся на прогулки с ней. Больше не пучил глупо глаза, с наслаждением раздражая ее. Не хватал ее за волосы и теперь прекрасно шутил. Есения отстранилась, посмотрела в его такие же, как у нее, хвойного цвета глаза. Михей с трепетом разглядывал ее изменившееся с годами лицо. Есения сдержала слезы и посмотрела на маму, та тихо вытирала слезы, наблюдая за их лаской.

– Мамочка, – Есения наклонилась и крепко обняла ее, – я скучала по тебе. Боже, как я скучала, ты бы знала! Милая моя мамочка!

– Доченька, Есенька моя, – шептала она и по–матерински ласково гладила ее по волосам. – Красавица моя, я рада тебе.

– Только ты рада? – сквозь слезы усмехнулась Есения и прищурилась на брата. – Ты тоже плачешь?

– Это от горя, – деланно сважничал Михей.

Есения засмеялась, не в силах оторваться от матери. Она все также пахла минадльным кремом для рук и своим собственным материнским ароматом, то ли то были духи, то ли запах их двухкомнатной квартиры, она уже и не могла вспомнить. Посмотрела на небо, сдерживая слезы уже силой, не припоминая никогда прежде ни у кого такого «своего» аромата, пропитанного детским смехом, скрипом качелей, ужином в отчем доме и всем тем, что она безвозвратно потеряла вместе с невинностью детства. Отпрянула от мамы и внимательно рассмотрела; сквозь рыжие волосы просвеичвалась седина, нежные руки покрылись морщинками, но от того не утратили своей красоты.

– Поехали, девочки! – встряхнул их Михей, обнимая обеих за плечи. – Долг зовет – Есению ждет немытая посуда!

– Полы помыл или снова сделал вид? – ехидно спросила она.

– А ты снова будешь по ночам в комнату мальчиков таскать? – отразил он нападки с обворожительной улыбкой.

Есения выпучила глаза.

– Что? – побледнела мама.

– Я таскала только одного, – процедила сконфуженная Есения.

– Когда? – мама вытаращилась на нее.

– Когда Михей писался по ночам.

– Грубиянка, – мрачно протянул Михей.

Они сели в красные жигули, те покачались из стороны в сторону, и Есения хлопнула дверью, аж стекла задрожали.

– Еще раз так хлопнешь, будешь идти пешком, – предупредил ее брат.

– Я виновата, что ты ездишь на этом корыте? – брезгливо осмотрелась.

– Перестаньте, – мягко попросила их мама.

Михей обернулся к ним и вдруг лицо его озарилось улыбкой:

– Сестра моя по Европам скачет, могла бы и машину брату подарить. Мы же договорились, как только ты станешь богатой, я сяду тебе на шею.

Она наигранно придушила себя, и вместе с Михеем рассмеялась. Метнула взгляд к зеркалу и увидела в нем свои сияющие глаза. Улыбка медленно сникла, и впервые она поймала себя на мысли, что давно не чувствовала себя такой счастливой, к тому же, на своем месте.

Выглянула в окно, пытаясь узнать в таком взрослом и осунувшемся городке свой Тихий. Высотки с потрескавшейся краской, которых тут было немного, и множество кирпичных домов, укрытых друг от друга высокими деревьями. На площади хмурый Ленин вскинул голову и презрительно посмотрел в глаза ей, мол, вернулась? Повсюду ходили люди, стояли на перекрестках, смеялись в машинах, дети резвились на площадках, старики спускались из супермаркетов, и куда бы ни упал взгляд Есении, повсюду жизнь бурлила, как и много лет назад. Здесь все еще был свой роддом, больница, школы, колледжи, угольные компании, золотые артели, и ни на миг жизнь не остановилась в Тихом. Но город постарел, стал серым и уже не таким большим, каким ей казался в детстве. В отличие от материнских глаз, огонек в нем будто погас. Ей вдруг стало невероятно холодно и страшно в этом городке, словно повсюду затаилось зло или того хуже – она и забыла что. Неизвестная ей тоска ворвалась в душу, сорвала блеск глаз и сияющую улыбку, будто заставляя взглянуть на то, отчего столько лет она бежала. Но Есения и сама не помнила, отчего. Они поймали кочку, машина взлетела, и Есения ударилась головой. Михей рассмеялся, мама с укором, но мягкой улыбкой, посмотрела на него, а Есения отвернулась и вновь уткнулась в окно. Разглядывала серые пятиэтажки и всматривалась в лица прохожих, желая узнать в одном из них – Фила.

Дома, в одной из тех серых пятиэтажек, все осталось по–прежнему. В подъезде сделали ремонт, который давно уже канул во временную воронку и стал пристанищем алкашей и наркоманов. Сейчас, конечно, утром, там не было никого. Она поднялась по давно забытым лестницам на пятый этаж и вошла в свою квартиру. В узком коридоре были все те же оранжевые выцветшие обои, все тот же старый шкаф из красного дерева с раздвижными дверями. Все осталось по–прежнему, словно время застыло здесь на все десять лет. Она медленно сняла куртку, разглядывая квартиру. Михей поставил около полки с обувью ее кожаную дорожную сумку и радостно попривествовал дома. Повсюду пахло блинами, которые мама напекла к ее приезду, ее приторными духами и таким знакомым запахом стен, что у Есении мурашки пробежали по спине от ностальгии. Никогда прежде она не думала, что у стен бывает запах, но теперь ясно ощущала его, и благодаря ему перенеслась в прошлое. Моргала, видя себя шестнадцатилетнюю в трусах в коридоре, медленно ступала по скрипящему полу, рассматривая уже свой пятнадцатилетний призрак, стоящий у зеркала в прихожей и причесывающий себе короткие волосы. Сделала снова шаг и увидела себя семнадцатилетнюю, рыдающую перед этим же зеркалом за минуту, как разобьет его в дребезги от ненависти к себе и миру, который вырвал из ее невинного сердца любовь. Та Есения вдруг развернулась к ней и с презрением заглянула в глаза. Есения замерла, сердце билось где–то под челюстью, а под языком затеплела слюна. Семнадцатилетняя Есения вытерла слезы, рассматрела ее с нескрываемым отвращением и отвернулась. Если бы Есения не была журналисткой, не обратила бы внимание на эти воспоминания, но в глазах той Есении увидела подсказку, о которой вспомнит намного позже.

– Все в порядке? – одернул ее Михей.

Она испуганно отпрянула от него, и по вопросительному взгляду брата поняла, как должно быть странно выглядела в эти минуты в коридоре. Обняла себя за продрогшие плечи и прошла в кухню. На подоконнике больше не стоял телевизор, и даже не сидел уже давно умерший кот Барсик. Здесь появился свежий ремонт: красивые белые обои и новый телевизор висел под потолком. Все новое, только семья их – старая. За исключением одного, тут больше не было отца. Есения с тоской посмотрела на его улыбчивое лицо в черной рамке на подоконнике.

– Съездим на могилу завтра? – предложил Михей. – Папа так долго ждал тебя.

– Не заставляй меня снова плакать, – отмахнулась она. – Конечно, давайте съездим к папе.

Он умер, когда Есения училась в университете. Ей до сих пор было стыдно за то, что она не приехала на похороны, так и не побывала на его могиле. Боялась принять эту жестокую для нее реальность. Отец любил их, много работал на угольном разрезе, там и похоронил свое здоровье. Туберкулез.

– Вадим передал вам гостинцы, – вымученно улыбнулась, запивая блинчик сладким чаем. – Сейчас принесу.

– Ты тоже слабо веришь, что ее кто–то замуж взял? – с недоверием спросил Михей у мамы. – Угрожала ему? – поинтересовался он уже у сестры.

– Тебя давно не отшлепывали? – вспыхнула Есения.

– Хочешь поговорить о моей личной жизни? – рассмеялся Михей.

– И как зовут бедняжку? – широко улыбнулась она в ответ.

– Прекратите, – смеялась мама, – вы как дети малые. Так, зачем ты прилетела сюда? Кроме того, чтобы наконец–то повидаться с мамой своей, – в ее голосе прозвучал укор.

– Сейчас буду писать статью о Михале Топрыгине, возьму у него интервью. Сделаем большой репортаж и выложим на канал нашего издательства, – Михей и мама напряженно переглянулись. – Да, его привезли сюда, чтобы судить по еще одному эпизоду. Вы не в курсе?

– Зачем? – внезапно стал серьезным Михей.

– Что «зачем»? – удивилась она. – Наше интернет–издательство будет владеть этим эксклюзивным интервью. Вы знаете, сколько журналистов сейчас вымаливают у нашего следственного комитета на это разрешение? А мне его дали. Спасибо за это великому и ужасному Вадиму. А в чем дело? – перевела взгляд на притихшую маму.

Та мягко улыбнулась:

– Ты уже видела свою комнату?

В комнату Есения зашла одна. Когда–то они жили здесь вместе с Михеем, спали на двухъярусной кровати, делили один стол и общий шкаф, который тот разрисовал карандашами еще в раннем детстве, за что получил не он, а Есения. Не доглядела за братом ведь, и все детство Есения должна была глядеть за ним и присматривать. В том не видела проблемы, наоборот, может то и стало причиной того, что они оба были ближе друг к другу, чем к матери и покойному отцу. Сейчас этой кровати не было, вместо нее – раскладной диван для детей Михея, которые приходили сюда с ночевкой. Розовые обои в полоску остались такими же, какими были при ней. Михей все боролся за голубые цвета после того, как она уехала учиться, но родители так и не поменяли их. Все осталось по–старому, словно она никуда не уезжала, никуда не сбегала, словно сейчас повернется и окажется там – в далеком прошлом, а шестнадцатилетняя Есения забежит в комнату и залезет на свой верхний ярус. Она подошла к своему старому столу и провела по нему рукой. Удивительно, как со временем забываются самые простые вещи, но стоит прикоснуться к чему–то из прошлого, все забытое воскресает вновь, будто ждало и никогда не сомневалось, что она – вернется. На обоях иголкой были прицеплены школьные фотографии. Где–то Михея, где–то Есении. Вот тут фотография, где они с Женей обнимаются на речке. Сбоку снимок обрезан. Есения удивленно посмотрела на фото, пытаясь вспомнить, кого же она обрезала на нем. Странно, память редко подводила ее, а теперь она разглядывала снимки и припомнить не могла, когда и кого вырезала с них. Догадалась, но не вспомнила, как обычно бывает при столкновении с прошлым. Еще одна фотография висела выше: здесь она с Ариной, Женей и еще двумя одноклассницами. Другая фотография, на ней она одна, но она обрезана. Есения облизнула пересохшие губы, не понимая, зачем так резко реагировала на все в семнадцать лет, и на кой черт оберазал везде Фила.