Земля без края

– Думаешь, праздник не отменят? Буря не помешает? – спросил Эллис, кивнув на окно.

– Ройбарт Андерсан не позволит какой-то там непогоде испортить ему веселье.

– Тогда жду не дождусь первого танца, – сказал Эллис и наклонился, чтобы еще раз ее поцеловать.

Запах подгорающего хлеба наполнил воздух.

– Забыл! – воскликнул Эллис и побежал на кухню.

– Сегодня увидимся? – бросила ему вслед Грир.

С кухни раздался железный лязг. Слышно было, как горячий противень вынимают из печи. Эллис не ответил на вопрос Грир – скорее всего, просто его не услышал. «Интересно, – подумала Грир, – каково это – не слышать?»

– Люблю тебя, – добавила она.

Ответа не последовало. Грир вздохнула и покинула пекарню. Она вышла из-под навеса, и дождь окутал ее покрывалом белого шума. Не прошло и нескольких секунд, как она промокла насквозь.

– Стой!

Грир с улыбкой обернулась. Все-таки Эллис ее услышал! Но его нигде не оказалось. Ни под навесом. Ни на пороге пекарни. Ни за окном. Грир растерянно обвела взглядом променад. Кто ее окликнул?

– Скворушка…

Это слово, произнесенное жутким шепотом, похожим на шипение, звучало чуждо… нечеловечно.

Грир посмотрела на дорогу. Пусто. Ни души. Ей стало ужасно не по себе, словно изнутри ее сдавили колючие ветви.

– Скоро увидимся, Скворушка.

3

Второй зов, протяжный и пугающий, разнесся по городу за полчаса до заката. В эту минуту Грир открыла дверь и зашла в дом, промокшая насквозь, несмотря на шерстяной плащ. Капли дождя стекали с ее длинной темной косы и падали на пол.

Марта Кингстон боролась с угрем на кухне.

– Я тебя одолею, – бормотала она, ругаясь на него.

Черный угорь извивался по столу, яростно пытаясь вырваться из ее хватки. Марта зашипела, когда он ухватил ее за кисть и потекла кровь. Она стиснула его другой рукой, посасывая раненый палец, и достала деревянный молоток. Битва завершилась резким шмяк.

– Грир? Это ты? – позвала Марта. Слышно было, что она слегка запыхалась.

– Там такой ливень, что я бы не удивилась потопу, – сообщила Грир.

Она оставила плащ и сумку с альбомом на вешалке у входной двери. Сбросила сапожки и стащила с ног мокрые чулки. Их она повесила у очага, рядом с носками Хесселя и перчатками Марты. И только потом зашла на кухню.

– К ночи снег пойдет, – сказала Марта, берясь за мясницкий нож.

Щеки у нее порозовели в ходе сражения с угрем, и седые волосы выбились из пучка, создавая впечатление, будто над головой у Марты серебрится нимб. Широкое лезвие блеснуло в воздухе, описывая ровную дугу, и в следующее мгновение голова угря отлетела в сторону и ударилась о деревянную поверхность стола.

– Ишь, кусать меня вздумал!

Словно в ответ, скользкое тело угря яростно дернулось и замерло. Марта принялась за работу и стала снимать кожу с обмякшей тушки. Грир поморщилась от влажного хлюпающего звука.

– Ты поздно, – заметила Марта.

Грир положила на стол подальше от доски с угрем буханку сладкого хлеба с корицей.

– Десерт уже готов. Можно сказать, я рано. – Она поцеловала Марту в щеку и потянулась за своим фартуком.

Марта выпотрошила угря и бросила взгляд на коричневый сверток:

– Твой отец и так в дурном настроении. Топает, огрызается. Ни к чему сильнее его злить.

Грир надела фартук и завязала за спиной.

– Шхуна же не могла уплыть без древесины?

– Могла и уплыла, – ответила Марта, нарезая мясо угря на куски. – Передай мне форму для пирога, пожалуйста.

Грир встала на цыпочки, чтобы достать керамическую форму с верхней полки буфета.

– Но она вернется? Не зря ведь они так долго плыли…

Марта покачала головой, и Грир прикусила язык.

– Плохо все, – мрачно произнесла Марта, разминая мясо скалкой. – Я всегда говорила, что горячий нрав Хесселя до добра не доведет, и оказалась права.

Она повернулась к плите и бросила кусок сливочного масла в нагретую чугунную сковороду. Оно сразу зашипело.

– Тем более не стоит упоминать, что ты провела день с тем парнишкой, – добавила Марта.

– Но я не проводила день с Эллисом, – обиженно возразила Грир. – Я ходила за северный хребет с Луизой.

Марта фыркнула, сдувая кудрявую прядь со лба, как бы говоря, что особой разницы нет – что тот Бофорт, что эта. Она выложила в форму для пирога куски мяса угря, а сверху посыпала мелко нарубленным луком-шалотом, петрушкой и мускатным орехом.

– Что-нибудь нашла?

– Большую рощу красношапочников. Я отметила ее на карте.

– Однажды для тебя не останется новых мест, чтобы наносить их на карты.

Грир очень надеялась, что этого не произойдет.

Старейшина Хессель Маккензи был хранителем городского архива, а также бортового журнала и карт Резолюшена Бофорта. Журнал хранился в Доме совета, а вот карты Хессель держал под замком в своем кабинете. Грир было семь, когда она украла папину связку ключей и прокралась в кабинет. Она провела незабываемую ночь за изучением нарисованных волн и берегов, роз ветров, горных цепей… Линии, которыми они были изображены, знания, которые они предлагали, увлекли ее. Вот – познанное. А вот – неизведанное.

Грир выросла внутри нерушимых оков Камней-оберегов, и познанное было ей слишком хорошо известно. А вот земли за границей, обозначенной Камнями, темные и непроходимые, полные опасности, распаляли ее воображение, вызывали тревогу и страх. Но если можно познать и эти загадочные чащи, понять жизнь таинственных лесов, ей будет уже не так страшно.

На следующее утро она нарисовала первую карту. Неумелое изображение главной улицы Ошибки. Пропорции были неверными, линии неровными. Но Грир безумно ею гордилась. Она решила начертить план всего города. Постепенно ее карты становились лучше. Она экспериментировала с масштабом и размером, текстурой и пометками.

Эйли всегда ее хвалила, называла своей маленькой разведчицей и подбадривала. В ленивые весенние дни мама собирала корзинку для пикника, и они вместе отправлялись навстречу приключениям, прогуливаясь вдоль ручья или каменистого хребта, чтобы легче было измерять расстояние.

Марта не одобряла их походы и пускалась в долгие рассуждения о том, как глупо покидать безопасную гавань родного города. Она попала в Ошибку незадолго до рождения Грир, вместе с двумя спутницами. Все они едва стояли на ногах от потрясения, голода и кровопотери. Они пришли из небольшого поселения на севере, у побережья. На него напала стая Ясноглазов, и в живых почти никого не осталось.

Марта и ее спутницы провели семь дней в пути. До них доходили истории о проклятой деревне, защищенной от лесных чудищ кольцом черных камней. Они решили, что жить внутри строгих границ, но зато в безопасности, лучше, чем рисковать жизнью на свободе. Поэтому Марта всеми силами пыталась убедить Хесселя запретить походы Эйли и Грир, но после того, как они обнаружили рощу красношапочников, об этом не могло быть и речи. Грир нашла намного больше деревьев, чем разведчики с лесопилки.

Когда Грир стала достаточно взрослой, чтобы одной уходить за границу Камней-оберегов, она всегда брала с собой карты и фиксировала каждый шаг своих путешествий, дюйм за дюймом. А по вечерам Эйли изучала карты и записи дочери, улыбаясь от гордости. Хессель тоже их просматривал, но не так внимательно, и одобрительно хмыкал, подмечая новые рощи красношапочников.

Постепенно дикие земли за чертой города становились менее загадочными, менее пугающими. Карты быстро заполнили все стены в комнате Грир, и она начала прикреплять их друг на друга. Пачки по десять листов едва удерживались на гвоздях. Нередко они падали, осыпаясь на пол, словно конфетти.

Грир покосилась на сумку, висевшую на крючке у входной двери. Там лежал свиток с новой картой.

– Я думала, еще одна большая роща порадует отца и Айана, но…

Марта отвлеклась от готовки, и взгляд ее темно-карих глаз смягчился. Она понимающе посмотрела на Грир:

– Им интересно будет на нее взглянуть. Но позже. Расскажи им позже.

Грир кивнула. Марта сняла тряпку с большой миски, и Грир увидела, что там лежит поднявшееся тесто.

– Начни пока готовить соус, хорошо? – попросила Марта.

Морковь и сельдерей лежали на другом краю стола. Грир взяла самый длинный и зеленый стебель и задумчиво нахмурилась.

– Марта…

Она осеклась, боясь задать вертевшийся на языке вопрос. Марта раскатывала тесто, но кивнула, показывая, что слушает. Грир начала нарезать сельдерей, и мерный стук ножа помог ей сосредоточиться.

– Ты когда-нибудь слышала Благоволение?

Марта цокнула языком и усмехнулась:

– Головой в лесу ударилась? Споткнулась и упала? Что за странный вопрос.

Грир отложила нож и сердито воскликнула:

– Нет! Я не о том. Не слышала ли ты о Благоволении, а… слышала ли ты их?

– Их что? – растерянно переспросила Марта.

Грир на секунду замялась, но все же ответила:

– Их голос.

На кухне повисла тишина. Грир пожалела, что не придержала язык.

– А ты? – опасливо уточнила Марта несколько секунд спустя. – Они с тобой говорили?

– Я… Я не знаю, – неуверенно произнесла Грир, чувствуя себя неловко под цепким взглядом Марты. – Просто… там, в лесу… я слышала, кажется… ну, кто-то ко мне обратился.

– Луиза, – предположила Марта. – Наверное, это была Луиза.

– Не похоже. Голос был совсем другой. Какой-то… неправильный, – попыталась подобрать слово Грир, вспоминая тот шепот.

– Неправильный? – повторила Марта.

– Не… – Грир перевела дыхание. – Нечеловеческий. Наверное, это был один из них, не думаешь? Скоро Жатва. Они должны быть где-то поблизости.

– Благоволение никто не видел после заключения мира, – напомнила Марта, чеканя слова. – С тех пор прошло много лет, но они до сих пор нас оберегают. О большем не надо и мечтать. Услышать их или увидеть… – Она нервно сглотнула и покачала головой. – Не стоит к этому стремиться.

– Так может, это были… они?

Грир становилось не по себе даже от упоминания их имени. Ясноглазы словно вышли из самых страшных кошмаров, они были существами мифов и легенд, обретшими плоть. Одни говорили, они управляют погодой, вызывают сокрушительные ветра и поднимают шторма. Другие – что Ясноглазы могут по желанию преображаться, меняя клыки и лапы на клювы и крылья. Но все сходились на том, что их жажда крови, мяса и истребления – неутолима, и если тебе не повезет поймать взгляд их сверкающих глаз, они без колебаний уничтожат все, что тебе дорого. Все, кроме Благоволения. Все, кроме Камней.

Марта снова цокнула языком, но Грир заметила, как она поежилась от ее вопроса.

Больше всего Грир пугала в Ясноглазах окружающая их тишина. Она знала, что они там, в лесу, за деревьями, лакомятся мясом. Но никогда их не слышала. Ее слуху были доступны все звуки на свете, даже самые тихие, но Грир не могла расслышать Ясноглазов. До сегодняшнего дня. Возможно.

– Мама тоже что-то слышала, – осторожно добавила Грир.

Воспоминания о матери были нежными и неясными, словно пропитанными золотым солнечным светом. Ее теплая улыбка. Низкий, душевный смех. Глаза такие же, как у Грир, – бледно-серая радужка в угольном кольце, и волосы тоже темные и волнистые. Даже россыпь веснушек на щеках у них была одинаковая.

Эйли была лучшей швеей во всей Ошибке и долгие часы проводила согнувшись над рабочим столом, накладывая стежки, создавая чудеса нитками разных цветов. Она пела за работой, выдумывая песни, не заботясь о ритме и гармонии. Порой Эйли рассказывала истории, но все они были мрачными и пугающими, о ворах и висельниках, убитых влюбленных и мерцающих за окном глазах. Впрочем, какими бы страшными они ни казались маленькой Грир, она слушала их с удовольствием, наслаждаясь жуткими повествованиями, смягченными шутливым тоном маминого голоса.

Однако и песни, и истории могли стихнуть в любой момент. Эйли Маккензи замолкала – на середине слова, посреди напева, – склоняла голову набок и прислушивалась к чему-то, чего не слышала даже Грир. Она смотрела в сторону леса, кивала или хмурилась, будто отвечая на беззвучные вопросы, а потом возвращалась к работе и затягивала другую грустную песню.

Со смерти Эйли прошло семь лет, и до сих пор Грир не могла поговорить о ней ни с кем, кроме Марты. Хессель пресекал все попытки дочери заговорить о матери. Грир не очень понимала почему. Про остальное ему всегда было что сказать.

Марта вздохнула:

– Думаю…

Она не успела закончить мысль. Раздался Последний зов. Три резких вспышки рева, звучащие в то время, когда последний луч солнца скрывался за горизонтом. Они предупреждали тех, кто еще не вернулся в город, что уже слишком поздно. Камни-обереги притянут их домой, хотят они того или нет.

Грир представила, как Каллум Кэрн бредет вниз по холму, оставляя свой пост у Горна. Грир там никогда не нравилось. Изогнутая труба напоминала рог мифического озерного чудища с длинной шеей и привычкой запугивать слишком шумных детей, заставляя их замолчать.

Настало то время суток, которое Грир ненавидела. Солнце село. Город закрыл на ночь свои границы. Никто не сможет выйти из него до рассвета. Грир почти ощущала давление Камней-оберегов, и казалось, ее горло сжимает петля. Она была благодарна за их защиту, за то, что их магия отпугивала Ясноглазов, но, боги, как тяжело ей было дышать в этой клетке!

На город опустилась темнота, и тогда в ранней ночи распахнулась дверь, впуская в дом звуки проклятий и неуклюжих шагов. Хессель Маккензи вернулся домой.

4

Ужин прошел в тишине. Для всех, кроме Грир. Она слышала, как Марта и Хессель надкусывают и жуют, отпивают и сглатывают. Грир сосредоточилась на пироге в своей тарелке. Она нарезала угря на мелкие, ровные куски, пытаясь заглушить шум, с которым еда проходила в пищевод Хесселя.

– На десерт у нас сладкий хлеб, – сказала Марта, нарушая тишину. – С корицей.

Грир заметила, как Хессель задумчиво разглядывает эль в кружке. Он ворчливо фыркнул и опустошил ее.

Марта побежала на кухню, оставив на тарелке половину своего ужина. Грир надеялась, что она быстро вернется.

Грир не то чтобы не любила отца. Все-таки он был ей роднёй, и его следовало любить, но… Она не знала, как вести себя в его присутствии. Казалось, о чем бы Грир ни завела разговор, Хессель предпочел бы обсудить что-нибудь другое, а лучше всего – с кем-нибудь другим. После смерти Эйли они общались друг с другом как соседи в гостинице – вежливо, но не очень вникая в то, что это за человек живет с ними под одной крышей.

Временами Хессель смотрел на Грир как на дикое животное, которое забрело в открытую дверь и теперь не знало, как выйти наружу. Впрочем, Эйли смущала его не меньше. Он не понимал ее прихотей, которые не вписывались в его построенную на правилах и порядке картину мира.

Встречаясь с тем, чего он понять не мог, Хессель Маккензи видел единственный выход: взять это под контроль и подчинять своей воле, пока то не поддастся или не сломается.

Хессель прокашлялся и произнес хриплым, грубым голосом:

– Полагаю, нет смысла спрашивать, откуда у нас этот хлеб.

Грир молчала, догадываясь, что он еще не договорил.

– Конечно, ты выбрала самый неподходящий день для того, чтобы навестить этого мальчишку, – добавил Хессель и покачал головой.

Грир подвинула куски угря на тарелке. Может, если выложить их определенным образом, разговор потечет иначе. Хессель не станет наседать и давить на нее, пока она не взорвется, разразившись словами, которые лишь отчасти отражают ее мысли. Но конечно, глупо на это надеяться. Куски угря на тарелке никак не повлияют на происходящее. И все же…

– Я его не навещала, – возразила Грир, выстраивая куски в ряд.

Хессель резко выдохнул. Это не было похоже ни на кашель, ни на смешок. Но звучало угрожающе и заставило ее замолчать.

Она проглотила свои возражения и прислушалась к тому, как Марта нарезает сладкий хлеб на толстые ломти, протыкает их длинной вилкой и поджаривает на огне. Звук, с которым подрумянивался хлеб, напомнил Грир шипение закипающего чайника.

– Я сегодня столкнулся с Лахланом Дэвисом, – заметил Хессель, будто Грир ничего не сказала. – Отличный парень, лучше некуда. Очень трудолюбивый. С цифрами хорошо ладит. Я подумываю над тем, чтобы взять его на службу, подсчитывать доходы и расходы. Он, кстати, тоже будет сегодня в новом сарае.

Хессель сунул в рот последний кусок угря и добавил:

– Он обещал пригласить тебя на танец. Обязательно согласись.

Грир поджала губы. Хессель постоянно упоминал разных молодых людей, подчеркивая их добродетели так, чтобы в сравнении с ними Эллис Бофорт казался никчемным. Тот, кто поймает Грир, унаследует и лесопилку, и земли Маккензи, а с ними – богатство, которое они сулят. Хесселю претила сама мысль о том, что его состояние достанется Бофорту, но Грир давно полюбила Эллиса, и отец не мог изменить ее чувства, как бы ни старался.

Интересно, все ли дочери так страдают в недели перед Охотой? Должно быть, в каждом семействе родители пытаются подобрать своим детям выгодную пару. Но вряд ли другие так же упрямы и настойчивы, как Хессель Маккензи.

Признаться, Грир давно была готова покинуть дом отца. Еще никто не вступал в Охоту так поздно – в двадцать семь лет. Она провела под отцовской крышей намного больше времени, чем ожидала: на семь лет больше, чем ей бы хотелось. За эти годы они с Хесселем успели порядком друг другу надоесть. Скорей бы день Охоты.

Когда Ошибка была всего лишь небольшим поселением, крошечной точкой среди огромного дикого мира, все сходились во мнении, что им потребуется как можно больше рабочих рук, чтобы выжить и прийти к процветанию. Кто-то должен валить деревья, кто-то должен строить дома. Обрабатывать землю. Сеять зерно, ухаживать за садами и огородами. Снабжать поселение водой. Список дел, которые требовалось сделать, был бесконечно длинным. А выживших в кольце Камней-оберегов – жалкая горстка.

Когда Резолюшен Бофорт поплыл на север, вместе с ним были семьдесят восемь мужчин, сорок семь женщин и сколько-то детей. Дети быстро выросли, но по мере того как деревня разрасталась, становилось ясно, что не каждому юноше достанется невеста.

Казалось, у этой проблемы не было решения. Мужчины не могли выйти за границу Камней, чтобы отыскать себе жену. Поблизости не располагалось ни одного городка, до которого путь занимал бы меньше шести часов, и, хотя в Ошибку порой заглядывали звероловы и охотники, большинство из них благоразумно уходили до заката, и женщин среди них в любом случае было мало.

Поэтому основатели города, старейшины, придумали Охоту. Каждые семь лет все девушки старше шестнадцати отправлялись в Охотничьи угодья, земли за северной границей города. Там они прятались, а юноши их искали. Найденные невесты справляли свадьбу с женихами, все в один день. Затем молодожены поселялись в своем новом доме, и каждая пара проводила там всю зиму, только вдвоем, не показываясь до весны. Ожидалось, что к тому времени жены уже будут вынашивать детей – следующее поколение.

Разумеется, не всегда все проходило так гладко. Некоторые решали не прятаться, а бежать. Если девушка предпочитала рискнуть жизнью, лишь бы ее не выдали насильно замуж, она убегала в лес, как можно дальше от Ошибки. Тел не находили. Скорее всего, несчастные девушки становились добычей лесных зверей, чьи клыки и когти было сильнее одолевавшей девушек жажды свободы.

Их не оплакивали, но и не радовались их смерти. О пропавших вовсе не упоминали, пока не наступала новая Охота – тогда их имена шептали сомневающимся невестам, пугая тем, что может с ними произойти, если и они решат бежать.

Грир не боялась брака. И не сомневалась в своем выборе. Еще в двадцать она обошла все Охотничьи угодья, ища идеальное укрытие, в котором будет поджидать Эллиса. Но всего за несколько дней до Охоты скончалась ее мать. Эйли умерла неожиданно. Хессель Маккензи зашел на собрание женского кружка по шитью, чтобы сообщить дочери печальную новость. Грир заметила, что в отличие от глаз руки у отца красные. Он объяснил, что на лесопилке произошел несчастный случай. Настолько страшный, что Эйли положили в сосновый гроб и прибили крышку гвоздями прежде, чем дочь успела с ней попрощаться.

Последующие дни Грир вспоминала смутно, горе будто размыло их. Время бежало то медленно, то быстро, и Грир осознала, что пропустила Охоту, лишь несколько месяцев спустя. Хессель и другие старейшины отнеслись с пониманием к ее потере и позволили ей остаться дома оплакивать мать.

Эллис решил не участвовать и семь лет терпеливо ждал ее. Было нелегко, но теперь ждать осталось немного. Скоро Грир пойдет в Охотничьи угодья и выйдет оттуда уже невестой Эллиса. Как бы ее отец ни возражал, он не мог этому помешать.

Хессель потыкал вилкой оставшуюся на тарелке начинку пирога, не спеша ее доедать. Стул под ним скрипнул, и он прокашлялся.

– Знаю, вы с этим мальчишкой… близки, – начал он. Его голос звучал необычно. Казался более мягким, выражал готовность отца поговорить.

Грир кивнула, не догадываясь, что Хессель задумал на этот раз.

– Очень близки, – добавил он. – И мне известно, что из всех девушек в городе ты его первый – и единственный – выбор.

– Да.

Хессель вздохнул:

– Я всего лишь хочу напомнить тебе, что это союз на всю жизнь. Он определит твое будущее. И я вовсе не хочу, чтобы ты связала судьбу с этим мальчишкой.

– Он уже не мальчишка, – возразила Грир.

– Он тебя не достоин! – рявкнул Хессель, ударив кулаком по столу. Его слова прозвучали угрожающе, как рычание дикого зверя из пещеры, в которой непременно встретишь свою смерть. – Ты заслуживаешь большего. Он и весь его род – грязное пятно в истории нашего города, и оно расползается, отравляя все вокруг. Я не позволю, чтобы Бофорты заполучили и мою лесопилку, и мою дочь, и все мое состояние! Ты не выйдешь за него, Грир Маккензи. Я об этом позабочусь!

Грир стиснула кулаки, и ногти впились ей в кожу. От возмущения ее пробрала дрожь. Она больше не собиралась осторожничать, боясь вспышки Хесселя.

– Ты меня не остановишь. И его тоже. В свое время ты участвовал в Охоте, сделал выбор. Теперь наша очередь. Решение за нами.

Хессель помрачнел. Он занес руку, и Грир понимала, что сейчас произойдет. Он ударит ее, быстро и резко, по щеке. По усыпанной, как у Эйли, веснушками щеке. Она вздрогнула и отодвинулась от стола, едва не опрокинув стул. Раньше Хессель не смел ударить ее. Это было что-то новое, непривычное.

Он застыл, увидев, как она отшатнулась. Опустил руку и виновато посмотрел на дочь. В доме наступила полная тишина. Даже Марта не рисковала вмешиваться.

– Мне пора собираться на вечер в сарае, – твердо произнесла Грир.

Хессель закусил щеку.

– Грир, я…

Она не желала слышать ни объяснений, ни извинений.

– Могу я уйти?

Взгляд Хесселя задержался на ней, а затем с его губ слетел тяжелый вздох.

– Как пожелаешь.

1740

Игра началась с произнесенной шепотом лжи, унесенной сильным ветром.

Жили однажды мальчик и девочка, близкие по возрасту, еще более близкие душой. Их отцы вместе владели лесопилкой, разделяя работу между собой так же аккуратно, как линия, проведенная по середине, разделяет карту. Маккензи отвечал за переработку древесины. Распил, формирование досок, покрытие. Макинтайр искал деревья, уходя далеко за границы города, срубал их и перевозил на лесопилку.

Мальчик и девочка выросли вместе. Играли, учились в одной школе. Они стали верными друзьями, все время проводили вдвоем. С годами мальчику стало казаться, что он влюблен в свою подругу. К тому времени как им исполнилось восемнадцать и наступил год Охоты, он был в этом более чем уверен. В отличие от девочки. Она считала его лучшим другом, но видела в нем скорее брата, чем возлюбленного. Ей, так уж вышло, приглянулся другой. Сын кузнеца, выходец самой ненавистной семьи в городе, Джон Бофорт захватил ее мысли в плен, как ловушка захватывает зайца.

Бофорты стали изгоями после смерти Резолюшена, пронзенного тем же древом, которое он желал срубить. Его потомки жили на востоке бухты, так далеко от города, как только позволяли Камни-обереги.

Та девушка встретила долговязого парня в кузнице, и ее охватил сладкий ужас, когда тот нахально подмигнул в ответ на ее любопытный взгляд.

Несколько недель спустя они случайно встретились на пустой дороге. Она шла на лесопилку, он возвращался домой. Бофорт был весь черный и потный после работы в кузне, и от него пахло горячим металлом. Он улыбнулся и учтиво приподнял шляпу. Девушка широко улыбнулась в ответ, и щеки ее порозовели.

На следующий день они снова встретились на дороге. И на следующий. И на следующий, и на следующий, пока кто-то из них не набрался храбрости предложить другое место для встреч.