
Полная версия:
УСПЕХ В КОНЦЕ ПУТИ
И вот теперь, летя на всех парах в бездну, пришлось в жуткой спешке мысленно читать эту молитву, осеняя крестным знамением свое несуществующее в том пространстве тело.
Едва мысленный взор закончил крест на левом плече и прозвучало «аминь», глаза распахнулись сами собой — словно сработала катапульта! Накатила волна такого облегчения, будто только что вынырнул из ледяной проруби в теплую баню.
Разум горел любопытством, сколько же земных минут длилась эта командировка на тот свет, и пришлось во всех подробностях вывалить отчет о приключении Вере. Но боевая подруга, вместо сочувствия или анализа, принялась злорадно потирать руки и вещать тоном пророчицы: «Я же тебе говорила, говорила!»
Впрочем, сворачивать экспедицию в неизведанное было еще рановато — время для настоящих открытий только начиналось. Нам и всем неравнодушным искателям запредельного отпущен свой срок, чтобы докопаться до скрытых пружин бытия и не уйти с этой планеты с чувством, что самое интересное прошло мимо. Впереди ждало еще немало чудес, поверить в которые с первого раза непросто, но истина всегда открывается тому, кто упрямо стучится в закрытую дверь.
Добавлю лишь для техники безопасности: не стоит лезть в незримые сферы тем, кто мечтает приспособить тайные знания под личный кошелек и мелкую корысть. К счастью и свободе духа подобные коммерческие сделки с совестью точно не приведут — Зазеркалье не принимает взятки и сурово щелкает по носу за жадность, требуя от воина безупречности.
ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
В текущий период наступило временное затишье в череде невероятных чудес — если не считать одного любопытного полтергейстного казуса, повторившегося недавно здесь, на балтийском побережье. Точно такое же скрытое хулиганство когда-то будоражило будни в родном Фрунзе, о деталях которого поведаю чуть позже.
Однако полноценного диалога с незримой силой в Светлогорске не вышло. То ли местный залетный полтергейст попался слишком туповатый и неопытный, то ли неведомые кураторы нарочно путают следы, то ли включились хитрые зазеркальные глушилки, мешающие нормальному выслеживанию восприятия.
Целеустремленная, полная погруженность в книгу и практики напоминает чистое удовольствие — особенно на фоне унылой, высушивающей душу рутины, которой приходилось заниматься в прошлой семейной жизни. Воспоминания о бесцельном двенадцатилетнем браке без взаимных чувств до сих пор способны вогнать рассудок в тоску. Накатывает горькая жалость о потерянных годах ранней юности и безвозвратно ушедшей молодости, спущенных в трубу ради чужого эгоизма. Впрочем, довольно о грустном — лучше заглянуть в архив тех воспоминаний, которые с треском выламываются из серого плена обыденности. Память хранит одно контролируемое сновидение, поражающее своим парадоксальным размахом.
Сюжет развернулся ранним утром. Сознание привычно очнулось на диване в пустой квартире — к описываемому моменту в жизни установилось прочное, вынужденное одиночество. Едва разомкнув веки, строго по боевому распорядку дня пришлось упрямо твердить себе, пристально глядя на ладони, заветную мантру: «Нахожусь в сновидении, смотрю на руки». Эту нехитрую установку необходимо крутить внутри черепной коробки на протяжении всего бодрствования, если всерьез рассчитываешь раскусить иллюзорность ночного пространства.
Ранее уже упоминался базовый механизм контроля в сновидении. Весь фокус в том, что за счет многократного, доведенного до автоматизма повторения контрольной фразы в повседневной жизни привычка пялиться на собственные руки переезжает и в ночные миры. Когда навык окончательно вызревает, внутри сонного марева воля выдает знакомую команду — и в секунду сонастройки датчиков начинаются чудеса высшего пилотажа.
Лежа на подушке, отдаю четкий мысленный приказ: «Нахожусь в сновидении. Первым делом — полет. Взлетаю». С детства обожаю летать — но не в тесном салоне пассажирского лайнера под гул турбин, а совершенно налегке, свободно паря над землей, как случалось в далеком детстве, когда, по уверению стариков, ребенок растет во сне. Правда, всем законопослушным обитателям земли прекрасно известно: самовольные полеты на этом свете категорически запрещены уголовным кодексом физики. Одним гражданам для отрыва от асфальта требуется дорогой летательный аппарат, а другим — многолетний магический ритуал.
Однако чистое Намерение плюет на гравитацию: тело плавно отрывается от дивана и взмывает под потолок прямо вместе с тяжелым ватным одеялом. Картина, надо полагать, со стороны открывалась феерическая — этакий левитирующий сугроб с головой! Устроившись в воздухе в позе лотоса, начинаю плавно нарезать круги против часовой стрелки вдоль стен комнаты. Сделав почетный вираж, возвращаюсь на исходную позицию, мягко приземляюсь обратно на диван и застываю в полном обалдении. Точнее, трезвый рассудок наотрез отказывается верить собственным глазам и осязаемым ощущениям, глядя на проснувшееся сознание с крайним подозрением.
И правильно делает: прагматичный ум воина обязан соображать, что летать в позе лотоса по квартире в плотной реальности невозможно — стало быть, остается единственный вариант: контролируемое сновидение. Но верить в иллюзорность происходящего категорически не хотелось, уж больно убедительно выглядела декорация. Взору открылась ровно та же комната, что и накануне: проснулся, сладко потянулся, привычно протер кулаками глаза, размял затекшую спину, присел на край — и только потом выдал команду на вертикальный старт.
Чтобы окончательно добить сомнения и точно определить свои координаты, со всей дури ущипнул себя за руку. Боль полыхнула самая натуральная, хоть кричи, но из пространства сна сознание даже не подумало вылетать. Поразительно трудно сопоставлять жесткую явь со сновиденной средой — каждый раз диву даешься фокусам, которые не влезают ни в какие рамки привычного здравого смысла. Когда свято уверен, что находишься в физическом бодрствовании, подобные полеты под люстрой наглядно доказывают обратное.
В уме тут же рождается пара любопытных версий, зачем зазеркальному театру генерировать столь дотошную копию быта. Возможно, незримые силы целенаправленно приучали сознание воспринимать контролируемые сновидения как полноценную реальность. Либо Высшая Администрация загодя тренировала психику перед встречей с чудесами в грядущей действительности. Кто знает, по каким правилам Творец играет с нами в эти космические прятки…
Один из соратников по кастанедовскому движению рассказывал о похожей зазеркальной ловушке, подробности которой заслуживают отдельного протокола. Как-то раз товарищ проснулся утром, совершил привычный моцион в ванной, неспешно позавтракал, натянул уличную одежду и бодро зашагал на работу. Но, не доходя пары метров до проходной, искатель запредельного внезапно растворяется в воздухе и… снова открывает глаза дома в собственной постели!
Этот издевательский цикл прокрутился сорок раз подряд, превратив утро в точную копию фильма «День сурка», отчего бедолага всерьез заволновался за сохранность собственного чердака. На сороковой заход бедняге уже до судорог, до зубного скрежета захотелось вырваться в обычное бодрствование. Посудите сами: мало найдется мазохистов, готовых по сорок раз за утро чистить зубы, завязывать шнурки и уныло плестись на опостылевшую работу! Товарищ отлично понимал, что его точка сборки съехала с рельсов и никак не может защелкнуться в привычном положении. Сделать он ничего не мог, застряв в ментальной петле времени. По всей вероятности, когда избыточный запас накопленной энергии наконец выгорел, восприятие послушно вернулось на место. Впрочем, это лишь догадка: сам соратник так и не раскололся, какие именно волевые маневры предпринял ради спасения. Да и не преполпгалось в ту пору, что на склоне лет доведется взяться за книгу, а то бы непременно состоялся допрос с пристрастием.
После окончательного осознания своего зазеркального статуса, стремительно соскочив с дивана, бегом направляюсь к окну родительской квартиры. Одним резким движением отдергиваю плотную штору и всматриваюсь в ночную улицу. За стеклом тускло горит уличный фонарь, силясь пробить предрассветный сумрак. На часах раннее утро, чуть сереет небо, за ночь на асфальт лег свежий пушистый снег, и вокруг не видно ни одной живой души.
В памяти тут же всплывает конкретная боевая задача на это сновидение, тщательно отрепетированная еще в физической реальности. Цель состояла в том, чтобы осознанно пройти сквозь твердую стену и зафиксировать малейшие тактильные нюансы контакта. Решительно подойдя к межкомнатной перегородке, прикладываю ладонь: поверхность оказывается ледяной и абсолютно монолитной, как добрый советский кирпич.
Рассудок на миг царапает недоумение: с какой стати преграда остается железобетонной даже внутри сна, блокируя проход? Совершенно непонятно, как таранить кирпич-сырец и штукатурку лбом. Но, собрав Намерение в тугой кулак, с усилием надавливаю ладонью на плоскость — и вдруг твердая материя сдается, мгновенно теряя плотность! Кисть и предплечье медленно, словно погружаясь в густой холодный кисель, уходят внутрь стены почти по самый локоть.
Наблюдая эту метаморфозу воочию, от звенящего восторга перехватывает дыхание. Каждой клеточкой кожи ощущается потусторонний холод бетона, находящегося прямо внутри живой плоти — фантастическое, ни с чем не сравнимое слияние тканей тела и строительного материала. Ощущение невероятное, грандиозное, но совсем не похожее на знаменитую эстрадную миниатюру юмориста Петросяна про вешалку, забытую в пиджаке. Помните, как его герой вещал с трибуны пламенную речь, в ужасе косясь на собственное плечо: «Да что это у меня там такое?!»
Здесь шутки отходили на второй план: Сила демонстрировала чистую магию запредельного. Решившись на полноценный прорыв прямиком в смежную квартиру к соседям, делаю уверенный шаг вперед. Но в ту самую секунду, когда тело замерло ровно наполовину в чужой жилплощади, голову пронзает внезапная, отрезвляющая мысль воина: «Позвольте, если я торчу здесь и так осязаемо чувствую соседские обои, то кто же тогда остался лежать в пустой комнате на диване? Ведь это сновидение, а физический скафандр спит там. Надо срочно провести инвентаризацию!»
Сделав шаг назад сквозь послушную материю стены — в осознанных снах вообще быстро привыкаешь к фокусам уровня Дэвида Копперфильда — торопливо возвращаюсь к дивану. Взору открывается занятная картина: на постели действительно кто-то мирно дрыхнет, отвернувшись носом к обоям. Абсолютно забыв, что только что поднялся с дивана, следую сновиденному сценарию. В голове пульсирует шальная догадка: «Неужели это видение себя со стороны?» С замиранием сердца откидываю край одеяла, заглядываю в лицо спящему и… застываю в полном столбняке, узнавая двоюродного брата Володю! Братишка в ту пору был еще жив на земле, но безбожно закладывал за воротник где придется и что придется — лишь бы в жидкости присутствовал градус.
Обалдев от столь нелепой мизансцены, растерянно спрашиваю у спящего фантома, каким ветром его занесло в наглухо запертую квартиру. Совершенно неясно, зачем с языка сорвался этот дурацкий бытовой вопрос, но зазеркальный театр захватывает с потрохами, заставляя забыть о строгой дисциплине восприятия. А из пространства сна, как известно, безжалостно вышвыривает ровно в ту секунду, когда выгорает запас накопленной свободной энергии. Ответить Володя не успевает, потому что в комнату бесшумно входит старший брат, к описываемому моменту уже покойный.
Внимание мгновенно переключается на вошедшего мертвеца, стирая из головы предыдущие расспросы. Мы замираем друг напротив друга, сцепляясь тяжелыми, немигающими взглядами, и долгое время не произносим ни звука. По всем правилам выслеживания следовало бы давно выработать иммунитет к таким резким поворотам сюжета, но укротить бунтующий рассудок никак не удавалось. В эти леденящие секунды тело оказалось намертво сковано глухим оцепенением. По нормальной человеческой логике полагалось бы обрадоваться встрече с братом и броситься ему на шею, но его расширенные зрачки излучали зловещий, потусторонний холод и полное отчуждение.
Спустя минуту Сила бесцеремонно выдернула сознание обратно в сухую реальность плотного плана. Очутившись на диване, глаза распахнулись как обычно сами собой — тело было абсолютно бодрым и заряженным, словно после многочасовой прогулки.
Рассудок снова увяз в глубоких размышлениях о том, насколько близко контролируемое сновидение способно подобраться к яви, если даже опытное сознание не смогло отличить подделку от оригинала. Пережитый излом шокировал уже на земле, хотя внутри сна казался чем-то само собой разумеющимся. Поднявшись с дивана, подхожу к окну, точно так же отдергиваю штору и точно так же вглядываюсь в улицу.
Единственная колоссальная разница бросилась в глаза мгновенно: за стеклом не было ни единой снежинки, поскольку на дворе стояла бесснежная, унылая осень. Этот наглый климатический подлог сразу выдал ночную режиссуру, но в остальном совпадение деталей интерьера оставалось пугающим до дрожи. Поразившись ювелирной работе незримого мира, перевожу дух и… снова упрямо принимаюсь за упражнения.
Сейчас мелькнула четкая мысль: за фразу про самостоятельное размыкание век непременно ухватится какой-нибудь недоброжелательный критик — скорее всего, прожженный атеист и материалист до мозга костей. Скептик с радостью выставит автору разгромный диагноз, списав ночные полеты на галлюцинации, сквозняк или острый дефицит витаминов. Понять ограниченность обывательского ума, прикрывающегося фанерным щитом от бездны, вполне можно, а вот разгадать с его помощью великую тайну бытия — задача явно не по его окладу.
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Придется вновь вернуться к незаслуженно забытому образу православной подвижницы Веры. Судьба распорядилась так, что вместо долгожданной весенней свадьбы и торжественного венчания под сводами храма последовал окончательный, закономерный разрыв — дабы отпущенное провидением время не утекало в песок.
За период вынужденного общения всплыло слишком много мрачных тайн ее изломанной психики, официальной печатью на которых стало последующее известие о постановке гражданки на строгий учет в психоневрологическом диспансере. К списку заслуг добавился и живописный факт ее грехопадения с моим новым приятелем. Товарищ с энтузиазмом принял своеобразную эстафетную палочку вслед за первым любовником, к которому ранее благополучно упорхнула бывшая супруга. Известие о предательстве вызвало глухую, тошнотворную гадливость к обоим фигурантам — особенно когда из самого приятеля фонтаном хлынули пикантные подробности, с сутью которых читатель уже успел ознакомиться на страницах хроник.
Гораздо позже расставания, спустя добрых семь лет, аккурат перед своим эпическим физическим нападением на автора строк и еще одну юную героиню повести, Вера лично и с нескрываемым злорадством подтвердила факт той измены. На протяжении нескольих лет она с упорством дятла изводила телефонными звонками, изрыгая из трубки изощренные угрозы расправы.
Коварная дама годами вынашивала план вендетты, достойный графа Монте-Кристо, но Сила долго не подкидывала ей удобного случая для атаки — вплоть до рокового весеннего дня, который буквально пустил меня по миру. Долгожданный звездный час пробил для нее два с половиной года назад, обернувшись грандиозным крахом, когда над головой всерьез замаячила тюремная решетка.
Развязка настигла посреди ленивой прогулки по зеленым аллеям в компании молоденькой гражданской супруги — из-за связи с которой, к слову, существовал нешуточный риск загреметь за решётку гораздо раньше. Казенный дом словно объявил на меня персональную охоту, расставляя капканы на каждом жизненном перекрестке.
В те дни рассудок пребывал в глубочайшем разочаровании от земного бытия, балансируя на самой кромке отчаяния. На плечи свалился целый вагон тяжелых реальных проблем, порождая острое желание немедленно эвакуироваться из плотного плана куда-нибудь в пространства, наполненные чистым эфиром без подлости, лжи и мелочной грязи.
Картину усугублял и тот факт, что юная избранница находилась на девятом месяце беременности, но вопрос отцовства оставался покрыт густым туманом, и точный ответ, чей именно наследник томится в утробе, в природе отсутствовал. Мрачное уныние выедало остатки свободной энергии. Любимая весна больше не радовала, а недавнее сорокапятилетие лишь подчеркивало унылое прозябание на киргизской земле. Глухая тоска наглухо перекрывала былые восторги от мира толтекских видящих, а духовное утешение казалось недосягаемым: заунывные будни тянулись словно вечность, тогда как счастливые контролируемые сновидения пролетали за одно мгновение.
Мысли пестрели хаотичными красками под стать расцветающему весеннему бульвару, как вдруг навстречу, словно из-под земли, вынырнула сама виновница грядущего кошмара — настоящая духовная кикимора, от одного вида которой захотелось немедленно испариться. Вера прошествовала мимо с каменным лицом шпиона под прикрытием, искусно сделав вид, будто в упор не узнает старого знакомого.
Рассудок совершил непростительную для воина оплошность: боевая бдительность мгновенно улетучилась, уступив место облегченному вздоху. Зная ее взрывной темперамент, буйный нрав и редкостную стервозность, полагалось бы немедленно совершить тактическое отступление в ближайшие кусты, но шаг лишь слегка замедлился. Наивно думалось, будто вид глубоко беременной спутницы остудит пыл фанатички. К тому же особа больше года не подавала признаков жизни, поскольку ранее удалось чужими руками пустить слух о моем переезде в другой город — но случайная встреча на аллее пустила под откос всю конспирацию.
Продолжая неспешный променад, удалось проводить взглядом удаляющуюся фигуру Веры на безопасное расстояние, в сторону автобусной остановки по направлению к ее дому. Окончательно выдохнув, предложил присесть на деревянную скамейку своей перманентной головной боли — гражданской жене Марусе.
Избранница представляла собой создание некрасивое, эгоистичное (впрочем, вполне под стать автору), происходила из глубоко неблагополучной среды, имела за плечами пугающий послужной список и отличалась такой феноменальной ленью, перед которой меркли все остальные пороки. Перечень ее недостатков казался бесконечным, лишний раз подтверждая народную мудрость о том, что любовь зла.
Однако имелись у Маруси и весомые козыри: цветущая юность — ей едва исполнилось пол года назад семнадцать против моих сорока пяти — и абсолютная, раскрепощенная до безобразия свобода в постели, приводившая в полный восторг во время уединения. Раздражало лишь ее легкомысленное порхание вокруг посторонних мужчин. Горько сознавать, что к подобной модели поведения девочку с раннего детства приучили собственный отчим и умственно отсталый родной брат, о чудовищных преступлениях которых довелось узнать слишком поздно. Первый изверг принудил ребенка к сожительству еще в одиннадцать лет. Дико и страшно об этом думать, но со временем у надломленной психики сработал защитный сдвиг, и Марусе даже начал нравиться процесс с этим физическим и моральным уродом, годившимся ей в праотцы.
Трагическая повесть ее сломанного детства тянет на отдельный тяжелый роман или сценарий психологической драмы, но в ту минуту мы просто мирно сидели на скамейке бульвара, любуясь молодой листвой. И вдруг весенняя идиллия взорвалась: боковое зрение зафиксировало стремительное возвращение Веры, шагавшей обратно с видом крейсера, вышедшего на боевой курс для потопления заклятого врага.
Разъяренная фурия, высматривая цель, замешкалась на долю секунды, а затем хитрыми противолодочными зигзагами пошла на таран. Пока она петляющей траекторией приближалась к скамье, сердце воина без всякого пафоса ухнуло куда-то в район пяток, безошибочно чуя приближение стихийного бедствия. Предчувствие не обмануло. Не успел рассудок мобилизовать Намерение, как Вера с душераздирающим боевым кличем: «Ты что мне звонишь?!» — со всей молодецкой дури обрушила на мою голову увесистую дорожную сумку.
В момент прилета снаряда в голове мелькнула спасительная гипотеза: быть может, у дамы окончательно сбился прицел, и она просто перепутала меня с кем-то из своих свежих воздыхателей, безуспешно пытающихся утолить ее неуемный темперамент? Поскольку звонки в ее адрес прекратились много лет назад, в душе теплилась слабая надежда на банальную ошибку адресата.
В первые месяцы после расставания Вера буквально за терроризировала телефонными атаками, достав даже мою квартирантку-мусульманку Дулю и пообещав расправиться и с ней. И вот долгожданное возмездие рухнуло сверху. Праведный гнев нападающей подкреплялся столь сногсшибательным, абсурдным обвинением, что едва не треснула черепная коробка. Спасла старая боксерская школа юности: рука на рефлексе взлетела вверх, приняв сокрушительный удар баула на предплечье. Конечность уцелела, защищенная плотной курткой. Как выяснилось позднее, внутри боевой сумки покоилась бутылка в мягкой пластиковой таре — стеклянную Вера пускать в дело пожалела, рассудив по-хозяйски, что бить дорогую емкость о чужую голову расточительно при ее вечном безденежье.
Увы, в критическую секунду человеческая глупость на лихом коне затоптала трезвый ум воина, заставив ввязаться в бессмысленную словесную перепалку. Вместо изящного сталкинского уклонения из горла вырвались жалкие, примитивные оправдания:
— Да не звонил я тебе, сто лет как забыл про твое существование, отстань от меня!
Дипломатическая речь сработала как канистра бензина, плеснутая в костер: дорожная сумка немедленно пошла на второй заход в район макушки. Пришлось подскочить со скамьи и применить грубую физическую силу, резко отталкивая разбушевавшуюся амазонку подальше от себя и Маруси Гражданская жена перепугалась до полусмерти и замерла тихой мышкой, уставившись на фурию глазами испуганного кролика перед удавом. Маруся выглядела в ту секунду маленькой, растолстевшей дурнушкой, покорно ждущей своей очереди на экзекуцию.
А Вера напоминала разъяренную львицу с повадками кобры, мечтающую задушить и проглотить соперников целиком. Мои неуклюжие оправдания окончательно сорвали у нее резьбу: сумка показалась слишком гуманным аргументом, раз противник еще стоит на ногах и смеет возражать, поэтому в бой пошла тяжелая немодная обувь. Снимать ботинки она явно не собиралась, яростно молотя ногами по воздуху и горько сожалея, что конечности принадлежат ей, а не штатному вышибале.
Увернувшись пару раз от увесистых подошв, удалось почувствовать, как внутри закипает холодная, неистовая ярость воина. Она Сделав пугающую гримасу и пальцами обеих рук, пришлось нанести резкий, но ювелирно дозированный отрезвляющий тычок в область ее ключиц, рявкнув: «Отойди, а то убью!» Атака захлебнулась. Единственным оправданием этой вспышки служил леденящий факт: в разгар потасовки мстительница, ткнув пальцем в огромный живот Маруси, прошипела страшные слова: «Сейчас я убью этого ублюдка!», подойдя к ней близко, с предварительными несмелыми пинками, но еще не попадая в цель.
Получив чувствительный отпор, от которого очки Веры лихо съехали на ухо, нападающая поправила оправу, мгновенно обрела олимпийское спокойствие и выдала леденящую финальную реплику: «А вот этого я тебе никогда не прощу!» Одарив нас испепеляющим взором, дама вальяжно развернулась и прошествовала к соседней скамейке, где отдыхала молодая киргизская семья, ставшая невольным зрителем этого уличного спектакля.
Около пятнадцати минут Вера с вдохновением заслуженной артистки изливала им свою душещипательную, насквозь лживую версию событий, после чего гордо удалилась, даже не обернувшись. Маруся умоляла немедленно сделать ноги с бульвара, но тревожное предчувствие подсказывало: за спиной только что разверзся омут колоссальных неприятностей. Необходимо было подойти к киргизской паре и изложить реальную картину боя, предъявив спутницу в качестве живого свидетеля.
Однако молодой глава семейства наотрез отказался слушать какие-либо доводы, безоговорочно встав на сторону «несчастной» избитой женщины, которая так убедительно рыдала о вероломном нападении. Предвзятость этого зрителя сыграла роковую роль в дальнейшей судьбе. Из-за его ложных показаний автора хроник фактически пустили по миру, вынудив за бесценок сбросить две собственные квартиры ради спасения от тюремных нар. Пять лет назад, когда Вера еще лелеяла надежду охомутать искателя, она в телефонных монологах клялась надолго упрятать мое бренное тело за решетку — и майский инцидент на бульваре стал ее триумфальным звездным часом. План мести мариновался долгие годы.
Спустя две недели, когда уличный кошмар начал понемногу стираться из памяти, на пороге квартиры материализовался участковый инспектор, вручив официальную повестку о начале тотального крушения. В заявлении Рыжковой черным по белому значилось нанесение умышленных телесных повреждений средней тяжести, что солидно подкреплялось актом судебно-медицинской экспертизы.

