Читать книгу УСПЕХ В КОНЦЕ ПУТИ (Константин (Конан) Чернышов) онлайн бесплатно на Bookz (4-ая страница книги)
УСПЕХ В КОНЦЕ ПУТИ
УСПЕХ В КОНЦЕ ПУТИ
Оценить:

5

Полная версия:

УСПЕХ В КОНЦЕ ПУТИ

А всего в двух метрах от этого ночного радиоспектакля, мирно свернувшись калачиком под одеялом, посапывала другая женщина — пусть не столь утонченная, лишенная заснеженных горных вершин, отраженных в ее уже не очень радужных формах, но в данную конкретную минуту вполне земная, теплая и родная. В душе мгновенно поднялся девятый вал: старые чувства, многомесячная тоска и проснувшееся вожделение рвались наружу, грозя с корнем снести всю с таким трудом выстроенную тихую гавань и устроить в квартире коммунальный переполох без выходного пособия для актеров неутешительных обстоятельств. Внутри горел огонь гнева, который так тяжело было потушить, как пожар в лесу.

Однако титаническим волевым усилием удалось удержать штурвал в слегка дрожащих руках, проявить суровую мужскую твердость и с глухим стуком опустить трубку на рычаг, обрубив этот опасный зазеркальный кабель. Любые бурные эмоции в такой момент сработали бы как открытая форточка зимой — неорганические лазутчики тут же выстудили бы душу и высосали последние капли свободной энергии.

Сегодня, оглядываясь назад сквозь призму прожитых лет, немного грустно вспоминать проявленную тогда нелепость, хотя трезвый разум прекрасно понимает: ничего хорошего, кроме новой порции боли, душевного похмелья и тотального разгрома, ее ночной набег не принес бы. Впрочем, построить нормальный, прочный человеческий быт с другими женщинами на земном плане так и не вышло — судьба с упорством строгого контролера в трамвае браковала все попытки остепениться.

Лиля просто никогда не собиралась жить со мной на этой скучной, бесцветной земле. Настоящее, острое, звенящее счастье выпадало исключительно там, в прошлом — редких, контролируемых сновидениях, при вечном сожалении об их обидной, стремительной краткости. Плотная реальность всегда сопротивлялась высшей магии духа, но без ночных побегов в бесконечность жизнь уже окончательно потеряла почти всякий вкус.


ГЛАВА ДЕВЯТАЯ


Особо запоминающимся событием стало одно из последующих сновидений в то время, когда еще меня не испугал мой батяня, и где довелось снова оказаться в родном дворе, и переступить порог родительской квартиры. Сюжет ночного приключения развернулся в уже знакомой средней проходной комнате, однако теперь вместо спящих младенцев перед взором предстали самые близкие люди — тогда еще живой отец и ныне покойная мама.

Происходящее отличалось настолько пугающей, осязаемой реалистичностью — вплоть до мельчайших трещинок на старых крашеных половицах, — что рассудок на секунду впал в ступор. Увидев маму, сознание напрочь забыло, что находится по ту сторону зеркала, и едва не купилось на эту безупречную иллюзию яви.

Растерявшись и смутившись от столь пронзительной зазеркальной встречи, пришлось опустить голову и невольно глянуть на собственные ладони. С виду руки выглядели вполне прилично — ничем не отличались от привычного анатомического комплекта из физической реальности.

Но вдруг, прямо на глазах, началось невообразимое безобразие: указательный и средний пальцы на правой руке решили, что им тесно в рамках стандартных гостов, и стремительно пошли в рост. Буквально за долю секунды они вытянулись почти на полметра, превратив ладонь в какие-то садовые вилы. Этот фантастический перекос картинки сработал лучше любого будильника — контролирующее сознание мгновенно включилось с ослепительной ясностью.

В уме яркой вспышкой зажглось базовое правило практики воина: чтобы не унесло в мутный бред и чтобы удерживать фиксацию внимания, необходимо смотреть на ладони. Попеременно косясь то на родителей, то на собственную руку, удалось жестко зафиксировать взор на пальцах — и вымахавшие фаланги так же послушно, словно телескопическая удочка, втянулись обратно до исчезновения.

Однако в подобные непривычные, пограничные моменты жесткий контроль над ситуацией еще здорово хромал, что и привело к комичному сбою на стыке секунд. Под влиянием внезапного ментального короткого замыкания, совершенно неожиданно для себя, довелось выдавить из себя абсолютно дикий, достойный палаты номер шесть вопрос к маме:

— А почему у меня нет пальцев, и когда я их себе отрезал?

Сам этот абсурдный выпад нисколько не смутил сновиденное «Я» — в зазеркальном пространстве вообще быстро привыкаешь к любым метаморфозам, словно Алиса, которая уже полчаса пьет чай с Безумным Шляпником и ничему не удивляется. Зато пальцы отреагировали мгновенно: услышав подобную ересь, они тут же обиделись и снова вытянулись на полметра вперед, наглядно показав, как чутко иллюзорный мир наказывает за малейшую потерю трезвости.

Пришлось повторно включать командирский голос Намерения и наводить резкость на деформированную ладонь. Пальцы нехотя вернулись к нормальному анатомическому размеру, и надобность выяснения отпала сама собой. Втроем мы встали посреди комнаты и завели неспешную беседу.

Суть того разговора полностью выветрилась из памяти после выхода из сновиденья, но отлично помнится, как дисциплинированно и испуганно приходилось каждые пять секунд косить глазом на ладони — словно ученик, который боится потерять шпаргалку на экзамене. Страх, что накопленная энергия вот-вот кончится и сознание вышвырнет из сновидения раньше времени, держал в тонусе почище сержанта в учебке.

Из всей беседы всплывает лишь один примечательный обрывок, когда довелось напрямую спросить родителей:

— Почему бы вам обоим не пойти в церковь?

Ответа не последовало — в комнате повисла густая тишина, а внутри зашевелилась глубокая, отрешенная мысль, что суровый и беспощадный путь толтекских воинов им попросту не по плечу: эта суровая школа сломала бы их, как сухие веточки.

Даже сейчас, спустя годы, упрямый рассудок не может до конца объяснить, почему в ту минуту не проснулось простое человеческое любопытство и не удалось расспросить маму по душам — как она очутилась здесь, в этом промежуточном пространстве, и где обитает ее душа теперь, когда физического тела больше нет среди живых?

Возможно, причина крылась в том, что в подсознании намертво прописалось кастанедовское предупреждение об эгоистичных хищниках сновидения. Неорганические сущности и легионы иных миров обожают примерять маскарадные костюмы покойных родственников. Незримые обитатели бездны устраивают эти трогательные спектакли с холодным расчетом: усыпить бдительность воина, подсунуть ему уютную иллюзию семейного чаепития, а самим в это время тихо присосаться к батарейке и откачивать нашу драгоценную энергию, перетекая из сна в сон.

Получается этакий зазеркальный бартер, густо замешанный на космическом сарказме: им — калорийное ментальное топливо, нам — сладкие миражи ушедшего прошлого. Рассудок воина обязан держать ухо востро, чтобы не превратиться в бесплатную столовую для чуждого сознания.

Затем сюжет сновидения плавно потянул за собой на выход. Недолго думая, чтобы не возиться с дверными замками, пришлось шагнуть на улицу прямо через распахнутое окно большой комнаты родительской квартиры. Пройдя напрямик через газон и тенистую аллею, ноги сами остановились посреди пустой проезжей части. Оглянувшись назад, удалось увидеть потрясающую картину: родители стояли у окна, светло улыбались и прощально махали руками. Такой чистой, безмятежной идиллии и душевной гармонии между ними не доводилось наблюдать ни разу в реальной земной жизни, и этот теплый миг прощания отозвался в груди тихой радостью.

Но ровно через секунду лица близких исказились от неподдельного ужаса. Они принялись отчаянно кричать, бурно размахивать руками и тыкать пальцами мне за спину, сигнализируя о смертельной угрозе.

Обернувшись, удалось увидеть картину маслом: прямо в лоб на бешеной скорости несся колоссальный карьерный грузовик — чудовищный советский Белаз, чьи колеса были размером с добротный одноэтажный дом. Непонятно, каким ветром этого гиганта занесло из горного карьера на тихую фрунзенскую улочку, но смерть катилась в упор. Однако, к собственному удивлению, внутри не шевельнулось ни грамма животного страха — пульс оставался ровным, как у удава после обеда.

Спокойно и выверенно оттолкнувшись от асфальта перед самым бампером ревущей махины, тело вертикально взмыло в небо, зависнув в воздухе высоко над дорогой. Глянув вниз, можно было заметить родителей: их паника мгновенно сменилась бурным восторгом, и они снова прощально покачивали руками, полностью удовлетворенные столь эффектным каскадерским трюком.

В плавном полете курс сам собой лег в сторону просторного магазина, которого в реальной топографии родного района никогда не существовало. Едва мягко приземлившись у входа, удалось шагнуть внутрь и застыть от восхищения.

Торговый зал оказался огромным, залитым изумительным, переливающимся светом. На бесконечных полках громоздились диковинные, невероятно красивые детские игрушки, от которых разбегались глаза. При виде этого сказочного изобилия сердце тут же пронзило воспоминание о дочерях, которые к тому времени уже улетели с матерью на постоянное место жительства в Германию.

Внутри поднялась мощная, разрывающая душу волна отцовской тоски. Так неистово, до боли захотелось обнять детей, что мгновенно созрел дерзкий план: лететь к ним прямо сейчас, немедленно! Ведь безграничные возможности энергетического тела в контролируемом сновидении позволяли легко перемахнуть через моря и границы или вовсе рвануть на соседнюю планету — виза для таких перелетов не требовалась.

Но в самый ответственный момент жесткая дисциплина по выслеживанию восприятия дала обидную осечку — разум напрочь выкинул из головы золотое правило про ладони. Поддавшись хаотичному порыву земных чувств, тело непонятно зачем крутанулось на месте вокруг своей оси несколько раз подряд, как заводной волчок.

И вся декорация вокруг мгновенно пошла трещинами. Просторный зал магазина на глазах начал сжиматься, превращаясь в гигантский стеклянный купол. С его прозрачных стен бурными потоками хлынула вниз разноцветная краска — словно ее безжалостно смывали невидимые автомобильные дворники. Купол становился то ослепительно белым, то пугающе прозрачным.

Вслед за крушением декораций накатило до боли знакомое физическое ощущение: будто чья-то могучая, безликая рука бесцеремонно ухватила за шкирку и вышвырнула из пространства сновидения, словно нашкодившую кошку на холодный балкон.

Глаза распахнулись сами собой. Тело лежало на диване — абсолютно бодрое, свеженькое, без малейших следов привычной утренней лени, когда веки приходится буквально отдирать друг от друга с помощью подъемного крана. Это странное, принудительное размыкание ресниц, будто их поднимает кто-то невидимый, каждый раз производило колоссальное впечатление, заставляя всерьез задумываться о скрытых механизмах незримого мира, который упорно держит человека на связи.

Возбуждение звенело в каждой клетке, заново прокручивая в памяти и полет сквозь потолок, и толчок перед Белазом. В те минуты казалось, что Кастанеда прав на все сто процентов и путь запредельного — единственная подлинная реальность.

Конечно, несложно представить, повторюсь, как какой-нибудь зашоренный, упрямый критик — скорее всего, закоренелый материалист со справкой от здравого смысла, — прочитав эти строки, снисходительно ухмыльнется и выпишет автору направление в профильное медицинское учреждение. Понять ограниченность обывательского рассудка легко, а вот разгадать с его помощью великую тайну бытия — задача явно не по его окладу.


ГЛАВА ДЕСЯТАЯ


Холодно дома. За окном тоже далеко не курорт, и промозглая сырость упрямо просачивается сквозь стены, навевая тихое уныние. Если бывалая среднеазиатская зима во Фрунзе никогда не отличалась особыми лютыми морозами, то здесь, в Светлогорске, климатическая реальность заявляет о себе с порога и без лишних церемоний.

Просторное балтийское побережье мастерски подчеркивает зимнюю стужу леденящим, пронизывающим ветром, который при тех же самых градусах на термометре выдувает остатки душевного тепла быстрее, чем сквозняк — горячий чай. Главный же бытовой анекдот плотного плана заключается в том, что в нынешнем жилище напрочь отсутствует центральное отопление, и согреваться приходится исключительно с помощью электричества, с трепетом поглядывая на счетчик, который крутится быстрее пропеллера.

Но пора отбросить в сторону набежавшую тоску, укротить уныние, отвлечься от этой полярной экзотики и снова взяться за перо, фиксируя хронику запредельного.

В прежние годы, на самом пике яростной физической закалки, практиковался регулярный бег босиком по глубокому снегу, и сейчас в глубине души зреет робкая мысль: надо бы повторить суровый фокус и встряхнуть замерзшую плоть. Те ледяные пробежки действительно приносили колоссальное, почти магическое облегчение биологической оболочке, наглухо отпугивая проклятый грипп, умудрявшийся ранее валить с ног по шесть раз за год.

Однако нынче навалилась вязкая бытовая лень, а главное — куда-то запропастился внутренний моторчик для мобилизации воли. В абсолютном, звенящем одиночестве земное существование порой кажется пресным, как вчерашняя овсянка без соли. Хорошо еще, что спасает рукопись, дарующая сладостную иллюзию великой миссии и удерживающая сознание на плаву. Правда, если судить непредвзято, даже творчество сейчас буксует, хотя по всем канонам выслеживания восприятия именно книга должна служить главным маяком для сбора энергии — но душная обыденность упорно пытается перетянуть одеяло на себя.

Всю былую систему закалки в свое время напрочь сбило тяжелое обострение давней болезни почек и выделительной системы, которую по собственной юношеской глупости удалось заработать во время многочасовых бдений в ледяной воде на рыбалках. Давно хотелось распрощаться с гнетущим недугом, но лечение постоянно буксовало — мешала хроническая нехватка финансов в условиях постсоветского Бишкека (Фрунзе).

Навалились мрачные мысли, а зеркало без всякого сочувствия фиксировало приметы увядания скафандра: шевелюра стремительно седела, у крыльев носа залегли глубокие складки, кожа потеряла былую упругость. Проблемы, в общем-то, самые заурядные, как и у большинства сверстников, но от осознания всеобщей помятости бытия легче не становилось.

Впрочем, хватит разводить сырость и копаться в жалости к себе, иначе подобные излияния на бумаге сделают автора похожим на брошенную, несчастную барышню, которой некому подать носовой платок.

Кстати, о прекрасной половине человечества: провидение обладает феноменальным чувством юмора, подсовывая искателям таких персонажей, которые сперва искусно прикидываются крылатыми ангелами, а при ближайшем рассмотрении оказываются настоящими бесами в юбке. Речь пойдет о реальной героине той непростой поры — об особе, прибившейся ко мне аккурат в пограничный период, между потерей несравненной Лили и сожительством с ее скромной, не слишком удачной копией.

Гражданка умудрилась отыскать меня на самом пике увлеченности кастанедовским движением и даосским совершенствованием сексуальной энергии. Она внезапно позвонила по телефону, раскопав где-то в архивных подшивках старое газетное объявление о поиске спутницы для совместных эзотерических практик.

Сама дама тоже регулярно публиковала брачные воззвания в местной прессе, но на личном фронте у нее хронически не клеилось. Видимо, кавалеры интуитивно чуяли засаду: уж больно мастерски она выдавала себя совсем не за ту, кем являлась на самом деле, а после искренне негодовала на беглецов, которые не выдерживали ее выкрутасов и с облегчением уносили ноги. Назовем эту удивительную женщину по ее главной духовной специализации — Верой.

Снова примечательный штрих к портрету: в ту пору она яростно позиционировала себя как образцовую православную христианку, а спустя несколько лет после нашего бурного разрыва благополучно перекочевала в ряды какой-то суровой секты. Как метко выразилась ее соседка, работавшая в храме и регулярно вступавшая с Верой в словесные баталии, гражданка просто слегка не в себе и имеет явные прорехи в чердаке. Но, изучив ее характер изнутри, можно с уверенностью сказать: соседка из чистого христианского милосердия сильно по-скромничала — там цвел пышным цветом целый ботанический сад причуд.

В самом первом телефонном разговоре, вместо привычного женского «алло», Вера с места в карьер принялась взволнованно тараторить о грозящей мне смертельной опасности. Она на полном серьезе объявила, что меня заманили в лапы дьявольского учения Кастанеды, и в ультимативной форме потребовала немедленно бросить эти опасные игры.

Столь пламенный миссионерский напор здорово развеселил рассудок воина, и исследовательское любопытство перевесило осторожность, заставив согласиться на личное рандеву. По телефону Вера кокетливо божилась, что ей всего тридцать пять, однако при очной ставке на пороге материализовалась сорокатрехлетняя увядающая дама, чей благочестивый ореол начал таять быстрее весеннего снега.

Приспосабливаться к обстоятельствам и безбожно приукрашивать действительность Вера умела виртуозно, зато на словах всегда оставалась святой праведницей без единого пятнышка. Конечно, соглашаться на встречу было чистым легкомыслием, но азарт естествоиспытателя требовал продолжения банкета. Оказывается, эта добрая душа меня просто пожалела, решив вытащить за уши с кривой дорожки — при том что до звонка знать не знала ни о моем существовании, ни о моей въедливой природе. Потрясающая, кристально чистая логика! Если следовать ее методу спасения человечества, ей полагалось скупить весь телефонный справочник Фрунзе, обзванивать мужчин по алфавиту и немедленно тащить их под венец ради спасения их заблудших душ.

Комедия набирала обороты: в рекордно короткие сроки Вера принялась настойчиво выжимать из меня обещание скорой свадьбы с обязательным венчанием в храме. В самом браке и венчании нет ничего плохого, когда между людьми горит настоящая любовь, но от новой знакомой веяло какой-то тяжелой, липкой неорганической духотой.

Однако любопытство снова победило здравый смысл, и игра с огнем продолжилась. Поначалу сценарий выглядел даже трогательно: Вера торжественно усаживалась на диван и начинала вслух читать жития святых, умудряясь одновременно заливисто хохотать и горько рыдать. Эти слезы умиления, катившиеся по щекам вперемешку с неудержимым смехом, выглядели до того экзотично и невпопад, что приходилось отпускать осторожные шутки насчет ее душевного равновесия. Вера намеки пропускала мимо ушей, так что от свадебного ультиматума приходилось отбиваться дипломатично: «Поживем — увидим; если притремся друг к другу и ты меня окончательно спасешь — тогда и обвенчаемся».

Дальнейшее общение показало, что внутренний мир спутницы трещит по всем швам, но поначалу маски еще держались. Впрочем, слетели они с треском и очень скоро.

Свою суровую праведность Вера спустила на тормозах в одно мгновение, когда без малейшего сопротивления и предварительного благословения оказалась в постели, лицемерно оправдывая этот греховный маневр тем, что весной все равно пойдет венчаться. Знакомство с даосскими сексуальными техниками привело ее в такой неописуемый восторг, что она ничтоже сумняшеся окрестила происходящее «великим даром Божьим».

Логика работала безотказно: раз эта акробатика доставляет такое головокружительное блаженство — значит, от лукавого она исходить никак не может, хотя официальные богословы явно поперхнулись бы от подобной трактовки. На пике многочасовых постельных марафонов эта тихая праведница проявляла чудеса физической ненасытности: она буквально вцеплялась мертвой хваткой, силой сдерживая мои порывы к финалу и требуя бесконечного продолжения банкета.

Ей безумно полюбился этот затяжной интим безо всякого штампа в паспорте, особенно одна хитрая позиция, после которой у нее получалось ловить волны экстаза уже в автономном режиме, просто лежа на спине в одиночестве — что искренне поражало мое воображение. Если первая партнерша, с которой тренировки длились по четыре часа, улетала в долинный экстаз от одного лишь легкого прикосновения к пальцам ног, то у Веры после часовых активных маневров начиналось какое-то автономное чудо техники.

Жили то у меня, то в ее выстуженной квартире на окраине города, где быт окончательно превратился в театр абсурда. Местная котельная безбожно экономила мазут, грея руки на замерзающих гражданах, и в комнатах стоял такой дубак, что изо рта шел пар.

Но главный цирк начинался перед сном: после вечернего душа мне вменялось в строгую обязанность возвращаться в спальню, открывая и закрывая все межкомнатные двери исключительно мизинцем правой руки — дабы, упаси небо, не испачкаться о «грязные ручки». Приходилось шествовать по ледяному коридору в позе балерины с оттопыренным мизинцем, стараясь не задеть косяк. За этой манией стерильности дверных рукояток прятался серьезный перекос ее внутреннего кокона. Внутри все закипало, и до зуда в зубах хотелось гаркнуть на всю квартиру: «Да не проще ли тебе один раз взять тряпку и по-человечески отмыть эти злосчастные двери?!» Но приходилось прикусывать язык — бытовой дурдом все еще воспринимался как увлекательный полевой эксперимент.

Чуть позже Вера, припугнув меня страшными карами небесными, все-таки насильно вручила мне Библию. Рассудив, что прочесть Книгу книг для расширения кругозора и понимания скрытых пружин этого мира вполне полезно, удалось удобно устроиться за чтением.

Однако, добравшись в Ветхом Завете до исхода евреев из Египта, рассудок пережил настоящий шок. Черным по белому там описывалось, как Бог приказал избранному народу под корень вырезать коренное население обетованных земель — тех самых, где обещались молочные реки и кисельные берега.

Лютой смерти подлежали абсолютно все без разбора: младенцы, дети, старики, женщины и даже ни в чем не повинная домашняя скотина. Допустим, местные жители погрязли в разврате, превратившись в единое сборище насильников и жертв. Уничтожение насильников суровый ум воина еще мог понять, но беззащитных младенцев-то за что?!

Обостренное чувство справедливости и органическое неприятие жестокости взорвались изнутри, ярость перехватила горло, а на глазах выступили слезы от жалости к несчастным малюткам, которых рубили на куски, пока ушлые военачальники оставляли красивых девиц себе в качестве трофеев.

В порыве дикого, праведного гнева книга со всей силы полетела бы на пол — так и подмывало растоптать ее ногами! Ярость вырывалась наружу горькими упреками в адрес Саваофа — такого грозного верховного начальника, который только и умеет метать молнии с облаков да чужими руками зачищать то, что сам недоглядел при проектировании мира. Сдержаться удалось чудом: бумага и переплет ни в чем не виноваты, виноват кто-то другой, чью природу пришлось постигать своим умом, а не по удобным шпаргалкам хитрых толкователей. Вера тут же грудью бросилась на защиту древних расправ.

Улегшись в постель после этой ситуации, я попытался расслабиться и уйти в медитацию, так как все равно перекроить устройство мироздания в одиночку не выйдет. И едва начал расслабляться, как сознание с колоссальным, чудовищным ускорением провалилось куда-то вниз, как редко бывает при засыпании у меня.

Обычно подобное ощущение падения с резким вздрагиванием случается после тяжелого трудового дня, но в этот раз провал оказался бесконечным, и никакое вздрагивание не срабатывало, как это обычно проиходило. Сознание уносило вниз со скоростью падающего лифта, словно выдирая душу из биологического скафандра. Возникло четкое, физическое ощущение, что две могучие невидимые фигуры крепко подхватили меня под мышки и деловито тащат на самое дно преисподней.

В ту пору знаменитый фильм «Привидение», где темные тени утаскивают грешников в ад, еще не вышел на экраны, так что сравнить этот кошмар было не с чем. Попытки разлепить веки или пошевелить хотя бы пальцем провалились с треском — тело сковал тотальный паралич. Праведный гнев в голове сцепился с любопытством, полет с перегрузками напоминал взлет сверхзвукового истребителя, но вскоре в черепной коробке невозмутимым, ледяным баритоном прозвучал жуткий вердикт: «Послушай, парень, а ведь ты умер!».

Животный ужас мгновенно пробил потолок, перерастая в чистую панику. В этой ледяной пустоте старые волевые приемы возврата не работали вообще, а неумолимое зазеркальное время уносило сознание все глубже в тупик.

Когда паника окончательно затопила остатки любопытства, память в отчаянии выбросила спасательный круг из Калининграда 1995 года. Тогда предстоял обратный перелет во Фрунзе к отцу, ушедшему в глубокий запой после семейного переезда. На прощание сестра научила простой защитной молитве: «Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа, аминь». В кармане тогда лежала честно заработанная тысяча долларов, из-за которой в лихие девяностые чуть не лишился пальца, и заветные слова приходилось твердить всю дорогу ради сохранности жизни и капитала.

bannerbanner